Диаболика

      Эмма прижала лоб к холодному стеклу вагона. За окном проплывали плантации светящегося мха, тянущиеся до самого горизонта, кукурузные поля, сосновые леса, озера, цвет которых завораживал и восхищал девушку своей глубиной.       "Как же здесь тихо", - подумала она, сжимая пальцами лямку рюкзака, словно его вот-вот могли стащить прямо у нее из-под носа. В ее родном городе всегда было суматошно, особенно на вокзале, с которого она уезжала. Торговцы громко рекламировали свой ассортимент, охранники шпыняли мелких воришек, кто-то играл на укулеле и попрошайничал, шумные оравы неформальной подвыпившей молодежи бесконечно толкались. И чем дальше поезд удалялся от Ржавого региона, тем тише становилось вокруг. Пассажиры сидели, уткнувшись в книги, лишь немногие вели разговоры, очень тихо, почти шепотом, словно боясь кого-то спугнуть.       И лишь зеленые ботинки Эммы отбивали тревожные ритмы, негромко постукивая по полу под стать шуму колес поезда.       Люди были подозрительно спокойными. Никто не пялился на нее, никто не приставал. Казалось, будто это что-то вроде затишья перед бурей. Эмма привыкла непреднамеренно искать во всем подвох, привыкла к большому холодному камню, давящему ей на сердце, к скованным тревогой легким.       Сейчас она старалась не думать о том, что осталось позади, в Ржавчине". Но ей было страшно, что прошлое настигнет ее тогда, когда она будет ждать этого меньше всего.       Да, ей хотелось начать все с чистого листа. Забыть о том, как юноша, в которого она без памяти влюбилась, превратился в тирана, сломавшего ей жизнь и закрывшего путь к сцене, которую она обожала всем сердцем. Снова влиться в искусство, погрузиться в цирковой мир с головой. Репетиции, выступления, гастроли, восторженная публика - то, чего ей так не хватало эти шесть разрушительных лет.       Поезд мерно покачивался, словно убаюкивая её страхи. Эмма прикрыла глаза, но вместо темноты увидела его — тот самый взгляд, который когда-то заставлял её сердце биться чаще от восторга, но теперь - от ужаса.       "Ты никому не нужна без меня", — кричал он, вырывая из рук факелы. "Только я должен видеть твой огонь! Ты больше никогда не выступишь!".       Она распахнула глаза и потерла лицо руками.       Но просто приехать в Тарвин было мало. Ей предстояло пройти кастинг - продемонстрировать, на что она способна. А она не работала с факелами очень давно.”Диаболика” была ее последней надеждой. Бенджамин, которому она объяснила ситуацию, был весьма благосклонен и пообещал дать ей возможность воспользоваться их реквизитом (ее оборудование давно выкинуто на помойку) и порепетировать пару дней. Если облажается - придется выкручиваться любыми способами. Но возвращаться в свой город нельзя.       Пальцы снова вцепились в ремень рюкзака. Внутри — жалкие пожитки: счастливые перчатки для фаер-шоу — единственное, что ей удалось сохранить от своей блистательной карьеры; потрепанный блокнот, служивший ее единственным другом, который всегда был готов ее выслушать; письмо от Бенджамина: “Приезжайте. Дадим шанс.” и немного вещей, которые ей удалось вместить в сумку второпях.       Она представила, как стоит на манеже, а факелы выскальзывают из дрожащих рук. Как труппа перешёптывается.       Нет.       Эмма глубоко вдохнула. Шесть лет — не приговор. Мышцы помнят каждое движение, каждый поворот. Да, она боялась. Но страх теперь горел в ней иначе — не парализовал, а заставлял идти вперёд.       Поезд замедлился. Впереди — Тарвин.       Станция оказалась круглой, как арена, с куполом из матового стекла, сквозь который лился рассеянный свет — будто само небо прикрыло глаза.       Эмма замерла посреди платформы, запрокинув голову. В современную стальную стену была вплетена дореволюционная мозаика — словно кто-то осторожно пришил лоскут прошлого к грубой ткани нового мира.       