An end to the bitter frosts

Галадриэль устала. Недели, минувшие с момента, как ей стало известно имя, данное ему когда-то эльфами, стали для неё тяжким испытанием. Халбранд понимает это. Её усталость очевидна, как и облегчение от того, что они пришли, наконец, к соглашению, условия которого он пока что принял. И потому его совсем не удивляет, с какой скоростью она проваливается в сон. Лежа на земле между ним и костром, она позволяет ему обнимать себя. Её прохладные руки в его руках, холодный нос прижат к его шее. Он осторожно поправляет на ней плащ и укутывает плотнее, и беззвучным шепотом посылает огню частицу той своей силы, что он не вложил в Кольцо, чтобы пламя горело жарко и ровно всю ночь. Пускай Олорин найдёт их — их встреча все равно неизбежна. Он не спит. Он смотрит на огонь и позволяет ему убаюкивать себя; он прижимает ее к себе и позволяет ее дыханию успокаивать себя. Всё уладилось не совсем так, как бы ему хотелось, а так, как она может сейчас принять, — и этого пока достаточно. У них ещё есть время, чтобы научиться доверять друг другу и работать вместе. Всё наладится со временем, он верит в это. Он должен верить в это. Теперь она знает, кто он и что он совершил, но все же вернулась к нему, пошла с ним на соглашение и позволяет обнимать себя этой темной ночью. Со временем она отдаст ему всю себя. Все, что ему нужно, — это заслужить ее доверие. Он сделал это однажды. Сумеет и снова. Огонь потрескивает; за его слепящим светом не видно звёзд. Воспоминания накатывают болезненно, словно крючья вонзаясь в плоть, и он вздрагивает, дышит, прижимаясь носом к её коже, к волосам: она пахнет морем, дымом от костра и звёздным светом, ясным и холодным, и, едва уловимо, белыми берегами, что он покинул когда-то давно. Он вдыхает. Он обнимает ее. Она во сне теснее прижимается к нему. Он расслабляется.

***

Он хватает ее за руку, когда утром она перекладывает вещи в своем заплечном мешке. В его руках — кинжал, что она выковала для своего брата. Которого он убил. Ее взгляд упирается в клинок, а потом в него самого, настороженный. — Это твое, — быстро говорит он, протягивая ей оружие. Медленно, словно ожидая, что он выхватит кинжал обратно, она тянется и забирает его из его ладони. Поворачивает в руках, внимательно осматривает рукоять в поисках изменений. — Вот, — показывает он, когда ее палец скользнул по витому узору, металл в которым он украл и затем починил. Она разглаживает большим пальцем переплетенные нити. — Я бы не заметила, — признает она. Он отличный кузнец. Он просто кивает. Галадриэль смотрит на него, удерживая его взгляд. — Не забирай его у меня больше, — говорит она, и он не может понять, звучит ли это как предупреждение или как приказ. Неважно. — Не стану, — отвечает он. Обещания, которые он дает ей, все множатся и множатся. О некоторых он сожалеет. Но об этом, он надеется, не пожалеет. Она чуть-чуть расслабляется и вешает кинжал на бедро, напротив того клинка, что он сделал так давно. Путешествие пешком до Пеларгира заняло бы две недели, но лодка Галадриэль все еще ждет недалеко от берега. Круглая маленькая лодка, на которой она добралась до скал, едва ли достаточно велика, чтобы выдержать их обоих, не перевернувшись, и Халбранд вплетает тонкую нить магии Кольца в её корпус — чтобы суденышко держалось ровно, пока они не доберутся до парусника. Он думал, что сделал это достаточно незаметно, но Галадриэль резко оборачивается — так резко, что почти опрокидывает их обоих в воду — в тот самый миг, когда магия покидает Эрью. — Что это было? — спрашивает она, настороженно, с подозрением в голосе. «Мы можем снова научиться доверять друг другу», — говорила она, но, видимо, одной ночи в его объятиях для этого недостаточно. Это раздражает его, но он со спокойным выражением поднимает руки в примиряющем жесте. У них есть время. — Просто немного укрепил судно, вот и все. Она смотрит на него еще мгновение — настороженность, которую он так не любит, все еще не покидает ее взгляд — но затем кивает. — Оттолкни нас, — велит она, вручая ему весло, и он покорно отталкивает их от скал и направляет вперед. Она берёт весло обратно и… гребёт, как он полагает. С лодками он знаком плохо; единственное судно, на которое он взошёл до Нуменора, закончилось крушением — его разнёс один из морских змеев Оссэ. А до того прошло бесчисленное множество веков, с тех пор как он осмелился выйти в открытые воды: Улмо — опасный враг, а последовав за Мелькором, Халбранд сделал его своим врагом. Халбранд бросает взгляд на правую руку Галадриэль, на Нэнью, Кольцо Воды, и задумывается о том, что же думает Ульмо о подобном вторжении в его владения. Галадриэль довольно быстро добирается до своей лодки. Перебраться с круглого суденышка на нее оказывается делом неловким, по крайней мере для него; она же выглядит так же грациозно, как всегда, но он справляется и по ее просьбе втягивает лодку на борт, пока она занимается таинствами подготовки парусов к плаванию. Она замирает, когда разворачивает паруса, затем качает головой и продолжает. — Что? — спрашивает он. Он хочет знать все, о чем она думает. Он всегда хочет знать, о чем она думает. — Я подумала, что, может быть, стоит отправиться в Линдон и все объяснить Гиль-Галаду, прежде чем идти в Пеларгир, — говорит она. — Но у нас слишком мало еды и воды, даже если будем рыбачить. Мысль неплохая — он обдумывал её в звёздной темноте ночи. Она рассказала ему кое-что о своём путешествии через Эриадор вчера вечером — после их поцелуя и перед тем, как уснуть у него на плече. Им нужно как можно скорее восстановить разрушенные ею союзы. Но ничего не поделать: Эделлонд, ближайшее поселение, где они могли бы пополнить припасы, в двух днях пути на восток по морю, и там, скорее всего, их попытаются схватить, а не помочь. Даже если Галадриэль отправится одна, чтобы пополнить запасы, — вопросов будет слишком много, и ей будет трудно ответить на них. Да, она искусна в обращении с мечом, умеет управлять городом, но в искусстве притворства совсем слаба. Это бесконечный источник раздражения и восхищения для него — её открытость. Раздражения — потому что её так легко читать и направлять, а ведь не каждый, кто встретится ей на пути, будет так же заботиться о её благе, как он. И восхищения — потому что… потому что ему нравится, что она не может скрыться от него — по крайней мере, в этом. — Если мы пойдем в Пеларгир, это докажет наши добрые намерения, — говорит Халбранд. — Если только Орнил не расстреляет тебя на месте, — говорит Галадриэль. Ну пусть попробует. И тогда вся его дружина вместе взятая не сможет его спасти. — Олорин удержит его руку, — отвечает вместо этого Халбранд. Галадриэль смотрит на него с сомнением — заслуженным — но говорит только: — Ветер против нас. Мне придется петь, чтобы он оставался у нас за спиной. — Позволь мне, — предлагает он. Это простая песня силы, и он так любит музыку, и ему нравится, как она смотрит на него, когда он поет: настороженная, завороженная, с широко распахнутыми глазами. Галадриэль снова колеблется, но кивает. Его песня уносит их прочь от мыса, глубже в воды Бельфаласа.

***

Три дня пути под парусом до Пеларгира. Они поют по очереди; Галадриэль вновь предупреждает его, что не обладает ни мастерством, ни талантом своего брата в искусстве песен — он не забыл этого, но обнаруживает, что её уязвимость в этой области очаровывает его почти так же, как и сам её голос. Он лёгкий и чистый, хотя переходы она иногда смазывает и не всегда держит ровный темп; её захватывает собственная музыка, и она то ускоряет ритм, увлечённая, то замедляет, задумавшись. Когда она заканчивает петь в первый раз, её щёки пылают, и она не спешит встретиться с ним взглядом. Смущение, решает он, и снова оказывается очарован. Она не зовёт себя волшебницей, но всё равно творит над ним странную магию. Но он этого не говорит. Лишь осторожно тянется рукой и касается тёплого румянца на её щеке. — Прекрасна, — говорит он, и имеет в виду и её голос, и её песню, и её саму. На мгновение, на одно чудесное мгновение, Галадриэль замирает с его пальцами на щеке, её глаза широко распахнуты. Она — прекраснейшее создание, что он когда-либо видел, и вне зависимости от того, позволит ли она ему связать себя с ней, она уже связала себя с ним — обещанием и выбором; зная, кто он, зная, что он натворил, она позволяет ему касаться себя вот так, обнимать себя во сне. Но это лишь мгновение. Потом она отворачивается, чтобы заняться чем-то связанным с парусами и узлами, и он опускает руку. Он всё равно уже выяснил, что хотел. Песнь-заклятие, что лежит поверх её кожи, не её собственная — в ней нет отголоска её ветровой магии. Она не наложила её, а значит, это сделал её брат — тот самый, что погиб в его подземельях, забрав с собой одного из его волков; брат, именем которого она преследовала его больше тысячи лет. Остаётся лишь выяснить, попросила ли она брата об этой песне или он наложил её сам, и в чем именно заключено её действие. Ответ на второе он может предположить, а вот о первом не спросит — по крайней мере, пока. Их перемирие еще слишком хрупко, чтобы выдержать разговор о Финроде Фелагунде. Но однажды она будет доверять ему настолько, что снова заговорит с ним о своей потере, о своей боли и о брате за морем. Когда-нибудь.

