Диаболика

      Тишину гримерки разорвал грохот распахивающейся двери. Сепальт вздрогнул, смахивая с лица остатки грима влажной салфеткой. В дверном проеме, залитая золотистым светом закатного солнца, стояла Саманда. Ее стройная фигура, затянутая в облегающее платье из черного шелка, казалось, излучала жар. Узкая талия, пышные бедра, высокая грудь, подчеркнутая глубоким вырезом — она знала, как выглядит, и использовала это как оружие. — Ты трезвый, — произнесла она, и это звучало как приговор. Ее зеленые глаза, обычно холодные, сейчас пылали.       Сепальт откинулся на спинку кресла, демонстрируя свою подтянутую фигуру. Две недели без алкоголя и дури сделали его тело более рельефным - исчезла отечность лица, проступили мышцы на руках и торсе. — А ты пришла проверить? — усмехнулся он, но голос дрогнул.       Она двинулась к нему стремительно, как пантера. Ее пальцы вцепились в его рыжие волосы, оттягивая голову назад. — Ты заслужил награду, - прошептала она, прежде чем впиться губами в его рот.       Сепальт почувствовал, как по телу разливается жар. Его руки скользнули по ее талии, ощущая под тонкой тканью каждый изгиб. Но когда он попытался притянуть ее ближе, Саманда резко отстранилась. — На колени, — приказала она. Голос был полон решимости, грозный, как сталь. Сепальт замер, глядя на капли пота, скатившиеся по ее шее в зону декольте. Он медленно опустился, чувствуя, как кровь приливает к паху.       Это все было неожиданно. Он не успел опомниться, как ее пальцы расстегнули пряжку его брюк.       — Две недели ты вел себя как человек, — прошептала она, опускаясь перед ним на корточки. Ее губы обожгли его кожу, заставив вздрогнуть. — Пора получить по заслугам.       Но Сепальт не собирался сдаваться так легко. Его сильные руки обхватили ее талию, и в следующее мгновение он перевернул их, прижав Саманду к кровати. — Моя очередь, — тихо прохрипел он, срывая с нее платье. Ткань со скрежетом расстегнулась, обнажая ее тело — высокую грудь с темно-розовыми сосками, тонкую талию, бедра, которые так хорошо чувствовали себя в его ладонях.       Саманда попыталась сопротивляться, но он прижал ее запястья к кушетке, впиваясь губами в шею. — Ты скучала по мне, — не спрашивал, а констатировал он, чувствуя, как ее тело выгибается под ним.       Ее ногти впились в его спину, оставляя красные полосы на бледной коже.       Сепальт опустил голову, захватывая зубами ее сосок. Саманда вскрикнула, выгибаясь. Его ладонь скользнула вниз, проверяя, насколько она уже готова к нему. — Лжешь, — усмехнулся он, прежде чем полностью войти в нее резким толчком.       Они двигались в унисон, как два опытных бойца, знающих каждое слабое место друг друга. Пот стекал по его мускулистой спине, ее ноги обвились вокруг его бедер, притягивая глубже. В воздухе стоял запах секса, дорогих женских духов и пота. Сэм выдыхала ему в шею, заставляя его плечи покрываться мурашками. Он чувствовал, когда лучше ускориться, а когда стоит сохранять темп.       Когда волна накрыла их, Саманда впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать, но ей это не помогло. Сепальт сдавленно застонал, чувствуя, как ее тело ритмично сжимает его. Когда она испытала оргазм, он едва успел выйти, прежде чем закончить самому.       Они лежали, тяжело дыша, когда Саманда провела пальцами по его щеке. Сепальт усмехнулся: — Да я так, наверное, и вовсе пить перестану.