Синие птицы с павлиньими хвостами. Каждое перо — огранённый сердолик, вспыхивающий алым даже в тусклом свете. Они кружили среди ветвей, где листья (изумрудная смальта) и яблоки (рубиновое стекло) казались сочными, почти съедобными.       А выше — золотистое солнце. Оно заняло место герба павшей монархии, разгромленной в Раскол.       Эмма поправила мешковатый выцветший жакет с заплатками в форме листьев и спросила у сидящей на лавке старухи в синем плаще: — Простите! Не подскажете? Район Старых Мастерских... это далеко?       Женщина улыбнулась, обнажив свои ровные белые зубы, которых, как показалось Эмме, было больше обычного. — Все в этом мире относительно, дорогая! Идите сначала во-о-он туда, — она махнула рукой в сторону дороги, ведущей в лес, — там будет Мост без гвоздей, потом - налево, где кошки спят на трубах. Дальше еще у кого спросите, а то ведь не запомните ничего, голова у вас, вижу, другим занята!       Эмма неловко поблагодарила бабушку и собралась уходить. — Дорогуша, а вы, случайно, не артистка? — Да, — девушка потупила взгляд — я танцую с огнем. — О-о! — старуха хлопнула в ладоши, — превосходно! Нашему городу не хватает дымку!       Город пах дождем, мокрой хвоей и железом. Лесная дорога, на которую ее отправила загадочная пожилая мадам, была выложена цветной плиткой, которая почему-то позвякивала под ее подошвами.       Вечерний воздух становился все холоднее, когда Эмма подошла к мосту. Он изгибался над рекой, как тонкая нить, натянутая между двумя мирами — легкий, почти невесомый, но при этом незыблемый.       Конструкция поражала: ни единого гвоздя, ни одного грубого соединения. Все детали были подогнаны друг к другу с ювелирной точностью, словно мост вырастал из земли сам собой — как ветви древнего дерева, переплетающиеся в причудливый узор.       Фонари на витых ножках, напоминавших стебли вьюнка, вдруг вспыхнули один за другим, будто реагируя на её шаги. Их свет был теплым, почти живым, отбрасывая на дорожку узорчатые тени.       Эмма осторожно ступила на противоскользящее покрытие — шершавое, словно кора, но приятное на ощупь. Под ногами река бурлила, неся куда-то свои темные воды, а вдалеке уже загорались огни города.       Она остановилась на середине моста. Отсюда открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Река сверкала в лучах заката. В сизой дымке утопали крыши Тарвина, подсвеченные уходящим солнцем.       Где-то под водой мелькнула тень и ушла под мост — то ли крупная рыба, то ли что-то другое...       Ветер поднялся, заставив Эмму укутаться в свой жакет. Она ускорила шаг.       Через какое-то время по левую руку действительно показались трубы, выходящие из-под земли, идущие параллельно полу, а потом уходящие вверх и скрывающиеся в кронах гигантских могучих деревьев. На них на разных уровнях возлегали пушистые тенистые коты разных оттенков.       А дальше-то куда?       Словно из ниоткуда у нее за спиной появился парень в странном плаще из грубой светлой ткани и окликнул ее. Эмма обернулась. Его глаза были черными, как смоль, радужка сливалась со зрачком. А пальцы были белыми, словно отлитыми из гипса. Изящные, длинные и беспокойные. Он был чем-то встревожен. — Вы из Алого Карнавала, — немая пауза, — бежите от него? — Что...? Откуда ты... Ладно, не суть. От кого? — ее глаза округлились от удивления и паники. “Алый Карнавал” — название цирка, с которым она гастролировала в счастливые годы своей жизни. — От того, кто гасил ваш огонь, — прошептал он и скрылся в переулке так же незаметно, как и возник. От него остался лишь запах сырой золы.       Эмма помотала головой, пытаясь стряхнуть с себя это безумие. Будто какое-то минутное помутнение сознания. Галлюцинация? Сомневаюсь...       