***

Галадриэль опускает якорь, когда солнце садится. — Иначе нас унесёт обратно в море, — объясняет она. Ага. Она раскусила его притворное безразличие и разглядела невежество под ним. — Что меня выдало? Она не делает вид, что не понимает его. — Ты не доверял курраху. Вот как это называется. — Он был маленький, — с достоинством отвечает он, — и мог перевернуться под весом двоих. — Они выдерживают и больше, — спокойно замечает она, но в её глазах сверкает насмешка. Он чуть расслабляется. Она, должно быть, чувствует с ним какую-то безопасность, раз может позволить себе смеяться над ним. Эта мысль сглаживает укол его гордости, и он улыбается ей — не может и не хочет сдерживаться. Её лицо чуть смягчается, почти незаметно, и она заканчивает с якорем, проверяет несколько узлов на парусах, убеждается, что куррах надёжно закреплён на корме, и скрывается внизу. Не найдя ничего более интересного и не желая лишать себя её общества понапрасну, он следует за ней. Парусник небольшой, как раз подходящий для управления в одиночку, полагает он, и камбуз внизу тоже маленький. Ему приходится наклониться, чтобы втиснуться внутрь — вот тебе и прославленный рост Перворожденных Илуватара — а Галадриэль смотрит на него… снова смеётся? И тут же направляется прямиком к шкафчику в дальнем углу. Тут есть и печь с небольшой трубой, выходящей наружу, и он останавливается, чтобы с интересом её рассмотреть. Умная конструкция, признаёт он охотно, но могла бы быть и лучше. Вот если бы использовать другой сплав для… — Прекрати строить планы по улучшению моей печи, — говорит Галадриэль, — и иди помоги мне. Он поворачивается к ней послушно. Она сосредоточенно вглядывается в один из шкафчиков. — Там что-то застряло, в щели у задней стенки. Видишь? Плохая работа, если в стыке такая щель, чтобы что-то могло там застрять. Он заглядывает следом. — Вижу. — Твои руки длиннее. И не только буквально, но он не станет этого говорить. Ему нравится видеть её такой — достаточно расслабленной, чтобы смеяться над ним, чтобы отдавать распоряжения, пусть даже в таких мелочах. Он не хочет тревожить её, поэтому молча протягивает руку в шкафчик. Пальцы нащупывают свёрток в вощёной бумаге. Он вытаскивает его — вяленая оленина. Молча протягивает свёрток Галадриэли, и она так же молча принимает его, ставит в конец аккуратного ряда их припасов: лембас, оленина, сушёные абрикосы и яблоки, две картофелины. Она хмурится. — Нам нужно будет порыбачить завтра. И правда нужно. Он уже устал от лембаса. Она даёт ему лепешку и свёрток с олениной, затем убирает остальное на место и ведёт его обратно на палубу — под звёздный свет. — Удивлён качеством шкафчиков, — говорит он позже, опустив слово «плохим» — не то чтобы оно было неправильным, просто… неуместным. Они лежат на спине, бок о бок, глядя на звёзды. Ей нравится так делать: её это успокаивает, и он не против. В каком-то смысле ему это нравится тоже смотреть на нечто, чего Мелькор никогда не касался и не испортил. А в каком-то — больно, словно напоминание о том, что он потерял. Но он не против. — Не совсем вина шкафчиков, — небрежно отвечает она. — На обратном пути были… небольшие неожиданности. — Не морской червь, надеюсь? Она не смеётся, как он надеялся. Вместо этого молчит так долго, что он мог бы подумать, будто она уснула, но её сине-зелёные глаза всё ещё открыты, а губы плотно сжаты. — Нет, — говорит она. — Оссэ. Воспоминания цепляются за него когтистыми, хваткими пальцами, и ему приходится бороться с ними какое-то время. Но он всё равно еще видит грязную реку у стен Утумно, Уинен — чистую, бесцветную и готовую умереть, и Оссэ, зажатого между ними. Она упоминала Оссэ прошлой ночью, вспоминает он, но тогда он отвлёкся на её слова про Аулэ, произнесённые в тот же момент. Не стоило. Галадриэль опирается на локоть, наблюдая за ним с осторожной тревогой, когда он наконец приходит в себя и смотрит в ответ. — Халбранд, — говорит она. Он думает, что это не первый раз за минуту, когда она произносит его имя. Он ненавидит, что она смотрит на него вот так — будто не может ему доверять, будто он угроза, враг… Но, быть может, на этот раз она права. Он не может понять, что именно сейчас чувствует, и не может обуздать это, как ни хотел бы. — Ты говорила с Оссэ, — говорит он, не узнавая собственного голоса. — Я забыл. — Он передал для тебя весть, — осторожно отвечает она. Он молчит. — Хочешь её услышать? Оссэ не может сказать ему ничего хорошего. Что бы он сказал? «Я был прав, а ты ошибался... Приди один к морю, и на сей раз я убью тебя по-настоящему... Ты лжец, трус и обманщик, Майрон...» — Нет, — говорит Халбранд. — Не сегодня. Галадриэль смотрит на него ещё какое-то время, но он упрямо глядит на звёзды, пока она не опускается обратно рядом с ним. — Он поднялся на борт, — говорит она спустя минуту, лёгким тоном. — И облокотился на борт корабля. Почти опрокинул его. Вот почему шкафчики в таком беспорядке. — Пожалуй, да, — рассеянно отвечает он. Да, это объясняет многое. Её рука — тонкая, мозолистая и сильная — скользит по его и переплетает их пальцы. Этот контакт словно срывает последний коготь воспоминаний, и он снова может дышать. Её рука очень прохладная, очень хрупкая, несмотря на свою силу, и он держит её осторожно. Он не хочет причинить ей боль — он обещал ей, что она в безопасности рядом с ним, в безопасности от его жестокости, угроз и его силы. Он не предаст её на следующий же день после заключения их союза. Он закрывает глаза под звёздами Варды и вдыхает полной грудью.

***

На третий день они достигли Андуина. Пройдя мимо острова Толфалас и выйдя в устье, Галадриэль убрала паруса и бросила якорь. Он вопросительно приподнимает бровь. Её челюсть чуть напряглась, ноги слегка разошлись в стороны, словно она готовилась к бою; она всегда так делает, когда собирается сказать что-то, что, по её мнению, ему не понравится. — Думаю, нам стоит предупредить Гэндальфа о нашем прибытии, — решительно она. Так вот как теперь называет себя Олорин. Халбранд приподнял вторую бровь, молча приглашая к объяснению. — Я бы предупредила Бронвин и Орнила, если бы могла, — сказала она, — но я не уверена, что смогу связаться с ними так же, как… с одним из Майар. Мы должны дать им право выбора. — А если они решат не принимать нас? У них нет достаточно припасов, чтобы спокойно двигаться дальше; им потребуется запросить немного из Пеларгира независимо от того, примет ли их город обратно. Один шанс, предупреждала его Бронвин, только один. Он не сомневался, что этот шанс был упущен в тот миг, когда он ушёл вместе с Галадриэль. — Меня примут, — уверенно сказала Галадриэль. — Ты можешь остаться на корабле, если они не примут тебя. Он недоверчиво оглядел палубу. — Просто ничего не трогай, и всё будет хорошо, — сказала она с оттенком нетерпения в голосе. — Договорились? — Как скажешь. Она кивнула, отвязала куррах, осторожно спустила его за борт и сама спустилась следом с веслом, прикреплённым за спиной. — Ничего не трогай, — напомнила она и уплыла.

***

Звук странно расходится над водой, но устье преданно хранит её тайну — чего он, пожалуй, и должен был ожидать, учитывая, что за Кольцо у неё на руке. Стоя к нему спиной, она склоняется над бортом лодки, и волосы её разливаются по плечам серебристым золотом. Он слышит её голос, но едва-едва: ни одно слово не доносится до него через воду. Но он всё равно смотрит и ждёт. Через полчаса она выпрямилась, но ещё долго не двигалась, прежде чем направить куррах обратно к нему. Он помог ей подняться и вытащить куррах на борт; она занялась закреплением его на корме парусника (он уже начинал разбираться) и всё это время молчала, лицо её было напряжённым. Он ждал. Она закончила последние узлы и застёжки, села на корточки, не глядя на него. — Гиль-Галад отправил в Пеларгир ещё солдат, — наконец сказала она. — Элронд говорил, что он это сделает. Они прибыли с приказом защищать город от тебя. Тогда эльфам повезло, что он не желает Пеларгиру зла. Иначе все бы они погибли, пытаясь выполнить этот приказ. Когда он снова взглянул на неё, её глаза были прищурены, проницательны, изучающие. Но не его лицо она разглядывала, а бок — там, где туника скрывала шрам от раны, полученной после битвы при Тирхараде. Она пыталась понять, насколько он силён, насколько опасен. Это читалось в её взгляде; ему даже не нужно было касаться её разума, чтобы знать это. — Скажи мне, — мягко и увещевающе произнёс он. Её ресницы дрогнули, глаза снова насторожённо встретившись с его. — Сказать что? Скажи мне, что ты думаешь. Скажи, что ты планируешь предать меня. — Скажи мне, что еще сказал Олорин. Она вздохнула и поднялась на ноги. — Он хочет поговорить с тобой. Но он не может гарантировать тебе приём в Пеларгире; он сказал, что это будет зависеть от Бронвин, и что он предупредит её о нашем прибытии. Значит, Олорин не взял командование на себя. Это и не в его стиле — по крайней мере, не в том стиле, в котором Халбранд знал его в Валиноре многие века назад — но он всё же сомневался. Хорошо. Пеларгир — скорее город Бронвин, чем чей-либо ещё. Её город, её народ. Хорошо, что Олорин это признаёт, хотя Халбранд и хотел бы иметь ещё одну причину оправдать свою неприязнь к нему. — Он сказал, что хочет поговорить со мной наедине, когда мы прибудем, — продолжила Галадриэль. — Думаю, он сомневался, что мы уже говорим наедине. Я объясню ему наше соглашение. Мне нужно будет встретиться с Орнилом и капитаном нового отряда, пока я там. А тебе придётся уладить дела с Бронвин и Арондиром. — Сомневаюсь, что там есть что улаживать, — сказал Халбранд. — Она дала мне всего один шанс; уверен, что, по её мнению, я его нарушил, когда ушёл с тобой. Галадриэль бросила на него кислый взгляд. — Ты тоже изменилась тогда, — твёрдо сказал он. — Шанс, что ты дала мне, исчез в миг, когда Олорин назвал моё имя. Наш уход... — Не вздумай, — резко перебила его она, и в её глазах вспыхнул настоящий гнев. — Не подменивай понятия. Мы не «ушли», ты похитил меня. Он стиснул челюсти. — Какая разница? Всё кончено, сейчас всё сложилось хорошо... — Потому что если ты не признаешь ответственность за содеянное, то не возьмёшь и ответственность и за свои будущие действия. И если я не могу доверять тебе, что ты не соврёшь мне о том, что делаешь, я не могу доверять тебе ни в чем. Это несправедливо. — Я же сказал, что не буду лгать тебе. — Докажи, — сказала она бескомпромиссно. — Докажи, — сказала она бескомпромиссно. Она разорвёт их шаткий мир ради этого, понял он. Это так важно для неё — хорошо, он может понять, почему это так важно. Ему не по нраву вспоминать то, что она не может ему простить — например, Фелагунда, — но он понимает, почему она так яростно оберегает правду Он вдохнул. — Я похитил тебя, — ровно сказал он. — Держал тебя без сознания, пока не счёл, что мы достаточно далеко в диких землях, чтобы ты не смогла от меня сбежать. Я держал тебя связанной. Её щёки были белы, как снег, но глаза над ними горели гневом. — Прости, — добавил он. Он представлял себе, как она потребует извинений, и представлял себе, насколько горькими будут эти извинения на вкус, но, если они купят ему её дружбу, её верность, её любовь, он принесет их. Но извиняться за это он не планировал, и она наверняка это знает. — Да что ты! — воскликнула она. — И за что же ты извиняешься? Он поднял подбородок. — Прости за мой ревизионизм. Я больше так не поступлю. — И всё? — Она казалась поражённой. — Я не буду тебе лгать, Галадриэль, — сказал он. Ему не было жаль, что он похитил её, удерживал без сознания и связал ей руки — по крайней мере не в том смысле, в котором она бы хотела. В тех обстоятельствах у него не было иного выбора, иной возможности, и ничего другого он не мог сделать, не потеряв её наверняка. — Я сожалею о том, как всё сложилось. Сожалею, что причинил тебе боль. Но я не жалею о том, что сделал. Её глаза пылали, словно звёздный огонь. Воистину, она была удивительно прекрасна в гневе. Удивительно прекрасна всегда, но особенно в гневе. Он мог бы смотреть на неё целую эпоху и всё равно остаться зачарованным её красотой, её упрямством, её праведностью, её гневом. — Спускайся вниз, — сказала она дрожащим голосом. — Не хочу тебя видеть. Но и не отвела взгляд. Он просто кивнул и спустился в камбуз. Видимо, она сообщит ему, когда они прибудут в Пеларгир. Пока что у него есть шкафчик, который нужно починить.