***

      Солнце только коснулось крыши цирка, когда первый луч пробрался сквозь щель в ставнях и упал прямо на лицо Сепальта. Он зажмурился, ворочаясь на узкой раскладушке в своей гримёрке — странно, как им вообще удалось уместиться здесь вдвоём. Всё тело ныло: то ли от вчерашней репетиции, то ли от ночи с Самандой.       Он поднялся на локоть, разминая затекшую шею. Губы ещё жгло от её поцелуев — казалось, она едва не вырвала лабрет зубами.       Вспомнил, как она тянула его за волосы, и, потрепав себя по голове, обнаружил, что неплохо бы обновить... лысину.       С трудом поднялся, подошёл к зеркалу и начал разглядывать отражение. Во-первых, волосы и правда отросли — рыжие, как у отца. И как у Мортема. От этой мысли захотелось сбрить их немедленно. Во-вторых, лицо посвежело: две недели без вредных привычек (если не считать сигареты) начали давать результат. Меньше высыпаний, взгляд стал яснее. Ещё немного — и он, возможно, даже понравится себе. В-третьих… Придётся снова обрабатывать проколы. Сэм вчера перестаралась.       За дверью послышались лёгкие, быстрые шаги — узнаваемые.       Саманда уже была на кухне, когда он выбрался из гримёрки. Стояла у окна, обхватив ладонями чашку кофе, и смотрела, как утренние лучи заливают мостовую. Простое платье, волосы собраны небрежно — но даже эта небрежность казалась изысканной. — Сэм? Сегодня кофе без виски? — К твоему сведению, я обычно лью туда коньяк.       Он уже хотел было съязвить в ответ, но в кухню с грохотом ворвалась Мари — вернулась с тренировочных сборов ещё до рассвета. Вся в веснушках, косы растрёпаны, лицо сияет — в тех краях, где она была, солнце явно не жалели.       Сепальт мельком посмотрел вниз — штанов не было. Прятал ноги под столом, натягивая рубашку пониже. — Дядя Пэйл! Мне сорока на хвосте принесла, что ты больше не пьёшь! Правда? Он пожал плечами и потянулся за сахаром. — Пока что да. — Ура! — Мари подпрыгнула, случайно задев чашку Саманды. Та не нахмурилась — лишь ловко подхватила её, прежде чем она упала. — Осторожнее, молния, — сказала она, без привычной колкости. — Или ты решила, что после получения медали можно забыть про аккуратность? Мари застыла, удивлённая: — Ты… ты знаешь про медаль? Саманда усмехнулась, откидывая за ухо чёрную прядь. — Думаешь, я не читаю газеты? «Юный талант из Тарвина завоевал серебро в командном зачёте». — передразнила официальный тон. Но глаза её светились чем-то похожим на гордость. — Ну-ка, покажи. Мари засияла и вытащила из рюкзака медаль на ленте цвета морской волны. — Вот! И это не совсем серебро… сплав светится в темноте! — Неплохо. Хотя если бы ты слушалась моего совета и не махала руками, как мельница, было бы золото. — Сэм! — возмутился Сепальт. — Что — «Сэм»? Я разве не права? Мари захихикала: — Права. Тренер то же самое сказал. Но я учусь!       Саманда вдруг потрепала её по голове — быстро, почти исподтишка, как будто сама не верила, что позволила себе такое. — Ладно, чемпионка. Раз уж ты тут, поможешь мне разогреть пироги. А то твой дядя чуть не перевернул всё, лез в шкаф как сомнамбула.       