Дальше прохожие охотно подсказывали ей дорогу: — За мостом — третья улица, где фонарь в виде луны, — сказала девушка с корзиной светящихся грибов. — Ищите вывеску с жонглёром! — крикнул старик, чинивший велосипед. — Миледи, вижу, вы не местная! Вам, наверное, к “Диаболике”! Так вы рядом, — статный мужчина средних лет показал жестом, через какой закоулок нужно пройти.       "Какой таинственный райончик... Уж больно тут все проницательные... Откуда они все про меня знают? А вдруг Флетчер — тоже?" - Эмму терзали тревожные сомнения.       Было страшно, что цирковые такие же странные, как все местные жители. Что-то мрачное и пугающее скрывалось за их доброжелательностью.       Здание цирка напоминало живой организм. Будто его не строили, а оно выросло здесь само, как причудливый гриб после дождя. Постройка была сделана в сине-фиолетовых оттенках, словно сумеречное небо с вкраплением терракотовых и бирюзовых деталей. Форма была такой, словно несколько домиков срослись в один: основной корпус с широким крыльцом и высокой аркой над дверьми, пристройки разной высоты то с остроконечными, то с куполообразными крышами, то с плоскими площадками, балкончики с коваными перилами. Черепица местами поросла мхом и лишайником, но где-то была совсем новой. Левая стена, что расположилась ближе к городской дороге, была вся в зарослях виноградной лозы, густой, как занавес, с гроздьями мелких темных ягод. Часть крыши была превращена в место для отдыха - под навесом расположились плетеные кресла, старый граммофон и гирлянды в стеклянных шарах. Доступ туда был только у сотрудников цирка, так что на время выступлений все балкончики и крыша скрывались от посторонних глаз в искусственном тумане. На здании Эмма смогла разглядеть три разных фигурных флюгера. На деревянных ставнях были резные рельефы с цирковыми сюжетами. На одной из пристроек стояла статуя кота из сумрачного камня. — Эй, новенькая! — раздался голос сверху.       Она вздрогнула. На крыше, свесив ноги, сидел клоун в фиолетовом жилете, с синяком под глазом и термосом с какой-то этикеткой в руке. Он спрыгнул так стремительно, что Эмма отпрянула, едва не споткнувшись. — Сепальт, — представился он, делая неустойчивый поклон. — Ты же фаерщица, да? Бенджамин говорил…       За его спиной дверь со скрипом открылась сама. Эмма нерешительно зашла внутрь. До боли знакомый запах - именно так и должен пахнуть цирк! В холле посреди хаоса ящиков и канатов сидел человек в балаклаве. Его мускулистые предплечья были обнажены и запачканы глиной. Он что-то лепил. Пальцы двигались уверенно и резко. — Мортем, — буркнул Сепальт. — Смотри, кто пришёл!       Тот поднял голову. Серые глаза скользнули по Эмме — и замерли. На секунду. — Новичок? — голос ровный, будто спрашивал о погоде. — Эмма. Я по части фаер-шоу, — сказала она, будто бы они виделись впервые.       Он кивнул и вернулся к работе, будто она была пустым местом. Но Эмма заметила, что фигурка, которую он так тщательно вылепливал, уже потеряла форму, словно ее сжали в кулаке. — О, какое милое создание! — из-за занавеса появилась женщина в туго затянутом корсете, с губами цвета красного вина. — Саманда. Ты, я вижу, уже познакомилась с нашим… гм… сокровищем. — Она бросила взгляд на Сепальта. — Не пугай её, — проворчал клоун. — Я? — Саманда приложила руку к груди. — Я просто обожаю новеньких.       Её глаза, ядовито-зеленые, пронзили Эмму насквозь.       Из глубины коридора вальяжно вышел Бенжамин, покуривающий трубку, в клетчатом пиджаке. — Эмма. Пройдемте в мой кабинет, — он жестом пригласил ее за собой, — не отставайте, здесь легко заблудиться.       Бенджамин шагнул вперед, и Эмма последовала за ним — прямо в живую путаницу цирка.       Первое, что бросилось в глаза — старая чугунная лестница, вьющаяся вверх, как спираль дыма. Её ступени были разной высоты. — Осторожнее на третьей ступени, — бросил Бенджамин, не оборачиваясь, — она скрипит.       