Алый цветок и стрелы судьбы.

Страшнее всего для Хуа Чэна было осознать то, что им овладел соблазн. Молитвы и посещение церкви не помогали. В этих стенах, пропитанных запахом восковых свеч и страниц Библии не находилось покоя. Лучи солнца, светившие из окон старого здания, даже не хотели касаться лица или его одежды. Он считал это знаком, чётко намекавшим, что он совершил грех. Поднимать свой взгляд на иконы было жутко. Вместо лиц святых Хуа Чэн видел совсем другое. Черты лица были грубы, а острый ледяной взгляд золотистых глаз был направлен прямо на него. Казалось, словно и он осуждал верующего за его чувства. Так проходили дни, недели, а вскоре и месяцы. Хуа Чэн постепенно начинает улавливать себя на мысли, что вся ситуация ему... Нравится. Чужие глаза, смотрящие с презрением и насмешкой, в его восприятии были более прекрасными, чем те, изображённые на иконах. В молитвах то и дело хотелось назвать именно его, такое красивое имя, а не тех, чьи написаны на страницах. Хуа Чэн падает на колени. Они упираются в холодный деревянный пол, а одежда подбирает с него пыль. Он не шевелиться. Единственный глаз смотрел вниз, а одна рука схватилась за собственный клок волос. Всё казалось безумием и чем-то неестественным. Кто-то тронул его плечо. Хуа Чэн узнал стоящего за спиной благодаря одному касанию. — Вставай, — в голосе не было слышно ни капли жалости. Только наставление. Давящее. — Ты и так опустился достаточно низко, собираешься ещё ниже? — Фэн Синь, про тебя говорили, что ты помогаешь, а не упрекаешь, — сдался Хуа Чэн, заговорив с такой же колкостью. — Помолись, тогда, возможно, помогу, — Фэн Синь аккуратно взял Хуа Чэна за подбородок, заставив поднять голову и посмотреть на него. В этом взгляде не было ни малейшего намёка на помощь. Всё то же презрение. Было ясно одно — Бог уже не спасёт.