Сепальт возмущённо вскинул брови, но Мари уже ставила сковородку на плиту. — А в Цембуке нас кормили странной едой. Один раз был суп из светящихся водорослей — и у Бриджит потом три дня зубы светились бирюзовым… — Хоть что-то интересное. А то я боялась, что ты там совсем скучала без нашего циркового бардака. — Ни за что! — Мари достала из кармана листок. — Я даже новые шутки записала для твоего номера! Вот: «Почему клоун не ест теневых котов? Потому что они...» Сепальт выхватил бумажку и застонал: — Боже. Это даже хуже, чем мои. Саманда заглянула через плечо, прочитала — и вдруг рассмеялась. — Чёрт. Действительно хуже.       И в этот момент, глядя на них троих — Сепальта, ковыряющего пирог вилкой, Мари, стоящую на цыпочках у плиты, и Саманду, прячущую улыбку за чашкой — можно было почти поверить, что они семья.       Дверь скрипнула. В кухню ворвался холод и запах пыли. На пороге стоял Бенджамин.       Пальто в грязи, перчатки в чернилах, под мышкой — толстая папка. Его взгляд медленно скользнул по комнате: Саманда — растрёпанные волосы (обычно безупречные), косметика на шее; Сепальт — трезвый, но с глазами, будто после бессонной ночи, и рубашкой, застёгнутой как попало; Мари — с медалью, замирающая с поварёшкой в руке.       Он подошёл, положил папку на стол — бумаги внутри зашелестели, как испуганные птицы. — Кофе. Поделитесь?       Саманда молча пододвинула ему свою чашку. Он сделал глоток, не поблагодарив. На фарфоре остались тёмные отпечатки — будто сажа. — Выспались? — бросила она, но Бен лишь поднял глаза — и её усмешка застыла.       Он снова обвёл всех взглядом. Оценивающе. Как бы говоря: ага… ясно. — В полдень — репетиция. Будем ставить новый номер с факелами. Не опаздывайте. Сепальт вытянулся по струнке, приложил руку к виску: — Так точно! Бенджамин уже повернулся к двери, рука легла на ручку, но вдруг — не глядя — бросил: — Ах да. Ты молодец, Мари. Дверь закрылась. В кухне повисла тишина. Мари коснулась медали. — Но он… он даже не смотрел на меня. Как он узнал? Саманда криво усмехнулась: — Потому что он — Бенджамин. Дверь вдруг снова приоткрылась. Бен выглянул, и его ледяной взгляд впился в Сепальта: — Сепальт. Не нюхал? Саманда не глядя провела пальцем по краю чашки: — Чист как стеклышко, monsieur. Он перевёл взгляд на неё — на волосы, на тонкий след от зубов у ключицы. — Да. Вижу, ты хорошо проверила. Голос был ровным, но уголок рта чуть дрогнул — была сдержана ядовитая ухмылка. Саманда застыла. Кофе вдруг показался горьким. — Бен… — начала она, но дверь уже захлопнулась. Молчание.       Сепальт вспыхнул до корней. Мари, чувствуя напряжение, хотя и не понимая сути, потянулась за пирогом — просто чтобы чем-то занять руки. — Он… э-э… — пробормотал Сепальт. — Заткнись, — прошипела Саманда. — Просто заткнись.       И даже её привычная ярость звучала теперь растерянно.