Эмма ослушалась и наступила — лестница взвыла, как раненый зверь.       Наверху их встретил странный коридор — слишком узкий, слишком длинный, с дверями, будто взятыми из разных эпох. Одна была с витражом с изображением клоуна, другая обшита фиолетовой кожей (от нее почему-то пахло библиотекой). Еще у одной двери не было ручки. Надпись на ней гласила: “Не сейчас”. — Как вы тут не сходите с ума? — не удержалась Эмма. — А кто сказал, что мы в своём уме? — усмехнулся Бенджамин.       Они свернули в боковой проход — и Эмма застыла.       Посреди маленькой комнаты стояли гигантские часы без делений. Маятник раскачивался неравномерно, а вместо стрелок — две костяные руки, сложенные в молитве. — Это… — Не спрашивай, — перебил Бенджамин. — Проходи.       За часами начинался коридор-иллюзия. Под ногами — ковёр с узором из спиралей, от которого кружилась голова.       Наконец, они были на месте. Дверь перед ними была обычной. Просто дерево, просто ручка. — Вот и всё, — Бенджамин повернул ключ. — Добро пожаловать в сердце безумия.       Они зашли в комнату, и режиссер-постановщик запер за ними дверь на ключ. Кабинет встретил девушку теплым хаосом. Она стала рассматривать географические карты на стене, потом столкнулась взглядом со стеллажом, заставленным банками с необычными образцами. — Садись, — Бенджамин махнул рукой к креслу с продавленной бордовой обивкой. — Не бойся, они не кусаются. Хотя... — он усмехнулся, — не все. — Мы просмотрели семерых претендентов, — сказал Бенджамин, разливая по бокалам что-то тёмное. — Но после твоих записей с Алого Карнавала... Даже сравнивать нечего.       Эмма широко раскрыла глаза: — Вы... нашли мои старые выступления? — Все до единого, — он прищурился. — Поэтому никакого экзамена. Бери неделю, чтобы вспомнить движения. Реквизит закажем.       Он протянул бокал, но Эмма покачала головой: — Я... не пью. — Обманываешь. Ну да ладно, простительно.       После небольшой паузы Бенджамин решил перейти к бюрократическим вопросам. — Ты не можешь находиться в этом Северном Корне без соответствующих документов. А адепты порядка любят устраивать проверки. Поэтому... — он достал из стола чистый бланк, — мы оформим тебя как "гастролёра". По закону – три месяца без вопросов. Регистрировать тебя как проживающую, как я понимаю, негде. Но пока это и не имеет смысла. Вдруг тебе не понравится, сбежишь...       Эмма кивнула. У нее внутри все сжалось при одной мысли... или сейчас или никогда! -Бенджамин... а Мортем - это Рихард Кармелли?       Бенджамин медленно поставил бокал. Его пальцы на мгновение задержались на стекле, оставив мутный отпечаток. — В этом городе его зовут Мортем, — произнёс он, и в голосе впервые появилась сталь. — И если ты ценишь место в труппе, то имя "Рихард Кармелли" никогда не должно сорваться с твоих губ.       Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Но... почему?       Бенджамин откинулся в кресле, и тень от абажура скользнула по его лицу, делая его вдруг старым. — Потому что мёртвые не воскресают, — сказал он просто. — А здесь, в Тарвине, он мёртв. Как и его отец. Как и всё, что было до. — Каррис-Метс — его фамилия. Выдуманная, да. Но разве мы не все здесь немного выдуманы? — Он кивнул на дверь, за которой слышался смех Сепальта. — Клоуны, мимы, воздушные гимнасты... Мы играем роли. И он — тоже.       Эмма хотела спросить ещё что-то, но Бенджамин поднял ладонь: — Всё, что тебе нужно знать: он — лучший в своём деле. И если ты хочешь остаться, то забудь, что когда-то видела его без маски.       Где-то внизу грохнула дверь, и чьи-то шаги застучали по лестнице. — А теперь, — Бенджамин снова стал режиссёром, — Саманда покажет тебе твою гримёрку. Ты можешь там ночевать. И, Эмма... — он задержал её взгляд, — добро пожаловать в Диаболику.