***

Лестница, ведущая с палубы в камбуз, освещалась только лунным светом, когда корабль резко качнулся на якоре. А затем исчез и этот свет — Галадриэль заслонила собой луну, встав у вершины лестницы. — Оставайся здесь, — сказала она. В её голосе всё ещё слышался гнев, хотя она старательно его сдерживала. — На стенах солдаты, готовые стрелять по любому, кто шевельнется. По крайней мере, она не хочет его смерти. — Олорин снаружи? Она кивнула. — Сначала я поговорю с ним и с Бронвин и потом вернусь, когда они будут готовы поговорить с тобой. Не выходи наверх и не используй Кольцо. Он, скорее всего, почувствует это, а я сомневаюсь, что он настроен к тебе с чем-то иным, кроме подозрения. Она начала уходить, и он поспешно сказал: — Спасибо. Но она замерла и посмотрела на него долгим взглядом, прежде чем исчезнуть. Он слышал её удаляющиеся лёгкие шаги вблизи борта, затем стук сапог по камню набережной, и затем — только плеск реки о борт судна. Он не любил оставаться один. Не любил сидеть без дела. Её предупреждение о магии было справедливым, но его раздражало сидеть в темноте, удерживать мысли в настоящем и просто ждать. Эрья заманчиво сверкала на его пальце, но он отвёл взгляд и заметил печь. Он не мог переделать её, но мог обдумать, как можно её улучшить. Два часа он тщательно изучал печь, не разбирая её — шансы задержаться в Пеларгире дольше дня были ничтожны, а уж тем более попасть обратно в кузницу. Тогда он услышал приближающиеся шаги по набережной. Много шагов — достаточно, чтобы создать столько шума; так что если Галадриэль среди них, она не одна. Возможно, их было с десяток. Олорин наверняка среди них, и он не удивился бы увидеть также Бронвин, Арондира и Орнила. Остальные, вероятно, охранники или солдаты Гиль-Галада. Хорошо, если новый отряд окажется не таким бесполезным, как предыдущий. Раздались одинокие шаги на палубе, и он беззвучно закрыл печь, обернулся и увидел Галадриэль на лестнице. В темноте её глаза сияли светом Двух Древ, столь характерным для изгнанных нолдор. Он был заворожён этим светом, когда впервые увидел его в глазах нолдор. Он... Неважно, что он тогда сделал. Он всё ещё заворожён. — Гэндальф хочет поговорить с тобой, — сказала Галадриэль. — Он поднимется на борт, если ты выйдешь наверх. Чтобы лучники могли стрелять, если он попытается что-то учудить, наверное. — Конечно, — сказал он и последовал за ней в ночь. Луна убывала, но была всё ещё полной, а звёзды ярко сияли на небе. Галадриэль подошла к борту и помогла Олорину — это не мог быть никто другой — подняться на судно. Затем она повернулась, словно собиралась уйти. — Останешься? — поспешно позвал Халбранд, прежде чем она успела опереться о борт. Она замялась и посмотрела то на него, то на Олорина. Тот выразительно наклонил голову, мол, решай сама. — Пожалуйста, останься, — говорит Халбранд, и не упускает того, каким резким взглядом пронизывают его синие глаза Олорина. Думай, что хочешь об этом, Олорин, — думает он. — Очень хорошо, — наконец говорит Галадриэль и поворачивается, чтобы держать обоих в поле зрения. Тогда Халбранд полностью переключает внимание на Олорина. Олорин очень серый. Он скрыл свою майарскую сущность под обликом старика с седыми волосами и бородой, одетого в помятые и запачканные дорожной пылью серые одежды. В его глазах и в линии рта скрыта присущая ему доброта, но она затмевалась мрачным, строгим выражением. — Майрон, — наконец говорит Олорин, видимо, завершив свою собственную оценку. — Я больше не отвечаю на это имя, — твердо говорит Халбранд. — Я слышал! — говорит Олорин. — Похоже, на этом побережье все собирают имена. Но редко кто сам добавляет новое имя в свою коллекцию. — Галадриэль выбрала своё сама, — отвечает Халбранд. Озорная серая бровь поднимается. — Значит, я должен полагать, что ты выбрал свое имя подражая ей? — Полагай, что хочешь. Но теперь я отвечаю на имя «Халбранд». — Новое имя для новой эпохи и нового начала... — Олорин пристально рассматривает его, потом почти мягко говорит, — Оставить прошлое позади не так просто, Халбранд. — Поверь мне, — отвечает Халбранд, — я это отлично знаю. Олорин взглядом касается Галадриэль, которая настороженно наблюдает за ними. — Должно быть, так, — говорит он, — раз ты выбрал такую спутницу. Халбранд напрягается. — Давай говорить откровенно. Чего ты хочешь? — Все очень просто, на самом деле, — говорит Олорин. — Я хочу удостовериться, что ты не причинишь Средиземью и его народам вреда. Командир Галадриэль говорит, что ты согласился на условия, которые она поставила, чтобы ограничить твои амбиции, но... — Ты сомневаешься в ней? — требует Халбранд. Он не удивлен, но это не умаляет его негодования. Галадриэль сверкает на него глазами. — Мне трудно поверить, — говорит Олорин спокойно и невозмутимо, — что ты так легко сдался. Ты можешь выбирать себе любые имена, но даже через море мы знали, как тебя называли в Белерианде. — Меня называли множеством имен. Придется быть более конкретным, — отвечает Халбранд. — «Обманщик», — говорит Олорин. Ну естественно. — И ты хочешь знать, обманываю ли я ее сейчас? Олорин пожимает плечами — как всегда красноречив в скупости жеста. — Ты все равно бы мне не поверил, если бы я это отрицал, — говорит Халбранд, чувствуя, как его терпение истощается. — Ты не поверишь ни одному слову, что я скажу. — Я готов поверить некоторым твоим словам, — говорит Олорин. — Ситуация сложная. Ты похитил командира Галадриэль, вместо того, чтобы встретиться со мной. Ты вернулся через три недели вместе с ней, на лодке, данной ей Лордом серых гаваней в Митлонде в помощь против тебя. Трудно понять, чему здесь верить и чему доверять. — Так ты все-таки сомневаешься в ней, — обвиняет Халбранд. — В данный момент я сомневаюсь во многом, — отвечает Олорин, и поворачивается к Галадриэли, добавляя, — Прошу прощения, миледи. — Прощаю, — отвечает Галадриэль, оставаясь внешне спокойной. Для неё все эти размышления не впервые — разумеется, нет. Олорин, должно быть, уже высказал ей свои сомнения — утром, когда они говорили у реки, и снова, когда она сошла на берег этим вечером. Но в её плечах затаилось напряжение — знак того, что она не осталась невосприимчивой к чужим сомнениям. Олорин снова поворачивается к Халбранду. — Командир Галадриэль говорит, что ты решил занять место Вала в Средиземье? — спрашивает он. — Что стало с этим стремлением? Я не припоминаю, чтобы ты когда-либо был способен умерить свои амбиции. Халбранд улыбается. — Кто сказал, что я их умерил? За спиной у Олорина Галадриэль перехватывает его взгляд — глаза её устремлены прямо на него. Он понимает: она тоже ждёт ответа. Олорин, видимо, задал ей тот же вопрос, и она не смогла удовлетворить ответом ни себя, ни его. Значит, лучше говорить осторожно, но честно. — Цена за то, чтобы пойти по этому пути, была мне ясно обозначена. И она не та, которую я был готов заплатить. Олорин поглядывает на Галадриэль, затем снова на Халбранда. — Ты хочешь сказать, что принял ограничение своих амбиций ради спутницы? — Его недоверие почти осязаемо. Он снова поворачивается к Галадриэли. — Я не хочу оскорбить, миледи... — Я не оскорблена, — говорит Галадриэль, но ее плечи расслабляются, хоть и немного. — Я прошел через все эпохи мира с теми, кто не разделял моих целей или кому я не мог доверять, — твердо говорит Халбранд. — Я хорошо узнал ценность настоящего партнера, и Галадриэль согласилась быть им, если я выполню ее условия. Я не подвергну нашу договоренность опасности. — Твоя верность, — говорит Олорин, — исторически была весьма изменчивой. Опасность. Халбранд сохраняет ту же непринуждённую позу, что и в момент, когда Олорин впервые ступил на борт, но продлится недолго, если не прервать такой ход расспросов. — Неужели ты можешь возражать против Галадриэль? — бросает он. — Меня беспокоит не столько она, сколько цикличная модель поведения, — говорит Олорин. — Я учусь быть новым. Создавать новые модели, — отвечает Халбранд. — А что ты сделаешь, если они не совпадут с тем, каким ты их видел? Если реальность разойдётся с твоим замыслом? — Что ты на самом деле спрашиваешь? Олорин тяжело вздыхает. — Я спрашиваю, — говорит он, — в безопасности ли она от тебя, когда всё не пойдет так, как ты надеешься. — Я дал ей слово, что она будет в безопасности. И я его сдержу. — Она не всегда была в безопасности от тебя, — настаивает Олорин. Халбранд едва сдерживает дрожь. Снова он видит Галадриэль без сознания в лесах у Пороса и в клинике Маллора, не реагирующую на него даже в мыслях; Галадриэль, погруженную в сон его же руками, переброшенную через спину Луинэ на пути из Пеларгира; синяки на ее запястьях от веревки, которой он связывал ее; ее крик «ты все еще меня ранишь», не затянувшуюся и все еще кровоточащую сквозь века рану от смерти ее брата. — Она в безопасности от меня сейчас, — обещает Халбранд. Олорин задумчиво похмыкивает, а затем говорит: — Останься на своем корабле сегодня ночью. Тебя будут охранять, и, хотя я знаю, что ты мог бы легко избавиться от стражи, знай, что это не поможет твоему делу. Я вернусь с наместником утром. Халбранд напряженно кивает. Олорин с уважением наклоняет голову в сторону Галадриэли и затем сходит с борта, оставляя Халбранда и Галадриэль снова вдвоём.