***

      Крыша цирка “Диаболика”. Отсюда, как на ладони, виднелся весь Тарвин — разноцветные крыши, дымчатые силуэты дальних кварталов, а где-то там, за горизонтом, осталось их прошлое.       Мортем сидел на краю, свесив ноги в пустоту. Балаклава была сдвинута на затылок — редкая уступка. "Главное, чтобы никто другой не увидел". Его густые длинные рыжие волосы, подхваченные ветром, казалось, горели в первых лучах солнца.       Эмма села рядом, осторожно, будто боялась спугнуть этот момент. — Ты так и не рассказал мне, что случилось с Морриган, — тихо сказала она. Он долго молчал, глядя вдаль. — Она ушла к "плохому парню", — наконец произнёс он, и голос его звучал странно спокойно. — Буквально. Криминальный тип, любитель местного дерьма, которое нюхают через соломинку. Говорила, что я... скучный. Он резко усмехнулся, но в глазах не было веселья. — А потом оказалось, что и дочь — тоже "скучная". Точнее, обуза. "Цепь", как она выразилась. — Она... — "Я не собираюсь тратить жизнь на какого-то гадкого ребёнка", — процитировал он, и на секунду его голос дрогнул. — Зато теперь "живёт для себя". Веселится. Тишина. Где-то внизу кричали чайки. — Мой... — Эмма замолчала, проглотив имя, — просто считал меня вещью. Она машинально провела пальцами по запястью — там, под рукавом, прятались бледные шрамы от верёвок. — Сначала отрезал меня от друзей. Писал им факсы от моего имени. Запретил выходить на сцену. Ведь мою красоту должен видеть только он... Потом стал запирать меня дома. Наша интимная жизнь тоже превратилась в кошмар. Он просто использовал меня. А потом...       Мортем повернулся к ней — впервые за весь разговор. Его серые глаза были тёмными, как мокрый камень. — А потом ты сбежала. Не вопрос. Констатация. — А потом я сбежала, — согласилась она.       Ветер усилился, подхватывая их слова и унося их куда-то за пределы крыши, будто пытаясь стереть этот разговор.       Мортем повернулся к Эмме, его пальцы сжали край крыши так, что побелели костяшки. — Ты боишься?       Вопрос повис в воздухе, тяжелый и острый, как лезвие.       Эмма закрыла глаза. В её памяти всплыли тени: хриплый голос в темноте ("Ты думаешь, я тебя отпущу?"), скрип замка, щелчок задвигаемого затвора... — Если честно... да. Голос её дрогнул, но она не отвела взгляд, — Он точно может найти меня.       Мортем не шелохнулся. Только его глаза — обычно холодные, как сталь, — вдруг вспыхнули чем-то первобытным. — Не бойся.       Два слова. Простых. Но в них было что-то, от чего по спине Эммы пробежал холодок.       Он сказал это так, словно уже видел сценарий. Как будто где-то в глубине сознания он уже перебрал все варианты.       Нож.       Верёвку.       Тёмную улицу.        Эмма вдохнула резко, почти обжигающе. — Ты... — Я не позволю.       Он не стал объяснять.       Где-то внизу зазвонили колокола городских часов. Обычный день. Обычный город. Но на крыше цирка "Диаболика" в этот момент будто заключили договор — без слов, без клятв.       Просто два человека, которые больше не хотели бояться.

***

      Мари влетела в цирк, сбивая с ног воздух. Рюкзак, набитый учебниками, тяжело шлёпнулся на пол у входа. — Пап! Я сегодня решила задачку про светящихся жуков! — крикнула она, но вместо Мортема в холле её встретил Бенджамин. Он стоял, прислонившись к стене, и что-то записывал в потрёпанную тетрадь. — Твой отец в переговорной, — сказал он, не поднимая глаз. — Но сначала — новости. У нас новая артистка. Мари замерла. — Опять? — нахмурилась она. — В прошлый раз тот жонглёр украл папины перчатки. Бенджамин наконец поднял взгляд. В уголке его рта дрогнуло что-то вроде улыбки. — Эта — не украдёт.