***

      Прошло всего два дня с тех пор, как Эмма поселилась в «Диаболике».       Заброшенный чулан, ещё недавно пахнущий пылью, металлом и мышами, постепенно превращался в подобие жилого пространства — во многом благодаря помощи коллег. Теперь здесь стоял тёплый запах травяного чая, а на стене висели старые мультяшные плакаты, привезённые ею в блокноте, сложенные вчетверо, с заломами по складкам. Пространство начинало обживаться. В нём рождалось нечто похожее на уют.       Утром доставили реквизит — целую охапку знакомого снаряжения, пахнущего керосином и прогаром. Работы впереди было много.       Бенджамин выделил ей целый тренировочный зал: просторный, пустой, с высокими потолками и крепкими стенами, не боящимися жара.       Разминая запястья и спину, Эмма прислушивалась к телу — на что оно способно после перерыва? Где туже, где подвижнее?       Саманда уже дважды заглядывала под самыми разными предлогами: то якобы что-то оставить, то «проверить, не нужна ли подушка получше». Она каждый раз стучала, но не ждала ответа — просто входила.       В её взгляде чувствовалась настороженность.       Словно сканировала комнату. Словно искала доказательства. Улики.       Нелюбовь Саманды ощущалась почти физически — сдержанная, но колючая, будто мелкие осколки в кармане.       Сепальт, к удивлению всех, больше не напивался. То ли вдруг проснулась совесть, то ли не хотел ударить в грязь лицом перед новенькой.       В день её приезда он, как нарочно, был образцом обходительности: помог расставить мебель, объяснил, как управляться со старым краном (в отличие от Саманды, которая на ту же просьбу отреагировала ядовитой репликой), вызвался найти ведро и швабру, а потом ещё и принес домашний брусничный пирог.       Поведение Сепальта, похоже, раздражало Сэм ещё сильнее.       Бенджамин тоже заглядывал. Ненадолго. Принёс пенку от ожогов — на всякий случай, с почти деловым видом, но в глазах мелькнула забота.       А вот Мортем...       Он отсутствовал. Вернее — появлялся, но будто сквозь стекло. Каждый раз, когда Эмма встречала его в коридоре, она замирала. Внутри сжималось — что-то похожее на тревогу, искажение времени.       А он просто проходил мимо. Иногда бросал короткое: — Добрый день. Холодно, вежливо, без малейшей тени интереса.       В этом отстранённом равнодушии чувствовалось нечто личное, почти демонстративное. Она не знала, как на это реагировать. И каждый раз — молчала.       Саманда и Сепальт, как ей казалось, уже ждали её провала. Перешёптывались где-то за спиной, когда проходили мимо.       Неуспех Эммы для Сэм стал бы утешительным триумфом. Подтверждением её правоты. Порядка. «Всё, как я и говорила».

      Но Эмма — не собиралась им его подарить.

***

— Они свыкнутся, — сказал Бенджамин, потягивая кофе, пока они сидели на тёплой кухне среди запахов карамели и гари. — Просто покажи им огонь. Буквально. Эмма кивнула, но неуверенно. Внутри всё сжималось. А если не получится? А если я уже не горю, только тлею? — Получится, — ответил режиссёр, будто прочёл её мысли. Он легко хлопнул её по плечу. — Иначе бы я тебя не взял.

***

      Она репетировала одна.       Пустой зал казался живым — маты лежали на полу, будто шкуры зверей, свернувшихся в полусне. В воздухе висел запах смолы, прохлады и влаги. Потолки высокие, звук шагов гулкий.       Уже в десятый раз Эмма повторяла одно и то же движение — тройной переворот, бросок, ловля. Кончики пальцев были напряжены, как струны.       Она не услышала, как дверь приоткрылась.       Мортем стоял в проёме, прислонившись к косяку, скрестив руки.       Он наблюдал молча — не меньше трёх её подходов. Только когда понял, что она его не замечает, тихонько кашлянул.       От неожиданности факел выпал из рук.       Балаклава скрывала лицо, но взгляд говорил: я здесь не для ссоры. — Я... — начала она, но голос предал. Он поднял руку — стоп. Потом медленно опустил её ладонью вверх — подойди. Шаг. Ещё шаг. Расстояние — три метра... два... один. Он протянул руку. Она прикоснулась к его пальцам — и будто сорвалась в воспоминание. Тот вечер. После гастролей. Они смеялись в её номере. Пили шампанское из пластиковых стаканов. Он трогал её плечо, где остался ожог от факела, спрашивал: — Точно всё хорошо? Она кивала и улыбалась.       