Не я, не ты, не сейчас

      Неоновые огни ночного Токио за окном спальни отвлекают, мелькают как оголённые нервы на просвет — слишком ярко, слишком быстро, будто весь мир сходит с ума в танце электричества. Ты лежишь на спине, простыня сбилась к талии, и Саэ, лениво прищурившись, ведёт подушечками пальцев по шраму на твоём животе, как будто перечитывает давно забытую главу — ту, в которой ты ещё летала по гимнастическим коврам, не зная, как боль ломает тело и делает тебя совсем другой.       Он не говорит. Он вообще редко говорит. Только смотрит — бирюзовым взглядом, где, если приглядеться, мерцает океан из льда и упрямства. Он давно научился ничего не чувствовать, но в тебе — в твоей жаркой коже, в карминовых губах, в этом испанском дерзком «¿qué miras?» — ты как трещина в его стеклянной броне. Слишком настоящая. Слишком живая.       Он входит в тебя, как в шторм, без предупреждения и без обещаний. Каждый раз, как будто последний. Каждое движение — резонанс, как если бы ваши тела были настроены на одну волну, но слишком громко. Ты кусаешь его плечо, он стонет — почти беззвучно. Ты смеёшься, шепчешь что-то дерзкое, и он стискивает твои запястья, припечатывая к матрасу, как будто это единственный способ не потеряться в тебе. Ты пахнешь летом, адреналином, клубничной помадой и бедой, которую он сам к себе впустил.       Ты слишком плохая, и ты это знаешь. Он тоже знает. Знает и остаётся.       Позже, когда ночь медленно выгорает, и на стекле остаются только тусклые отблески города, он смотрит на тебя в полутьме — как будто видит впервые. Лежишь, уставшая, волосы липнут к вискам, глаза закрыты, но губы изогнуты в насмешливом полусне. Ты — не укрощённая. И это пугает. И это манит.       Он не говорил тебе, что скучает, когда тебя нет. Что злится, если ты флиртуешь с кем-то из игроков. Что вспоминает, как пахнут твои плечи под вечерним дождём, как ты однажды уснула у него в машине, прислонившись к окну, и он не тронул тебя — просто смотрел, слишком долго, слишком нежно для того, кто ничего не чувствует.       Вы встречаетесь снова, и снова, и снова. В твоей квартире, в его отельном номере, в раздевалке, когда поздно ночью там никого. И в какой-то момент между твоим «ты опять без презерватива, придурок» и его «заткнись, ты всё равно хочешь», что-то меняется. Не в словах — в тишине между ними. Как будто взгляд стал дольше. Поцелуи — мягче. Прикосновения — с оттенком чего-то, что он не хочет называть.       Вы не обсуждаете это. Просто однажды он остаётся у тебя дольше, чем на одну ночь. Однажды он говорит «мне нравится, как ты смеёшься», и ты будто проваливаешься — потому что не знаешь, как жить в отношениях, где ты больше, чем просто тело. И всё равно остаёшься.       Вы встречаетесь. Не называете это любовью. Не называете это игрой. Просто встречаетесь — ты, с растрёпанными волосами и красными ногтями, он — с вечной тенью под глазами и сердцем, которое, кажется, впервые просыпается.       Может, на три месяца. А может — на всю жизнь. Кто знает.       Но пока он лежит рядом, слушая твое дыхание, сплетающееся с гулом далёких моторов за окном, он чувствует странную лёгкость, которую не испытывал с тех пор, как стал тем самым Саэ Итоши — идеальным, хладнокровным, недосягаемым. В тебе нет обещаний, нет лжи, нет будущего, написанного чётким почерком. Только настоящее — солёное, как пот на вашей коже, и острое, как шрам на твоём животе. Он кладёт ладонь на твою талию и впервые не думает, когда уйдёт. Потому что, может быть, он наконец-то нашёл то, ради чего стоит остаться — пусть даже ненадолго.