***

      Помещение, служившее переговорной, дышало историей.       Стены, выкрашенные когда-то в тёплый охристый цвет, теперь потемнели от времени и дыма трубок. Их украшали старые афиши — потрёпанные, с пожелтевшими краями, запечатлевшие триумфы труппы в разных городах: "Диаболика" в Синтвейле, "Шоу теней" в Глуфемме, "Гала-представление для Совета Тарвина" и другие. Рядом висели наградные сертификаты в строгих рамках — одни потрескались от сырости, другие сияли новизной, будто их недавно обновили.       В углу, под узким окном с витражными стёклами, стояла маленькая газовая плитка с единственной горелкой. На ней — потемневший от частого использования медный чайник, уже начавший подвывать тонким голосом. Рядом, на полках старого серванта, царил полный раздрай. Стеклянные банки с травами (мята, чабрец, что-то синеватое, похожее на сушёные цветы). Жестяные коробки с чаем и кофе ("Ржавый рассвет", "Ночной экспресс", "Смесь алхимика"). Кружки странных форм: одна с ручкой в виде кошачьего хвоста, еще была треснувшая с надписью "Лучшему жонглёру", причудливые керамические бокалы, чашка в виде циркового шатра...       У стены притаился фильтр для воды, стоявший возле раковины, которую, судя по всему, совсем недавно отдраили до блеска.       А в центре — большой дубовый стол овальной формы, испещрённый царапинами, пятнами от вина и восковыми каплями. На нём можно было обнаружить стакан с перьевыми ручками, стеклянную баночку чернил, а также множество разбросанных карт, эскизов и списков с пометками Бенджамина ("Новый номер? Дорого", "Сепальт — не пить перед выступлением!", "Спросить Мортема про трапецию").       Мари, не раздумывая, направилась к самому высокому стулу — тому, что с резной спинкой и подушкой у изголовья. Этот стул обычно занимал Бенджамин, но для неё ему приходилось делать исключение.       Она забралась на сиденье, свесив ноги, которые ещё не доставали до пола. Её пальцы тут же потянулись к перьям — она любила крутить их в руках во время скучных разговоров. — Чай желаете? — спросил Бенджамин, не глядя на неё, но точно зная, что она уже устроилась на его месте. — С мятой! — бойко ответила Мари. Мортем покачал головой. — Где остальные? — спросила Мари, ёрзая на стуле. — Опоздают, — буркнул Мортем, — как всегда.       Через какое-то время дверь распахнулась с резким скрипом, впуская в комнату клубы сизого дыма.       Саманда вошла, как всегда — будто выходя на сцену. Сигарета в её тонких пальцах дымилась, оставляя за ней шлейф горьковатого аромата. — Ну, доброе утро, или что там сейчас у нас... — начала она, но тут же замолчала. Мортем даже не пошевелился. Просто поднял на неё взгляд — прожигающий, как раскалённая сталь. — Потуши. Одно слово. Без повышения тона.       Саманда замерла. Её ядовитая улыбка улетучилась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — раздражение? Испуг? — но она лишь резко щёлкнула пальцами. Сигарета погасла, брошенная в раковину с шипением. — Как скажешь, папочка, — прошипела она, но села за стол молча, не продолжая спор.       Сепальт появился следом — бледный, с тёмными кругами под глазами. Его обычно яркий клоунский жилет висел на нём, как на вешалке. Он не поднимал глаз, будто пол под ногами был усыпан битым стеклом. — Чёрт, тут как в склепе... — пробормотал он, но тут же замолчал, заметив взгляд Бенджамина.       Все поняли. Но никто не сказал ни слова.       Сепальт сглотнул и сел в самый дальний угол, будто пытаясь раствориться в тени. Его снова разъедал стыд. И он снова был на отходах. Эмма вошла последней, слегка запыхавшись. — Извините, я... кажется, трижды прошла мимо одной и той же лестницы, — улыбнулась она, поправляя мягкий коричневый свитер. Её взгляд на долю секунды встретился с взглядом Мортема — и тут же отскочил. Но что-то изменилось. Воздух в комнате стал легче.       Бенджамин, не поднимая глаз от бумаг, не смог сдержать легкую ухмылку. Саманда резко повернула голову — от Мортема к Эмме, потом снова к Мортему. Её брови поползли вверх. — О-о-о, — протянула она, но не стала продолжать. Все замолчали.       Тишину нарушил резкий стук костяшек домино по столу — Бенджамин выложил их в идеально ровную линию, как солдат перед смотром. — «Разбор полётов», — объявил он, и в голосе его прозвучала та же интонация, с которой хирург сообщает о начале операции, — в этот раз у нас есть конкретные цифры.       Он щёлкнул пальцами, и из-под стола появилась папка с графиками, испещрёнными красными и синими столбцами. — Сюрприз. Я нанял специалиста. Человека, который три дня сидел в зале и записывал, когда зрители зевали, когда смеялись, а когда — вот это вот всё. — Он ткнул в график, где кривая Саманды резко падала вниз. — Сэм. Ты была хуже всех. Саманда застыла с сигаретой на полпути ко рту. — Что? — Но! — Бенджамин поднял палец. — Сепальт обогнал тебя на два процента. Поздравляю, клоун. Ты не абсолютный провал.       