Всё это — восемь лет назад.       А она помнила его лицо до деталей, хотя фото давно были порваны... другим. Тем, от кого она бежала.       Сейчас его ладонь — тёплая. Шершаво-мягкая. Живая. — Рихард... — прошептала она. Он сжал её пальцы чуть крепче. — Тише.       Они сели рядом, на краю манежа. Плечо к плечу.       Случайно? Нет. — Ты исчезла, — сказал он. Голос — низкий, бархатистый. Почти как прежде. — Меня спрятали, — она обхватила колени. — Закрыли в четырех стенах. А потом... потом меня просто сковал страх. Он не отвечал. Но не отстранился. Плечо оставалось рядом. — Он бил? — Когда пил. А пил... часто. Тишина. Где-то за стенами цокал капельник. — У меня есть дочь, — вдруг сказал он. — Мариэль. Семь лет. Эмма впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему. — Похожа на тебя? — К счастью, нет. Разве что лицом. Они рассмеялись — тихо, сдержанно. Как заговорщики. — Прости, что спрашиваю... когда мы выступали в Сильфрее... та девушка... Мо... — Морриган, — перебил он без раздражения. — Она уже была беременна? — Нет. Позже. Тебя это беспокоит? — Не совсем. — Тогда и говорить нечего. Он спрыгнул с манежа, отряхнул штаны от опилок. — Послезавтра показываешь номер. — Знаю... — Не облажайся. — ... — Да шучу, — сказал он, и в голосе появилась мягкая усмешка. Хотя лицо по-прежнему было скрыто, уголки его глаз приподнялись. — Я верю в тебя.       И эти слова — такие простые, такие человечные — оказались для неё на вес золота.       Эмма почувствовала, как что-то тёплое разливается по груди. Кто-то впервые за шесть лет протянул ей руку не затем, чтобы ударить, а чтобы поднять. Он уже повернулся к двери, когда она еле слышно прошептала: — Спасибо. Мортем не обернулся.

***

      Поздний вечер. Официальная репетиция давно закончилась, но никто не ушёл — в зале повисло электричество ожидания. Артисты стояли вокруг манежа, переглядывались, кто-то курил, кто-то сжимал кружку с остывшим чаем. Над ареной зажглись направленные прожекторы — острые, как клинки, свет ударил точно в центр.       И в этом луче — как из пустоты — появилась она.       Без объявления, без фонового шума. Просто шагнула из темноты, как тень, ставшая светом.       Эмма стояла неподвижно. В каждой клетке — абсолютная собранность.       В руках — два факела. Их ещё не зажгли, но даже незажжённые они казались опасными, как оружие.       Теперь она была видна всем. Без мешковатых одежд. Корсет облегал её тело, подчеркивая не хрупкость, а силу. Это была фигура не витринной куклы, а мастера сцены — пластичной, отточенной.       Грудь — скромная, но уверенная. Бедра — живые, не угловатые, а плавные, как будто созданные для движения. Руки — крепкие, с тенью рельефа, который проявлялся, когда она приподнимала факелы. Икры — твёрдые, как у артистки, которая знает, каково держать равновесие на краю.       Её костюм не кричал, не пытался соблазнять — он просто был частью её, как вторая кожа. Никаких рюшей, блёсток, оголённых участков — только чистые линии и функциональность.       Саманда почувствовала, как скрипят зубы.       Она прищурилась, переводя взгляд с Эммы на Мортема. Он стоял в тени, но она знала — он смотрит.       На неё. Не на меня.       Хотя её фигура стройнее, грудь пышнее. И всё же...       Он смотрел на Эмму, как на цветок, пробившийся сквозь бетон. Нежный, но не хрупкий. С внутренним стержнем.       Смотрел — не как мужчина, жаждущий, а как человек, помнящий, что значит любоваться.       А потом отвел взгляд, будто поймав себя на чём-то запретном. Саманда ощутила, как внутри всё сжалось от этой тишины, от его молчания. — Можно? — тихо, но отчётливо, как удар колокола, спросила Эмма. Бенджамин кивнул.       Саманда скрестила руки на груди. Почему она не дрожит? Почему такая спокойная? Пусть провалится. Пусть споткнётся.       