***

Галадриэль ведёт его обратно вниз, в каюту за лестницей, оборудованную скромным матрасом, едва ли достаточно широким для двоих. — Не нравится мне мысль, что они будут наблюдать за нами всю ночь, — тихо говорит она. Ему тоже не нравится — и дело вовсе не в нацеленных на них стрелах. Он может поймать стрелу на лету. А вот помешать чьему-то мелочному любопытству он не сможет — не рискуя тем, чем не хочет рисковать. Следуя её примеру, он стягивает сапоги, вешает плащ и ждёт её на матрасе. Почему они до сих пор спали на палубе, прикрытые лишь плащами, укрываясь от зимнего холода, ему неясно — особенно когда здесь есть вполне приличная каюта с вполне хорошим матрасом и замечательными шерстяными одеялами, которыми они могли бы воспользоваться. Но, впрочем, эльфы всегда странно относились к звёздам, а Галадриэль любит смотреть на них перед сном. Даже в Мордоре она искала звёзды перед тем, как закрыть глаза. Когда-нибудь, думает он, беззвучно обещая ей, когда-нибудь она снова увидит звёзды на той земле. Она устраивается на матрасе рядом с ним, свернувшись калачиком; он ложится лицом к ней. — Как думаешь, как всё прошло? — тихо спрашивает она. Её рука поднимается и нерешительно застывает между ними. Он берёт её руку и прижимает к себе, к своему сердцу. — Это я должен задавать тебе этот вопрос, — говорит он. — Кто стал наместником? — Бронвин, — её пальцы сжимаются в его рубашке, зацепившись за ткань огрубевшей кожей. — Хорошо, — он проводит тыльной стороной пальцев по её щеке, и она поднимает взгляд, встречая его глаза. — Галадриэль, — произносит он. У неё прекрасное имя; он никогда не устаёт повторять его, не в последнюю очередь потому, что она всегда смотрит на него, когда он это делает. Её глаза опускаются к его губам и быстро отводятся в сторону. Она хочет поцеловать его. Эта мысль разливает по его жилам жаркий огонь. Он осмеливается придвинуться ближе, и она смотрит на него — и не отстраняется. — Галадриэль, — тихо говорит он. — Ты всё ещё злишься на меня? — Думаю, часть меня всегда будет злиться на тебя, — признаётся она. — Ты слишком сильно затрудняешь мои попытки отпустить эту злость. — Держи её, если она тебе помогает, — он знает, что удерживание гнева помогло ему выжить; но он не хочет быть для неё просто тем, что помогает выжить. Он хочет, чтобы она расцвела, хочет стать причиной, по которой она расцветёт. — Ты можешь взять от меня всё, что пожелаешь, — говорит он. — Всё, что угодно: всё твоё. Но я не буду лгать тебе, Галадриэль. Она выдыхает неровно и поднимает ладонь с его груди к его щеке, кончиками пальцев очерчивая скулы, затем осторожно проводит по его коротко подстриженной бороде. Её прикосновения такие мягкие. Она потратила более тысячи лет, охотясь за ним, желая его смерти; но теперь, когда она касается его, в этом столько нежности и заботы. Это каждый раз ошеломляет его. Осторожно он тянется к ней тоже — проводит рукой по её рёбрам к бедру, зачарованный тем, как под его ладонью вздрагивает мускул. Он держит её там, осмелев, и она вздрагивает под его рукой, но не возражает, не отстраняется, не отводит его ладонь. Он шепчет её имя. В его южном акценте согласные смягчаются, гласные растягиваются. Он был первым, кто сказал её имя так, ни один эльф так не смог бы. Она снова вздрагивает и прижимается к нему ближе. Он мог бы поцеловать её. Она так близко; её лицо повернуто к нему, а глаза темны, если не считать отражённого в них света Двух Дерев. Но он сдерживает себя, остаётся неподвижным. — Ты собираешься поцеловать меня, Галадриэль? — шепчет он. Она наклоняет голову ровно настолько, насколько позволяет подушка. — Ты хочешь поцелуев? Дразнит. Он хочет всего. Он всегда хочет от неё всего. — Твоих? Всегда. Она просто смотрит на него мгновение, затем преодолевает последние несколько дюймов и целует его мягко, её ладонь всё ещё лежит на его щеке, словно удерживая его на месте; её другая рука сжимает его тунику, притягивая ближе. Она всегда колеблется, когда они вот так близко — всегда разрывается между тем, чтобы притянуть его ближе, и тем, чтобы оттолкнуть прочь; и он всегда настаивает, если она даёт ему хоть малейшую возможность, даже если эта возможность — лишь её нерешительность. Но сейчас она не отталкивает его. С тех пор как они поцеловались впервые — в том сне, когда она плыла в Валинор, — она не пыталась оттолкнуть его. Ещё рано праздновать победу, но он всё равно хочет торжествовать. Он приоткрывает рот, чтобы поцеловать её глубже, и она прижимается ближе, издав довольный звук где-то в горле — что-то вроде хмыканья, что-то вроде вздоха; он перекатывается на спину, и она следует за ним, приподнимаясь, её волосы золотым водопадом ниспадают вокруг них. Ей нравится, когда он гладит её волосы; он собирает их, отводя с её лица, и ласково поддерживает её затылок. Затем Галадриэль отстраняется: не настолько, чтобы его рука соскользнула с её волос, но достаточно, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты делал это раньше? — тихо спрашивает она. Ответ на этот вопрос непрост. Он даёт ей простой. — Не так. Она хмурится, и он замечает в её глазах проблеск подозрения, но она не спрашивает. "Я приму, что есть вещи, которые ты пока не хочешь мне рассказывать, и позволю тебе выбрать, когда их рассказать," — таковы были их условия. Он ждёт, задаваясь вопросом, вспомнит ли она об этом сейчас. Она не спрашивает. — Ты скажешь мне, — говорит она тихо, — если... — Она умолкает и садится, сложив колени под собой, и его рука соскальзывает с её волос. Ему не нравится не прикасаться к ней. Она светла и тепла, и непреклонна, как солнечный свет: тьма не сможет коснуться его, если он коснётся её. Он тянется к ней и касается кончиком пальца тыльной стороны её ладони. Её кожа там мягкая и тёплая, гладкая, как шёлк. Она смотрит на их руки, затем переворачивает ладонь и берёт его за руку крепче. — В горах, — говорит она. — Ты сказал, что никогда не причинишь мне вреда своими руками. Сказал, что я всегда могу отвергнуть твоё прикосновение, и ты не станешь обижаться. — … Сказал, — медленно соглашается он. Дал ли он ей повод в этом усомниться? Его желудок сжимается от тревоги. Но она всё ещё держит его за руку. — Я бы тоже не стала тебя упрекать, — говорит она и смотрит на их сцепленные пальцы. — Я не хочу причинять тебе боль этим. — Галадриэль, — произносит он. Он не знает, что ещё сказать. Ему и в голову не приходило думать об этом так. Она свирепа, она смертоносна, но жестокостью не отличается. Не так, как он был жесток; не так, как жестоки были с ним. Улыбка трогает уголок его губ. — Моя охотница, мой враг. Мой свет. Как ты хочешь причинить мне боль? Она вскидывает глаза, широко распахнув их, затем заливается румянцем, поворачиваясь, словно язык пламени, чтобы лечь на спину рядом с ним. Некоторые вещи проще сказать, когда не видишь того, кому их говоришь; он это хорошо знает. Но она всё равно держит его за руку, Эрья тепла от воспоминания о пожаре, её пальцы переплетены с его. — Большую часть времени я не хочу причинять тебе боль, — наконец говорит она. — А иногда? — Иногда, — говорит Галадриэль, — невозможно забыть всё то, что ты мне сделал. Он кивает. — Но, похоже, ты не уверена. Она фыркает. — Ты причинил мне боль сильнее, чем кто-либо в этом мире, — говорит она. — И всё же ты дорог мне. Я хочу... хочу целовать тебя. Такой вражде не место между любовниками, но ты есть ты, а я... не знаю, как отпустить прошлое. Он обдумывает её слова, его большой палец медленно скользит по её ладони, холодный камень адаманта Нэньи ощущается между их руками. — Ты пытаешься защитить себя от новой боли, — наконец говорит он. — Дело не только в защите. Он ждёт. Она выдыхает. — Часть меня ненавидит тебя. Он пожимает плечами, вдавливаясь в матрас. — Ненависть может защищать. Но каковы бы ни были твои причины... Я могу вынести твою ненависть, Галадриэль. Я могу вынести твою вражду. — Он хочет от неё большего, но примет и это, если только это она готова ему дать. — Ты не сможешь навредить мне так, как могла бы эльфу. Причини мне боль, если тебе станет легче. Ты не оставишь неизгладимых ран. Она молчит, её лицо, насколько он может разглядеть, полно тревоги. Затем она поворачивается к нему, протягивает руку через его грудь, кладёт ладонь на шрам от раны, полученной в Тирхараде, скрытый под рубашкой. — Ты не неуязвим, — шепчет она. Он гладит её волосы и молчит. В конце концов её дыхание выравнивается, и она засыпает, прижавшись к нему. В конце концов засыпает и он.