Сепальт, до этого момента безучастно ковырявший ногтем трещину в столе, медленно поднял голову. — Я… что? — Ты заставил их смеяться. Пусть даже над собой. Но деньги-то платят одинаково. Бенджамин перевернул страницу. — Мортем. Твои номера заняли больше времени, чем их двое вместе. И по зрительским симпатиям ты впереди с отрывом. Как всегда. Мортем кивнул — ровно настолько, чтобы это не выглядело как гордость. — А теперь главное. — Бенджамин развернул последний лист. — Эмма. График её выступления взлетел вверх, как факел. — Больше всех аплодисментов. Больше всех «охов». Больше всех зрителей, которые полезли в карманы за деньгами на следующий билет. Пауза. — Но. Он закрыл папку. — Это первое фаер-шоу в истории Тарвина. Возможно, их впечатлила новизна. Однако… — Его губы дрогнули в чём-то, похожем на улыбку. — Ты отлично проявила себя после долгого перерыва.       Мари первая захлопала в ладоши — громко, с восторгом, как будто это её личная победа. Сепальт очнулся и присоединился. Мортем хлопал методично, сдержанно — ровно пять раз, не больше. Саманда медленно подняла руки и соединила ладони три раза — как будто отбивала такт похоронного марша.       Бенджамин наблюдал за этим с выражением человека, который только что поджёг фитиль и ждёт взрыва.       Саманда медленно повернула голову в сторону Мортема. — Ну что, Мортем, теперь не ты звездЕе всех звёздЫх?       Он даже не повернул головы. Просто продолжал смотреть на графики, будто её слова были пустым местом.       Бенджамин громко щёлкнул языком, привлекая внимание. — Зато теперь не только ему одному придётся вытаскивать вас из задницы, когда вы с Сепальтом в очередной раз облажаетесь. Сепальт фыркнул, но тут же закашлялся, будто подавился собственным смехом. — А теперь слушайте внимательно. — Бенджамин развернул перед собой лист бумаги с набросками. — Новый номер. "Огненный мост". Все замерли. — Эмма танцует внизу с факелами. Мортем — на канате, который она подожжёт. — ЧТО? — хором выдохнули все, кроме Мортема. — Канат пропитают огнеупорным составом. Он не сгорит мгновенно, но у вас будет ровно две минуты, прежде чем он лопнет. — Бенджамин указал на Мортема. — Ты прыгаешь вниз, когда останется три секунды. — А я? — Эмма прикусила губу, её пальцы непроизвольно сжались, будто она уже представляла, как огонь лижет канат под его ногами. — Ты создаёшь ритм. Каждое движение — это сигнал для него. Если замедлишься — он не успеет. Мортем наконец поднял глаза. — Ты с еб-.. С ума сошел? — Нет, — Бенджамин ухмыльнулся. — Но если ты боишься, могу попросить Сепальта. Сепальт чуть не захлебнулся чаем. — Я согласен, — резко сказал Мортем. Тишина. — Но только если раствор проверит Марко. Бенджамин кивнул, довольный. — Уже договорился. Саманда резко встала, её стул грохнулся на пол. — Это безумие. — Нет! Это шоу. — Бенджамин поднял бровь. — Или ты предпочитаешь, чтобы зрители скучали на твоих пантомимах? Эмма медленно выдохнула, её взгляд встретился с Мортемом. — Мы справимся? Он кивнул. Взгляд был полон решимости. Тишина в переговорной повисла густая, как цирковая пыль после падения акробата. — Вопросы есть? — Бенджамин окинул всех взглядом, задержавшись на Сепальте (тот нервно грыз ноготь) и Эмме (она перебирала край свитера, будто проверяя, не загорится ли ткань от одного прикосновения). Никто не проронил ни слова. — Тогда все по очереди ко мне в кабинет за гонораром.       Он щёлкнул пальцами, поднялся и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф вишнёвого табака и нерешенных вопросов.       Сепальт первым сорвался с места, будто его подбросило пружиной. — Ну что, артисты, кто первый на расстрел? — фальшиво рассмеялся он, но голос дал трещину на последнем слоге.       Саманда медленно потушила сигарету о край стола, оставив чёрный след на дереве. — Иди ты, Пэйл. Может, тебе хоть хватит денег на новую печень.       Она вышла, высоко подняв подбородок, но её каблуки стучали по полу слишком громко — будто она давила ими чьё-то лицо.       Эмма осталась сидеть, перерисовывая в блокнот эскиз Бенджамина. Её пальцы дрожали. — Ты уверена, что справишься? — Мари подсела к ней так близко, что их плечи соприкоснулись. — Нет. — Эмма честно посмотрела на девочку. — Но твой папа — да.       Мортем, до этого момента неподвижный, как статуя, резко встал. Его стул скрипнул, будто вздохнул с облегчением. — Мари. Идем.       Он не стал ждать ответа, направившись к двери. Но на пороге замер на секунду — ровно столько, чтобы Эмма успела подумать, не обернётся ли он. Он не обернулся.