Сепальт нарочито зевнул, но зевок вышел фальшивый. На самом деле он не сводил глаз с её рук — смотрел с техническим интересом, пытаясь разгадать, на чём она играет.       Эмма опустила взгляд — на кончик лезвия. Провела пальцем по кромке. Вспышка. Факел вспыхнул синим пламенем — чистым, плотным, химически насыщенным. Сепальт вздрогнул. Он знал этот состав. Он жёг. Сильно. Мортем не пошевелился. Но пальцы его вцепились в барьер. Огонь зашипел, и начался танец.       Тело Эммы не двигалось — текло.       Каждое движение — будто вычерчено изнутри. Не показ, не акробатика — ритуал. Спирали огня свивались в воздухе, отражаясь в стенах. Она подбросила один факел за спину, не глядя — поймала. "Падающая звезда". Потом — неожиданный срыв. Фальшивое движение, как спотыкание. Саманда вскинула бровь. Вот оно. Но нет.       Эмма, перекатившись по полу, подбросила оба факела вверх, и в этот момент они описали идеальную дугу. Восьмёрки света — без сбоя, без рывка. Ритм ровный, пульсирующий. Как дыхание живого существа.       Она упала на спину. Подняла факелы крест-накрест над горлом. Пламя лизнуло её подбородок. Кто-то в зале не выдержал — ахнул.       И тут же — удар в песок.       Факелы погасли. Мгновенная темнота. Тишина густая, как сироп. Несколько долгих секунд — только дыхание, только дрожание воздуха.       Свет включается.       И первым голосом, режущим воздух, становится Саманда: — Неплохо! Для провинциального балагана. Сепальт усмехается. Но не язвительно. — Вообще-то… недурно. Бенджамин хлопает по барьеру: — Ну? Я же говорил! А Мортем… молчит. И лишь по взгляду Эмма поняла, что он улыбнулся. Этого было более чем достаточно. Это был её огонь. Чистый. Настоящий.

***

      Бенджамин ждал у заднего выхода — там, где не достают фонари и воздух всегда немного гуще, как будто сдерживает дыхание цирка. Дым от трубки поднимался медленно, ввинчивался в холодный воздух и сливался с паром его собственного дыхания.       Мортем появился бесшумно, как обычно. Но Бенджамин услышал его ещё до того, как увидел — по едва заметному изменению тишины. Он не обернулся, просто проводил его взглядом, прищурившись, когда тот снял перчатки. Жест — почти интимный. Или знак доверия? Сам Мортем, кажется, не заметил. — Интересная репетиция, — сказал Бенджамин, выпуская дым колечком, точно пуская вперёд себя мысли.       Мортем промолчал. Его молчание давно стало привычным — но сегодня оно было иным. Задержанным. Почти тревожным. — Долго смотрел, — продолжил Бен, небрежно, как будто всё равно. — Она… талантлива. Намного лучше тех троих, что приходили до неё. — Да. Одно слово. Но интонация... Как лёгкий надлом. Как трещина по стеклу.       Бен резко повернулся. Впервые за весь вечер — глядя ему прямо в лицо. Без намёков. Без масок. — Ты же помнишь правило, да? — Какое именно? — Мортем слегка наклонил голову, изображая непонимание. Почти насмешливо. Почти вызывающе.       Молчание повисло между ними. Густое, вязкое.       Мортем отвернулся первым. Начал медленно застёгивать пряжку на рукаве — движение выверенное, как у фокусника перед выходом на сцену. — Я не влюблюсь.       Бен подошёл ближе. На шаг. На вдох.       И его голос стал другим — ниже, суше, будто сорвался с губ прежде, чем он успел обдумать: — Нет?      Тогда почему ты так на неё смотришь?       Мортем замер. На долю секунды. Но Бен заметил.       Он ухмыльнулся, но без тени веселья. Во взгляде — ни сарказма, ни осуждения. Только усталость и что-то... темнее. Слишком старое, чтобы называться обидой. Слишком живое, чтобы быть забытым. — Я ведь всё вижу, Мортем. Даже то, что ты хоронишь глубже всего.       Он прошёл мимо, почти не касаясь, но всё же — задел плечом. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы кровь пошла быстрее. Чтобы запах вишнёвого табака остался не только в воздухе, но и в мыслях.       И исчез во тьме. А Мортем остался стоять. Вполне один.       Слыша только своё дыхание — и как бешено бьётся сердце. Впервые за долгое время.