***

Галадриэль нет рядом, когда он проснулся. Паника сковала его на мгновение — её нет, он один, она оставила его, и это хуже, чем когда она сбежала в горах, потому что теперь она сделала это, пока он спал, когда он доверял ей, когда он думал, что в безопасности... Потолок скрипит едва слышно над его головой, и он слышит лёгкие шаги эльфийских ног; и он снова может дышать. Она дала ему обещание; она дала ему своё слово; она связала себя с ним, и даже если сделала это, чтобы уберечь Средиземье от его амбиций — наверняка так она говорит себе — она всё равно сделала это. Она сдержит свои обещания, пока он держит свои. "Я не отвернусь от тебя, если ты не отвернёшься от меня первым," — сказала она по дороге в Пеларгир несколько месяцев назад, хоть и не знала тогда всей правды. Теперь она знает всё, и её слово всё равно остаётся истинным. Шаги на лестнице мягкие, как шёпот. Сквозь дверной проём льётся слабый серый свет, размывая её очертания, делая её похожей на видение, призрачной и сияющей. — Галадриэль, — рвано произносит он, его голос охрипший, потрескавшийся. Она хмурится и подходит ближе, и тени в каюте, кажется, отступают от неё. — Ты в порядке? Он садится, и она осторожно касается его лица кончиками пальцев. Как всегда, её прикосновение возвращает ему почву под ногами, успокаивает, оберегает. Он склоняет голову к её груди, чувствует биение её сердца под рёбрами, как её диафрагма поднимается и опускается под его щекой. Его руки сжимаются на спине её туники, прижимая её ближе, и она не сопротивляется. Её пальцы перебирают его волосы, мягко массируют кожу головы. Это... он не знает, как описать это чувство, но, если для неё это ощущается так же, теперь он понимает, почему ей это нравится. — Ты в порядке? — снова спрашивает она, тихо, уткнувшись губами в макушку его головы. Он вздрагивает. — Вполне, — отвечает он и поднимает голову, чтобы взглянуть на неё — на её прекрасные глаза, освещённые светом Древ, на обеспокоенную складку между её бровей. Она ему не верит. Он это видит. Но она не настаивает. — Когда я поднялась, они отправили гонца за завтраком. Он скоро будет. Он кивает. Завтрак, а потом Олорин, Бронвин и все прочие. Может, повезет, и ему не придется иметь дело с Орнилом. Но в его долгой и ужасной жизни ему повезло лишь однажды — когда Галадриэль появилась возле его плота посреди Разделяющих Морей. На удачу полагаться нельзя. Он следует за ней на главную палубу после того, как оделся, и завтрак — а также солдат, что его принес — уже ждут их. Вардильмэ смотрит на него, ее узкое лицо совершенно бесстрастно. — Привет, — решается он. Ее лицо не меняется. Затем она переводит взгляд на Галадриэль и протягивает ей сумку. — Завтрак, — говорит она, и голос ее так же пуст, как и выражение лица. — Хлеб, сыр. Есть банка с медом. Немного сушеной кураги. Свежая вода. Галадриэль достает флягу из сумки и смотрит на нее. — Благодарю, — говорит она. Вардильмэ кивает, почти резко, и бросает на него косой взгляд: настороженный, недоверчивый. Это его не удивляет, но все равно разочарование пронзает, как стрела. Она была единственной из отряда Орнила, кто ему действительно нравился, и единственной, кто, казалось, был искренне готов дать ему шанс доказать себя — или, по крайней мере, воздержаться от предрассудков. Получается, что в ее глазах он уже доказал себя — но не в свою пользу. — Вот, — говорит Галадриэль, протягивая ему сумку. Она садится, скрестив ноги на палубе, и мажет мед на хлеб с козьим сыром, а Халбранд смотрит на нее и на Вардильмэ и приходит к выводу. — Я пойду к носу поем, — тихо говорит он Галадриэль. — Вы сможете поговорить. — Благодарю за разрешение, — холодно отвечает Вардильмэ. — Я не это имел в виду, — огрызается он и удаляется, чтобы предаться мрачным мыслям у носа корабля. Хлеб свежий и еще теплый, козий сыр нежный, а мед засахарился, но остается сладким. Он слышит тихий шепот разговора Галадриэли и Вардильмэ, но, чтобы расслышать слова, ему пришлось бы напрячь слух. Не стоит. Он хотел поступить по-доброму и предоставить им уединение, и если Вардильмэ осудила его несправедливо, то пусть. Он просто докажет ей обратное — назло ей. Ему приходит в голову, что она могла быть столь резкой как раз для того, чтобы он, обиженный, уважил их право на уединение. Она всегда была самой умной в отряде Орнила. Подслушивать не стоит. Это как раз то, что Галадриэль почти наверняка сочла бы злоупотреблением его власти над ней. Он не собирается нарушать их договор — особенно спустя всего четыре дня, и уж тем более из-за такой мелочи. Если когда-нибудь и настанет время нарушить условия Галадриэли, это будет ради большей выгоды. Не стоит. И он не делает этого. Он просто облокачивается на нос корабля и ест свой завтрак. Прошло уже несколько недель с тех пор, как он ел свежий хлеб, козий сыр и мед. Лембас неплох, и, конечно, есть гораздо худшие сухари (не говоря уж о том, что едят орки в походах), но от него устаешь, когда неделями не ешь ничего другого. На другом конце лодки раздается третий голос, и он узнает этот тембр. Так что неудивительно, когда шаги в сапогах приближаются, и Олорин облокачивается локтями на нос рядом с ним. — Доброе утро, — мягко говорит Олорин. Халбранд не в настроении для добрых утр. — Если тебе так кажется. Олорин хмыкает. — Знаешь, после того как ты похитил Галадриэль и сбежал, а я рассказал Бронвин, Арондиру и Орнилу о том, кто ты и что ты творил, Бронвин рассказала мне, каким добрым ты был с ее народом. Каким ответственным. Каким вежливым. — Он бросает на Халбранда косой взгляд. — Как быстро эта вежливость исчезает. — Я вполне могу быть вежливым, когда захочу, — холодно говорит Халбранд. — То, что я не веду себя вежливо с тобой — тем, кто разрушил то, что я построил, и чуть не лишил меня Галадриэли, рассказав ей то, должен был сказать именно я, — не значит, что я не способен на это. — Просто я этого не заслуживаю? — с сухой усмешкой уточняет Олорин. Халбранд не удостаивает его ответом. — Что ж, — говорит Олорин, — по крайней мере, на один вопрос у меня теперь есть ответ. — И на какой же? — Если бы ты пытался меня обмануть, ты был бы со мной вежлив. Халбранд испытывает глухую, яростную ненависть от того, что он прав. — Я вежлив с Галадриэль, и я не пытаюсь ее обмануть. — Похищение нынче считается вежливостью? Я, видно, так долго был в пути, что упустил момент, когда это решили. Халбранд оборачивается к нему. — Это не твое дело, Олорин. Это между мной и Галадриэль. — Мое дело, как ты выразился, это благополучие народов Средиземья, — спокойно отвечает Олорин, и его голубые глаза пронзительно смотрят в глаза Халбранду. — Она принадлежит этим народам. Ее благополучие, следовательно, мое дело. — Галадриэль не нуждается в твоей защите, — сказал Халбранд. — И она не поблагодарит тебя за снисхождение. —Я не позволю тебе изолировать её, — голос Олорина твёрд, как горная порода. — Я не позволю тебе извратить её. — Я не стремлюсь извратить её, — резко ответил Халбранд. — Я дал ей обещание: она в безопасности от меня, она в безопасности со мной. Я не стремлюсь изменить её. И я не нарушаю обещаний, раз уж их даю. Олорин смотрел на него, и во взгляде его появилось нечто почти... скорбное. Невозможно было вдруг не вспомнить, что Олорин был учеником Ниэнны, как когда-то и Халбранд был учеником Аулэ. — Что? — спросил Халбранд. — Я просто подумал, — сказал Олорин, — о том, как многое могло бы сложиться иначе, если бы ты однажды нарушил своё обещание. Он имеет в виду... должно быть, он имеет в виду Мелькора. Халбранд быстро отвернулся, чтобы скрыть выражение лица. — Ты говоришь о вещах, в которых не разбираешься, седобородый, — холодно сказал он. — Возможно, — признал Олорин. — Но, думаю, я понимаю больше, чем тебе хотелось бы верить. Халбранд... Халбранд может припомнить множество вещей похуже — дар, доставшийся ему за долгую службу Мелькору, — но это вовсе не значит, что сама мысль о том, что кто-то может хоть как-то понять то, что было между ним и Мелькором, или даже просто взглянуть на их отношения — не причиняет ему мучений. Он не хотел, чтобы его видели таким — ни Олорин, ни кто-либо ещё. Он не хотел, чтобы даже Галадриэль видела какую-либо часть его связи с Мелькором. Но если уж кому-то придётся это увидеть, пусть это будет она. Но лучше бы это осталось незримым. — Халбранд, — сказал Олорин, и в его голосе, на лице его было сострадание. — Позволь мне помочь тебе. — Ты здесь, чтобы помочь Средиземью против меня, — горько сказал Халбранд. — Возможно, Галадриэль права, — сказал Олорин. — Быть может, лучший способ защитить Средиземье — это помочь тебе. — Ты сам в это не веришь, и я не хочу твоей помощи в любом случае. В воздухе повисло особое напряжение, знакомое Халбранду как верный знак, что Олорин раздражён. Но всё, что сказал Олорин, было: —Выбирай своих врагов с умом, Халбранд. Пойдём — меня послали за вами, чтобы отвести вас к Наместнику. —Веди, — сказал Халбранд, но он был уверен, что знает, куда они направляются. И действительно, Олорин повёл их в зал в центре города, через каналы и по улицам, которые они с таким трудом чинили прошлым летом. Они с Галадриэль говорили о лёгких, незначительных вещах — о том, чем занимался Олорин с момента прибытия, о том, как зимние посевы покрыли поля, о том, как поживали южане в её отсутствие. Она осторожно не сообщала ничего о собственном времени вдали, но, видимо, в этом не было необходимости: часы, проведённые ею наедине с Олорином прошлой ночью, наверняка покрыли эту тему в достаточной мере. Халбранд шёл молча позади них. Вардильмэ и дюжина эльфийских воинов, лишь некоторых из которых он узнал, замыкали процессию. Всё это очень напоминало конвоирование пленника. Единственное, чего не хватало — это цепей. Южане проходили мимо или останавливались, чтобы посмотреть на них, но не было той радости, что сопровождала его прибытие в Пеларгир в прошлый раз, не было облегчения; всё, что было — это страх, подозрение и недоверие. Без исключения все они держались на расстоянии, следя за ним настороженными взглядами. По мнению Халбранда, они могли бы и скорее добраться до зала. Олорин провёл его и Галадриэль в зал и в западную комнату для совещаний, где он, Галадриэль и Бронвин проводили так много часов, подсчитывая запасы, организуя смены рабочих, распределяя приоритеты и графики ремонта крыш, лестниц, дорог, стен, дымоходов; составляя послания для отправки в Эделлонд, а оттуда в Линдон — Гиль-Галад хотел быть в курсе их прогресса, и Халбранд охотно его извещал. Он знал, что Галадриэль и Орнил также отправляли свои отчёты. И вот они вошли в зал, затем в комнату для совещаний, где их уже ждали Бронвин, Арондир, Орнил и ещё один эльф — должно быть, капитан новой роты. Вардильмэ последовала за ними и заняла незаметное место за Орнилом, но остальные воины, с явными сомнениями, остались снаружи, когда Олорин закрыл дверь. Бронвин подняла подбородок, встречая его взгляд без колебаний. Он всегда уважал её силу воли, её мужество, но это уважение только возросло перед лицом её решимости. — Саурон, — сказала она. Он подавил дрожь. —Это имя было дано мне моими врагами, — ровно сказал он. — Я бы предпочёл, чтобы среди союзников оно не использовалось. Арондир чуть склонил голову, выражая недоверие, несмотря на невозмутимость лица. —Союзники не обманывают друг друга, — холодно сказала Бронвин. —Я рассказал вам, кем был. Я лишь не сказал, как они называли меня когда-то. — Недосмотр с твоей стороны, конечно, — сказал Орнил, голос его источал презрение. — Капитан, — сказала Бронвин, останавливая его, и Орнил замолк, хотя его взгляд, полный ненависти, по-прежнему был устремлён на Халбранда. Бронвин вновь повернулась к Халбранду, выражение её лица было бесстрастным. — Ты знал, что раскрытие этого имени изменило бы многое. Я не говорю о твоих делах с эльфами, — она взглянула на Галадриэль, — но о принятии, которое оказали тебе мои люди. Ты знал, что раскрытие этого имени повлияло бы на наше решение — и всё же ты оставил нас в неведении и воспользовался этим. Халбранд кивнул. — Я хотел, чтобы вы судили меня по тому, кем я стремился стать, а не по тому, кем я был. — Личность невозможно так просто отделить, — тихо сказал Арондир. — Твоё прошлое и будущее неразрывно связаны в настоящем. Ты не можешь отбросить прошлое, чтобы избежать суда за содеянное. — Он тоже взглянул на Галадриэль, и Халбранд вдруг задумался, что именно произошло, когда Галадриэль разговаривала с Олорином и остальными прошлой ночью, что именно она сказала и как именно они отреагировали. Он продолжает ошибаться, когда дело касается её, слишком увлечён её красотой, её яростью и несоответствующей этим качествам нежностью, слишком ошеломлён силой своего желания к ней, ко всему, чем она является. Он не может позволить себе и дальше совершать ошибки; не может позволить себе отвлекаться, как позволял раньше. Прошло всего несколько секунд после слов Арондира. — А разве можно иначе? — спросил Халбранд. — Искупление Южных земель зависит от способности твоего народа освободиться от цепей их прошлого служения Мелькору. — Служения их предков, — твёрдо сказал Арондир. — Но не их самих. Пора привести новый аргумент. — Значит, нас всех следует судить по нашим худшим поступкам? — Твой "поступок" длился тысячи лет, — холодно заметил Орнил. — Думаю, этого вполне достаточно, чтобы вынести приговор. Халбранд оглядел всех их, стоящих против него. — Теперь вы можете приписать мне конкретные преступления и обиды, — сказал он. — Но когда я был для вас просто Халбрандом, когда вам рассказали о моём прошлом, вы уже тогда знали достаточно, чтобы принять осознанное решение. Вы знали, кому я служил. Могли достаточно достоверно представить, что я совершал. Вы знали это — и всё же доверились мне, потому что я начал доказывать вам свои намерения. Я помог спасти эльфов. Я вернулся к южанам с помощью и союзом. Ты дала мне шанс доказать себя, Бронвин. Пока у меня был этот шанс — что же я сделал такого, что заслуживает осуждения? — Ты похитил командира своего союзника, — резко бросил Орнил. — Я не тебя спрашивал, — так же резко ответил Халбранд. — Довольно, — вновь остановила их Бронвин. Она посмотрела на Халбранда оценивающе. — Зачем ты вернулся в Пеларгир? Ты ведь понимаешь, что мы не примем тебя снова как короля. Так чего ты от нас хочешь? Он бросает взгляд на Галадриэль; она едва заметно склоняет голову, но он узнаёт приказ, когда видит его. — Мы с Галадриэль намерены отправиться в Мордор, — сказал он, — и попытаться усмирить вулкан. Мы хотим исцелить Средиземье. Начать мы бы хотели с этого. — Я не думала, что Майар столь могущественны, — сказала Бронвин после напряжённой паузы. — Но, насколько я понимаю, теперь у тебя есть Кольцо. — Она кивнула на Эрью, сверкавшую золотом на его пальце. Если это возможно, Орнил напрягся ещё сильнее. Вардильмэ, Арондир и молчаливый капитан эльфов сохраняли тщательно невозмутимые выражения лиц. — У меня не так уж много опыта в использовании Кольца Власти, — уклончиво сказал Халбранд. — Но теория верна; мы должны суметь направить силы Незримого мира на исцеление и восстановление Южных земель. — И что бы ты сделал, если бы восстановил Южные земли? — спросила Бронвин, в голосе её прозвучала настороженность. — Ты объявишь их своими? Халбранд поднял подбородок. Очевидная проверка, но он знает правильный ответ. — Только если ты и твои люди откажетесь от них первыми. Бронвин молчала целую минуту. Затем: — Ты так и не ответил на мой вопрос. Что ты хочешь от нас? — Я прошу лишь то, чем вы можете поделиться, — мягко сказал Халбранд. — Провизия Галадриэли почти иссякла, а в Мордоре есть нечего. — Мы предложим взамен парусное судно, — добавила Галадриэль, удивив его. Он взглянул на неё искоса, но не стал возражать. Бронвин кивнула и сказала: — Вардильмэ проводит вас обратно к вашей лодке. Я посоветуюсь с советом и дам вам знать, когда мы примем решение. Халбранд склонил голову и последовал за Вардильмэ и Галадриэлью из комнаты.

***

Вардильмэ стояла на страже вместе с дюжиной других воинов на пристани, где стояла их ладья; Халбранд последовал за Галадриэль обратно вниз, в каюту. Если они будут говорить тихо, эльфы снаружи, быть может, не услышат их сквозь корпус судна и плеск реки о корабль и камни. — Мне тут пришло в голову, — сказал он, наблюдая, как Галадриэль опускается на матрас в каюте и начинает расчёсывать волосы щёткой из выдвижного ящика, — что я, наверное, должен спросить, о чём ты говорила вчера с Олорином, Бронвин и всеми прочими. Она замерла, щётка повисла в воздухе, и его ладонь нервно зачесалась. Он оттолкнулся от дверного косяка и протянул руку. — Давай я, — тихо предложил он. Медленно она передала ему щётку; медленно он сел рядом, осторожно развернул её так, чтобы собрать её волосы в ладони. Галадриэль негромко выдохнула, и её плечи чуть расслабились. — Расскажи мне, — прошептал он. — Всё, как ты можешь догадаться, — ответила она спустя миг. — Они просили рассказать, что ты делал с тех пор, как прибыл Гэндальф. Я рассказала им о нашем столкновении, о горах Эред Нимраис, о том, как я оставила тебя там. Я рассказала им о своих странствиях в Эрегион, Линдон и о пути в Валинор. Рассказала о своих беседах с Валар, о возвращении в Средиземье, о нашей встрече на Рас-Мортил и о тех условиях, что мы там оговорили. — Ты не рассказывала мне о времени между твоим отбытием в Валинор и нашей встречей на Рас-Мортил, — заметил он. Галадриэль рассказывала ему о своих советах с Келебримбором и Элрондом. Щётка наткнулась на спутанный локон, и он отложил её, чтобы осторожно разобрать узел пальцами. — Ты не спрашивал. — Я не хотел тревожить тебя, — признался он. Он мог представить многое в её жизни в Валиноре, о чём ей было бы нелегко говорить с ним. Она молчала. Он вновь взялся за щётку и провёл ею по её волосам — золотым, тонким и сияющим, словно солнечный свет; мягким, как шёлк, скользящий сквозь пальцы. — Я ведь кое-что тебе рассказывала, — сказала она наконец. — О Манвэ, Варде и Аулэ. Он колебался, прежде чем задать этот вопрос: — А о твоём брате? Она напряглась, её плечи натянулись, как тетива лука. Он ждал, тихо и терпеливо; единственным звуком в каюте был слабый шорох щётки по её волосам. — Я видела его, — сказала она наконец. Голос её звучал напряжённо. — Я не хочу говорить о нём с тобой. Он догадался, что на то есть несколько причин, помимо очевидной: Финрод Фелагунд наверняка отговаривал её от любых связей с его убийцей; она, вероятно, задавалась вопросом, не предаёт ли брата, сидя здесь и позволяя Халбранду расчёсывать её волосы, связывая себя с ним условиями, обещаниями, общими целями. Она, наверное, гадала, увидит ли брата вновь, и отпустит ли её Халбранд, если она попросит его об этом. Он тоже гадал. Ничего из этого он не озвучил, лишь тихо произнёс: — Как пожелаешь, — и снова провёл щёткой по её волосам, от корней до кончиков. Постепенно она вновь расслабилась, смягчаясь под его рукой. — Они мне не доверяют, — сказала она чуть позже. — Думают, что ты исказил меня. Признать это шло вразрез со всеми его инстинктами, и он долго боролся с собой, прежде чем сказал: — Они боятся за тебя. — Да, — согласилась она, — потому что думают, что ты извратил меня. — Она повернула голову так, чтобы встретиться с ним взглядом, и он замер, держа щётку на полпути вниз по её волосам. — Ты извратил меня? — прошептала она. — Я бы не посмел, — тихо ответил он и коснулся своим лбом её виска. — Но я изменилась. Порой мне кажется... если бы та, кем я была несколько месяцев назад, увидела меня сейчас, то не узнала бы себя. Она бы сочла меня своим врагом. — Ты слишком строга к себе. Ты была великодушнее, и ты изменилась меньше, чем тебе кажется. Она ничего не сказала, лишь вновь отвернулась, и он поднял голову, когда она отвела взгляд. — Почему я? — спросила Галадриэль спустя минуту. — Ты выбрал именно меня — ты последовал за мной, ты стремился заслужить моё расположение, ты связал себя условиями, которые я поставила... Ты бы не склонился так ни перед кем другим. — Нет, — признал он. — Я бы не сделал этого. — Он собрал её волосы на плечо, обнажая её шею, и склонился, чтобы поцеловать её затылок. Она резко вдохнула, и он задержался там, вдыхая звёздный аромат её волос, её кожи. — Ты хочешь, чтобы я объяснил, почему я люблю тебя, — сказал он наконец. — Я могу перечислить множество вещей, которые я люблю в тебе, но это не даст тебе ответа. Ещё на плоту я понял, что наши судьбы связаны, как бы я ни хотел освободиться от тебя. Но даже тогда... Ошибка. Он не хотел говорить то, что чуть не сорвалось с языка. — Ты для меня необходима, — сказал он только и снова поцеловал её в шею. — Ты необходима для того будущего, которое я пытаюсь построить. Я не могу объяснить это иначе. Она повернулась к нему, её глаза, словно освещённые светом Древ, искали правду в его взгляде. Халбранд постарался сохранить лицо открытым и столь честным, насколько был способен. Недосказанность — ещё не ложь, а она сказала ему, что те тайны, что у него остались, он может раскрыть, когда захочет. Может, это сработало. Может, она нашла то, что искала. Похоже, так и было, потому что она коснулась его щеки ладонью, большим пальцем проведя по его бороде, и мягко поцеловала его. Каждый раз, когда она целовала его, это ошеломляло его. Каждый раз это заканчивается раньше, чем успевает показаться достаточным. Она отстраняется, но прижимает лоб к его лбу, закрыв глаза. — Я сказала им о наших условиях и планах, — говорит она. — Они отправят весточку Гиль-Галаду, когда примут решение. Бронвин, оставшись наедине с собой, вероятно, снабдит их провиантом и отпустит с миром. Олорин, возможно, тоже позволит им попытаться исцелиться. Но Орнил захочет арестовать его и вразумить Галадриэль. Гиль-Галад, возможно, отправил новую дружину с приказом арестовать его, если будет возможность. Новый капитан вряд ли будет лучше относиться к Халбранду, чем Орнил. — Ты знаешь, каковы приказы новой дружины? — спрашивает он, отстраняясь, чтобы взглянуть ей в глаза. — Защитить Пеларгир от тебя и от вторжения орков. — Они попытаются меня арестовать? — Не думаю, — задумчиво говорит Галадриэль. — Не думаю, что Хэллуин будет рада отпустить тебя… но мне кажется, она понимает, что есть другие угрозы, к которым Пеларгиру лучше подготовиться. Ты не пытаешься напасть на город или на южан. Ей придется смириться с тем, что защищать город от тебя не потребуется. — А тебя? — Он ищет ответ в её глазах, как и она в его. — Она отпустит тебя тоже? — Она не сможет меня удержать, — уверенно говорит Галадриэль. — Это уверенность в приказах Гиль-Галада или в твоем собственном мастерстве? Напомню, у неё два десятка солдат, не считая Орнила и его людей, которые её поддержат. Она качает головой. — Это будет очень плохо с политической точки зрения, даже среди эльфов. И Бронвин, и Гэндальф не потерпят этого. И ты тоже. Он улыбается ей, не может удержаться, да и не пытается. — Ты хочешь, чтобы я устроил ради тебя дипломатический скандал? — «Ты позволишь мне спасти тебя», подразумевает он. — Только если ты сможешь сделать это, никого не убив, — говорит она. — Я не хочу, чтобы кто-то погиб, пытаясь мне помочь. — Конечно. — Он ведёт ладонью по её боку — от плеча к бедру — и удерживает её, большим пальцем скользя по животу, чуть ниже пояса. Кожа её скрыта под окрашенной шерстяной туникой, рубашкой и брюками, выданными в Митлонде, и он представляет себе, какая она: мягкая и гладкая поверх воинских мышц, может быть, со шрамами, а может, и нет. Он тогда не всматривался — той весной, когда они все вместе омывались по дороге в Пеларгир, — зная, что она не потерпела бы на себе откровенного взгляда. Тогда ещё не потерпела бы, даже несмотря на то, что он чувствовал на себе её взгляд, скользящий по большому шраму у него на боку. Ему тоже интересно, какие следы оставила история не только в её сердце, но и на теле. Она касается кончиками пальцев его губ, и он замирает, внезапно ощущая, как пересох его рот. Он мог бы облизать каждый ее палец, проследить кончиком языка каждый завиток и дугу ее отпечатков, почувствовать каждую мозоль; это было бы так просто, так прекрасно, это было бы… — Халбранд, — говорит она, и напряжение в её голосе мгновенно возвращает его к реальности. Он сосредотачивается на ней, на морщинке на её лбу, на выражении её губ, и держит свой язык при себе. — Нам нужно обсудить кое-что… Он осмеливается едва заметно кивнуть под её пальцами. Она тут же поднимает руку и складывает её на коленях. Она всё ещё напряжена. Он догадывается о причине этого напряжения и убирает руку с её бедра. — Я говорил тебе, что не стану обижаться, — говорит он мягко. — Я говорил правду. — Нет, дело не в этом. Я… я верю тебе. — Тогда в чём дело? Она глубоко вдыхает. — Ты знаешь, как женятся эльфы? Он знает основы. Он кивает. — Я обещала тебе, что дам своим чувствам шанс перерасти в любовь, — говорит она. — Я не хочу выходить замуж, если они не перерастут. «Если», а не «пока». Она всё ещё не уверена. — Я понимаю, — говорит он. Спорить с ней из-за слов не поможет делу. — Ты… как ты хочешь поступить? — Будешь ли ты по-прежнему целовать меня, он имеет в виду, позволишь ли ты мне обнимать тебя? Она пристально смотрит на него. — Я… не возражала бы продолжать всё так, как мы делали раньше, — медленно говорит она. — Но при условии, что мы не заходим дальше. — Не возражала бы? — повторяет он. Искра гнева вспыхивает в нём, но он подавляет её. — Я надеялся на больший энтузиазм, Галадриэль. — Я не это имела в виду. — Она молчит мгновение, и он ждет, измеряя своё натянутое терпение её сердцебиением. — Я хочу продолжать всё так, как раньше, — говорит она, и её щеки вспыхивают. — Я хочу тебя. Хочу целовать тебя, обнимать тебя; хочу, чтобы ты целовал меня, обнимал меня. Но я не хочу заходить дальше. Пока нет. — Тогда так мы и поступим, — говорит он. — Только то, чего хочешь ты, Галадриэль. Только это. Он тянется, чтобы коснуться её пылающей щеки, но она чуть отстраняется, и он замирает, рука остаётся в воздухе. — Есть ещё кое-что, — говорит она. — Ты знаешь, что я уже замужем. Это не было секретом. — Да. Она берёт его руку в свою, сжимает крепко в своих ладонях. — Оссэ сказал мне... Оссэ сказал, что Келеборн не мёртв. Но он не желает быть найденным. Оссэ велел мне отпустить его. Теперь он понимает её напряжённость. Сам он чувствует себя натянутым, как требушет перед выстрелом. — И ты так и поступишь? — спрашивает он очень тихо. —Я давно уже потеряла надежду когда-либо увидеть его снова, — говорит Галадриэль так же тихо. — Я думала, что он в Мандосе; но отец сказал, что Финрод не нашёл его там, и мои родители искали его в Валиноре — безуспешно. Когда Оссэ велел мне отпустить его… я оплакала его, но я так долго уже была в трауре, что это стало и облегчением — услышать, что мне больше не нужно скорбеть. Я желаю ему добра. Но он отпустил меня — теперь я это знаю. И я могу отпустить его в ответ. Просто… Её дыхание дрожит, но она смотрит ему в глаза — твёрдо, вызывающе. — Скажи мне, что ты не имеешь к его исчезновению никакого отношения, — требует она, словно прижимает клинок к горлу. — Скажи, что ты не причастен к тому, почему он ушел и почему не возвращается. Её подозрение горькой волной поднимается в нём. Но он смотрит на кинжал, выкованный им для неё много Эпох назад, который висит у неё на поясе, и понимает её, хоть и не рад этому. — Галадриэль, — говорит он. И видит, как страх, явный, как вспышка молнии, пробегает по её лицу. — Клянусь, — говорит он. — Я не причастен к исчезновению твоего мужа, ни к тому, почему он не вернулся. Если бы у него был шанс избавиться от её мужа, он, возможно, и воспользовался бы им. Но у него не было, и теперь он этому рад. Он поклялся не лгать ей — и если бы ему пришлось признаться, что Келеборн пропал по его вине… она, быть может, осталась бы с ним связана, но тогда — вдобавок к убийству Финрода, к обману, ко всему прочему — он бы лишился последней надежды на её прощение, на её любовь. Она долго всматривается в его лицо, взгляд её мечется между его глазами, и он ждёт её решения. Потом она закрывает глаза, содрогается и склоняется вперёд, пряча лицо у него на плече, как в тот миг, когда они пришли к согласию. Он прижимает лоб к её волосам, гладит их, где они струятся по её спине, и поёт тихим, низким голосом: Istan enyárë i mordo fifíruvas  Ilómar enyárë quilduvante  Cenuvan tye enyárë yá eccuinun  Nauvan tier alassêba yá quetin  Nyaruvan tye lina nyarnar o olornyar  — Где ты выучил эти песни? — спрашивает Галадриэль, когда он замолкает. — Колыбельную, что ты пел мне в том сне; эту тоже. — Её голос густ от сдержанных рыданий. Он осторожно перебирает пальцами её волосы, прочёсывает их до самых кончиков. — Ты не хочешь знать ответ, — шепчет он, губами касаясь её уха. Он и сам не хочет отвечать. Не хочет признавать, что слышал, как плакали узники Утумно и Ангбанда в лишённых света глубинах, как они пели, пытаясь утешить самих себя. Не хочет давать ей ещё один повод задуматься о том, кем он был, — подпитывать её сомнения или становиться причиной для её самообвинений. Она знает достаточно, чтобы догадаться о масштабе его деяний, помимо убийства её брата. Но догадка — это не знание. Ей не нужно знать. Она и так уже знает слишком много. — Очень трудно доверять тебе, — говорит она, — когда ты отказываешься отвечать на мои вопросы. — Тогда прими во внимание, что такие отказы даются мне нелегко. Она недоверчиво хмыкает и выпрямляется; его рука соскальзывает ей на бедро. Затем она резко поднимает взгляд на корпус судна. — Кто-то идёт, — говорит она, и он вздрагивает, не заметив этого; затем поднимается следом за ней на свет.

***

Следуя за Вардильмэ, они идут обратно к центру города и большому залу. Бронвин поднимается при их входе, внешне спокойная. — Я приняла решение, — говорит она, и по напряжённому выражению лица Орнила, а также по тщательно бесстрастному виду второго капитана — Эллуина — Халбранд без труда догадывается: это именно её решение. И правильно. Это город Людей, а не Эльфов, и у неё полное право принимать окончательное слово в вопросах, касающихся управления её общиной. Он, строго говоря, к её общине не относится. Эльфы Гиль-Галада наверняка именно так и утверждали. Интересно, что заставило её отвергнуть их советы. Если, конечно, она и правда их отвергла. — Мы обеспечим вас провиантом на десять дней, — говорит Бронвин. — Походные пайки; больше мы не можем выделить. Вы сможете свободно отправиться к Ородруину отсюда; мы переправим вас через Андуин. И — если вам удастся утихомирить вулкан, если вы сможете исцелить наш край — за это, и из любви к Галадриэли, которая сделала для нас так много, вы сможете обрести здесь дом. Но вы никогда больше не станете королём Южных земель или их народа. Халбранд склоняет голову и вытаскивает мешочек с маленькой склянкой пепла и серебряным знаком короля Южных земель с шеи. — Тогда это должно храниться у вас, — говорит он и протягивает ей мешочек и знак. После краткой заминки Бронвин протягивает руку и принимает знаки королевской власти её народа. Она долго рассматривает их, пальцы её почтительно оглаживают края знака, мягкую ткань мешочка, а затем она вновь поднимает взгляд на него. — Арондир позаботится о вашем снаряжении, — говорит Бронвин, и на этом они отпущены.

***

Арондир и Галадриэль идут впереди, быстро переговариваясь на квенья. Халбранд, быть может, и почувствовал бы себя задетым, но на улицах и у каналов им попадаются Южане — так что вовсе не от него Галадриэль с Арондиром хотят утаить свой разговор. По крайней мере, Галадриэль. Арондиру, он уверен, не по душе даже мысль, что их может подслушать и понять Майа, некогда присягнувший на верность Морготу — как, по-прежнему, называют его эльфы. Олорин идёт рядом с Халбрандом, опираясь на невзрачный на вид посох из дерева; по крайней мере, он выглядел бы невзрачным, если бы Халбранд не чувствовал, какая от него исходит мощь. — Ты бы предпочел поговорить на квенья или на валарине? — вдруг спрашивает Олорин на квенья. — С тобой? Ни на том, ни на другом, — отвечает Халбран также на квенья. Олорин хмурится, а затем произносит на валарине: — Меня беспокоит, что тех Колец Власти, которые у вас есть, может оказаться недостаточно, чтобы успокоить Ородруин. Как же это в духе Айну из сокрытого Валинора — недооценивать его. — Меня не беспокоит, — говорит он также на валарине. — Самонадеянность — далеко не худший из твоих пороков, — сообщает ему Олорин. — Ты не умеешь обращаться с той силой, которую надеешься использовать, и вообще не привык к исцелению — никакому. Халбранд вспоминает Галадриэль, безмолвную даже в мыслях после его неосторожности; вспоминает её истёртые запястья у себя в руках. Вспоминает, как пел ей — и как она исцелялась. — Не так уж я неопытен, как тебе кажется, — говорит он, но слова эти горчат на языке. — Ты владеешь Кольцом всего две с половиной недели, — резко говорит Олорин. — Я почувствовал, как его создание всколыхнуло потоки Незримого Мира. Ты пытаешься совершить огромное, сложное и опасное дело — скажи, у тебя хотя бы есть теория, которую ты намерен проверить? Есть ли у тебя запасные планы на случай, если ты прибудешь туда и не сможешь добиться своего? Халбранд злится. — Какое тебе до этого дело? Олорин кивает на Галадриэль. — Ты ведешь ее в логово орков, и я не хочу, чтобы она погибла. — И ты думаешь, что я этого хочу? — Я думаю, — говорит Олорин, — что ты не продумал все до конца. И я боюсь, что цену за это заплатит она, а не ты. Халбранд молчит. Гнев и страх словно две змеи борются в его груди, сплетаясь в клубок. — Я не желаю тебе зла, — продолжает Олорин. — Если ты искренне пытаешься исправиться и исцелить Средиземье — я желаю тебе успеха и сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе добиться этого, пока я уверен в твоей искренности. Но начинать с Южных земель... ты сам обрекаешь себя на провал, и тебе нужно это понять. — Я не совсем понимаю, чего ты от меня хочешь, — холодно говорит Халбранд. — Нам отказали в убежище, и это их право; нам дали лишь десятидневный запас полевых рационов, чего едва ли хватит, чтобы добраться до Ородруина и вернуться обратно. Мы не можем остаться и и мы не можем пойти куда-то еще. Олорин на мгновение умолкает. — Ты мог бы разыскать других хранителей Колец, — предлагает он. — Зачем? — За помощью. Возможно, им не сравниться по силе с тобой в бою, но это не делает их слабыми. Особенно если учесть, что у каждого — своё Кольцо. — Удивлю тебя, наверно, — говорит Халбранд, — но эльфийские королевства Эриадора находятся дальше, чем можно пройти за десять дней. — А если плыть десять дней? — невозмутимо парирует Олорин. Десяти дней плавания хватит, чтобы добраться до Линдона. — Галадриэль предложила свой корабль как залог. — И что же этим людям делать с кораблем? — Быстрее связываться с Эделлондом, перевозить людей и лошадей через Андуин, спускаться вдоль побережья к другим королевствам Людей на юге, чтобы наладить торговлю... могу продолжать. — Им будет куда полезнее, — говорит Олорин, не обращая на это внимания, — если Южные земли исцелятся и возродятся. Рано или поздно Адар осмелится отправить своих орков грабить Пеларгир, и когда он это сделает, Андуин не будет тем щитом, каким вы все его себе представляете. Люди — не единственные, кто умеет строить плоты, и пятьдесят эльфов могут быть побеждены числом, как бы искусны и опытны они ни были. — Ты забываешь тех, кого обучал Арондир. — Вовсе нет, — говорит Олорин. — Они многого достигли, несмотря на скудные средства, но Эльфы не вооружили их, и, между прочим, именно из-за тебя. А они — земледельцы, не воины. Возможно, им удастся сдержать нападение, особенно если стены не будут прорваны, но надеяться на решительную победу они не могут. А ведь именно она им нужна, если они хотят обрести здесь хоть какую-то безопасность. Но настоящая безопасность придет только тогда, когда орки уйдут — а этого вы вдвоем не сможете достичь. К тому времени они уже подошли к амбару, и Арондир с Галадриэлью ушли заниматься сбором припасов внутри, но ни Халбранд, ни Олорин не вошли. — Ты недооцениваешь возможности Кольца, — говорит Халбранд. — А ты, в свою очередь, переоцениваешь свои, — говорит Олорин, не резко, но с оттенком печали. — Мне кажется, что если бы кто-то другой сказал тебе то же, что и я сейчас, ты бы его выслушал. Но раз говорю это я — ты затыкаешь уши. Так вот, открой их. Потому что речь не о тебе. То, что ты сделаешь — если сумеешь это сделать — имеет огромные последствия для тебя, для Галадриэль, для каждого жителя этого города. Не ввязывайся в бой, который не можешь выиграть, только чтобы утолить свою гордость или досадить мне. Ставки слишком высоки для такой мелочной глупости. — Удивляюсь, — вяло отзывается Халбранд, — что ты считаешь, что оскорбления помогут тебе меня убедить. Олорин одаривает его уничтожающим взглядом и уходит в амбар — вероятно, в надежде найти Галадриэль и убедить хотя бы её. И, действительно, когда Халбранд заходит следом, Олорин уже увёл Галадриэль в угол, спорит с ней приглушённым квенья, а Арондир тем временем один занимается снабжением. Уверенный — в основном — в том, что Галадриэль сама справится с Олорином, Халбранд подходит к Арондиру и к писцу по имени Хефин. Хефин сглатывает, когда Халбранд приближается: — Мой лорд. — Он не твой лорд, — говорит Арондир, прежде чем Халбранд успевает ответить, мягко, но твердо. — Ты можешь звать его по имени. Хефин, кажется, приободряется, но только кивает Халбранду, вновь сосредотачиваясь на списке Арондира и пухло переплетённой инвентарной книге. Судя по всему, они уже успели договориться о лембасе (компания Эллуина, как оказалось, принесла ещё), а также вяленом оленине, пакете солёной рыбы и изрядном запасе сушёных абрикосов, которых у города, похоже, неисчерпаемые залежи. Летний урожай фруктов, собранных с деревьев, разросшихся и одичавших за время запустения Пеларгира, собирали больше недели, а сушили ещё дольше. — Грибы? — спрашивает Арондир. Хефин сверяется с описью: — Да, есть немного сушёных — можем выделить. Арондир оборачивается к Халбранду, лицо у него безупречно спокойное: — Что ещё понадобится? Фляги, кресало, верёвка? Фляги у них есть, и теперь, когда Халбранду больше не нужно скрываться от Олорина, можно не волноваться о костре — хотя в пути к Мордору и тем более внутри него развести огонь всё равно не получится: слишком опасно, слишком заметно. А вот верёвка пригодится. Ту, которой он связал Галадриэль после её побега, он сжёг — был слишком зол, чтобы даже смотреть на неё, не то что хранить — но верёвка может пригодиться по множеству причин. — Верёвку, и немного шнура для ловушек, — предлагает он. — Бинты? Мазь? Большую часть мази из его мешка Галадриэль извела, обрабатывая ссадины, оставленные верёвкой на своих запястьях. — Это тоже. Арондир кивает, Хефин делает записи и исчезает в задней комнате за нужными припасами. — Нам нужно будет зайти в наши старые квартиры, — говорит Халбранд. Галадриэль захочет забрать меч, да и кожаные доспехи им обоим пригодятся; не помешало бы и умыться, и переодеться. Митлондская синяя одежда слишком ярка, чтобы использовать в качестве маскировки в Мордоре или на подступах к нему. — Хорошо, — отзывается Арондир. Арондир проводит их в их бывшие квартиры, как только Хефин передает мешок с припасами — Халбранд и Галадриэль могут распределить их между своими рюкзаками на лодке. Галадриэль тут же исчезает в своей комнате, а Халбранд открывает дверь, ожидая... Впрочем, не того, что видит. В комнате ничего не тронуто, его немногочисленные вещи аккуратно убраны, так, как он их и оставил: инструменты, подаренные Келебримбором, запасная одежда, мыло, миска для умывания, кожаные доспехи, тетрадь, в которую он заносил мечты о будущем, когда сон не шёл: башни, что он построит, знамя, под которым будут идти его воины, корона, что он выкует для своей королевы; расчёты для Кольца Власти — чтобы быть готовым, когда настанет час ковать. — Никто не трогал твоих вещей, — говорит Арондир спокойно. — Из страха, что ты их проклянешь, если быть честным. Не из уважения. Он забыл, каково это — вкус страха других. Это уже не тот вкус, что был раньше, думает он: теперь есть в нем что-то кислое и неприятное. Он смотрит на миску. — Можно набрать воды? — спрашивает он. Арондир недовольно поджимает губы, но всё же идёт с ним к колодцу и обратно, становясь на стражу, пока Халбранд моется и переодевается. Как же хорошо снова быть чистым. Воплощённые тела требуют много хлопот, и, когда новизна притупляется, почти всё становится утомительной рутиной. Даже есть утомительно, особенно когда неделями ешь один только лембас. Он слышит голос Галадриэль за дверью, различает обрывки слов, обращённых к Арондиру, — а затем раздаётся стук. — Входи, — говорит он, разворачивая льняную нательную рубаху, которую наденет под шерстяной туникой и кожаным доспехом. Галадриэль приоткрывает дверь — и замирает, её взгляд цепляется за его обнажённый торс. Он ждет, пока она поднимет глаза и встретится с ним взглядом; приподнимает бровь с немым вопросом — и ему, определённо, нравится её реакция. А ещё больше он доволен, когда она прикрывает за собой дверь и делает шаг вглубь комнаты. С закрытой дверью единственный источник света — просвет в занавесках. Он чуть поворачивается, чтобы свет лёг на шрам у него на боку. Он спешил, когда создавал это тело, но у него были свои стандарты. И несмотря на всю утомительную возню с ним, оно ему нравится — и ростом, и силой, и тем, как на солнце в волосах вспыхивает медь, и переменчивостью глаз под Солнцем и Луной. Но больше всего — то, как оно нравится Галадриэли. Она приближается теперь — медленно, целеустремлённо, почти крадучись, с прищуренными, тёмными в задумчивости глазами. Он замирает, не шевелится, лишь следит за ней глазами, когда она начинает обходить его по кругу, оценивающе разглядывая. Под её взглядом кожа будто воспламеняется, и сердце стучит так громко, что она наверняка его слышит — но она не торопится и не касается его. Когда она вновь останавливается перед ним, наклоняет голову набок, будто пытается заглянуть внутрь. У него пересыхает во рту, веки опускаются наполовину. — Ты очень нетерпелив, — говорит Галадриэль тихо на квенья. В чём-то. В этом — да. Он кивает, чуть заметно. Она поднимает руку и касается его шрама лёгкими, мозолистыми пальцами. Он вздрагивает — не может иначе, от её прикосновения кожа вдруг становится болезненно чувствительной. — Ты всё продолжаешь испытывать, как далеко я позволю тебе зайти, — говорит она, глядя ему в глаза, не отнимая ладони. Волосы у неё тёмные, влажно-золотые — она, видимо, тоже мылась. Он втягивает воздух — да, это запах её мыла, древесный, но даже он не может перебить исходящее от неё сияние звёздного света. — Ответь, — говорит она. — Да, — выдыхает он. — Я сказала тебе, что позволю. И всё же ты испытываешь. Он хочет её, хочет невыносимо. Трудно думать, когда она так близко, когда касается вот так, когда смотрит вот так. Он кивает. Её рука поднимается от шрама к его волосам, вплетается в них, удерживая голову лёгким, но уверенным движением. Он мог бы уйти, если бы захотел. Но он не хочет. — Тебе нужно, — говорит Галадриэль, — быть терпеливым. Он снова кивает. Она отпускает его и отступает. — Одевайся, — говорит она. Послушно он заправляет рубашку в брюки, надевает тунику, застегивает кожаную броню поверх неё. Он надевает сапоги и шнурует их, застёгивает запасной плащ вокруг шеи. Всё это время он болезненно осознает её присутствие у окна, её лицо, освещённое одним лучом света, фильтрованного облаками. Только когда он заканчивает, она поворачивается к нему. Всё так же на квенья она говорит: — Гэндальф рассказал мне о вашем разговоре. — Я предполагал, что он расскажет. — Скажи правду, — говорит она. — Отбросив твою явную неприязнь к нему — возможно ли, что он прав насчёт пределов силы Кольца? — Возможно, — нехотя признаёт он, — что нам не удастся в полной мере подчинить себе Незримый мир, как того бы хотели Кольца. Но их потенциал безграничен. Галадриэль хмурится, погружаясь в раздумья: —Но разве это не одно и то же? Будь ошибка в инструменте или в руке, что его держит — результат один. А мы не можем себе позволить ошибку. —Значит, мы не ошибёмся, — пожимает он плечами. — Если у нас нет иного выхода, кроме как добиться успеха, мы его добьёмся. —Ты не можешь говорить это всерьёз. —Почему? — Потому что успех не приходит от одного лишь желания, а неудача не отступает только потому, что её не принимают. Халбранд… Я ни разу не использовала Нэнью намеренно для исцеления. Она умеет исцелять — она исцелила меня, но не потому, что я велела ей это сделать. Это любопытно. Не неожиданно: первое проявление её силы за пределами защиты Эльфов — тот щит из преломлённого света — тоже возник не по прямому указу Галадриэль. Но всё же — любопытно. Халбранд бросает взгляд на Эрью, сверкающую на его пальце, и невольно задаётся вопросом, обладает ли его Кольцо такой же волей. Он был осторожен, очень осторожен — вряд ли. И всё же он не уверен. — Потренируемся по пути, — беззаботно говорит он. — Щит ты освоила очень быстро. С остальным справишься не хуже. Она молчит, вглядываясь в тени его комнаты. — Ты знаешь о Кольцах Власти больше, чем я, — говорит она наконец. — И о Незримом мире тоже знаешь больше. Мне следовало бы положиться на твой опыт. Но по голосу слышно: она не полагается. Он осмеливается подойти ближе, кладёт руку ей на плечо, ощущает силу под тканью и кожей. Будь он Человеком на самом деле, она легко могла бы ему противостоять — она способна, сильна, её руки покрыты мозолями, её тело знает труд и бой. Нэрвен — дева-муж — , так назвала её мать за силу и умение. Он снова даёт себе отвлечься. Проводит большим пальцем по её ключице. — Олорин — паникёр. Он всегда уверен, что беда уже на пороге. От него хороших вестей не дождёшься. — И мрачным же ты его рисуешь, — отзывается она. — Он и есть мрачный. Он вечно сгущает краски, Галадриэль. Но его тревоги беспочвенны. Не слушай его. Она прищуривается. — Ты не беспристрастен, чтобы выносить о нём суждение. Он пожимает плечами: — Мы вместе пели Айнулиндалэ. Я знаю его, как никто. В ее лице скользит сомнение, но она его не озвучивает. — Ты готова? — спрашивает он. Дыхание, кивок. — В Мордор, значит, — говорит она. — В Южные Земли, — соглашается он.