***

      Дверь в кабинет режиссёра распахнулась с такой силой, что баночки на полках задрожали. Сепальт ввалился внутрь, не стучась, его дыхание было частыми, неглубокими – как у загнанного зверя.       Бенджамин не поднял глаз из бухгалтерской книги. На столе перед ним аккуратной стопкой лежали конверты с гонорарами, а в бокале мутноватая жидкость (абсент? чай?) тихо звенела льдом. — Отмени номер. — Сепальт выпалил сразу, не дав ему заговорить. — Он же сгорит, чёрт возьми!       Бенджамин медленно перевернул страницу, затем поднял взгляд. Его глаза были пустыми, как стекло витрины ночного магазина. — Мортем справится.  Сепальт отпрянул, будто его ударили. — Ты… — голос сорвался, стал тоньше, моложе. — Ты вообще понимаешь, что он… — Что? — Бенджамин перебил, впервые повысив голос. — Что он не ты? Что он не свалится пьяным в грязь посреди представления? Он держит удар. Ты - нет. Тишина. Где-то за окном скрипнуло дерево. Бенджамин взял верхний конверт, швырнул его на край стола. — Твой гонорар. Свали. Сепальт не двинулся с места. Его губы дрожали, но слов не было – только ярость, только стыд, только… — Вали. — Бенджамин развернулся к окну, отрезая разговор. — Или тебе придётся объяснить Мортему, почему ты решил, что он не справится. Сепальт сглотнул. Резко схватил конверт, разорвав уголок. Монеты звякнули, рассыпавшись по полу. Он не стал подбирать.

***

      Тенистый кот извивался в лучах закатного солнца, его шерсть переливалась, словно впитывая в себя сумерки. Мари смеялась, пытаясь поймать его за хвост, но зверь ловко уворачивался, будто играл в свою собственную игру.       Мортем сидел в плетёном кресле, его балаклава слегка съехала набок, открывая полоску бледной кожи на шее. Он чистил ножом яблоко. Длинные, ровные полоски кожуры падали в траву. Тишину нарушил лёгкий стук каблуков. — Какой идиотский номер придумал Бенджамин, да? — Саманда остановилась в шаге от него, её тень легла на Мортема, словно пытаясь накрыть. Он не поднял головы, продолжил чистить яблоко. — Ты же не боишься, правда? — Она наклонилась, её духи — что-то тяжёлое, с нотками граната и кожи — окутали его. — Или… боишься? Мортем аккуратно отрезал последний кусочек кожуры, положил нож на подлокотник. — Саманда. — Его голос был тихим, ровным, без единой зазубрины. — Отойди. Она замерла, затем рассмеялась — звонко, но пусто. — Ой, прости. Я же забыла — ты теперь святее папы римского. Нельзя тебя соблазнять, нельзя злить, нельзя даже трогать… — Она провела пальцем по спинке кресла, в сантиметре от его плеча. — А что можно? Мортем медленно повернул голову. Его глаза — серые, как лезвие — встретились с её зелёными. — Сейчас - уйти. Пауза. Саманда выпрямилась, её губы дрогнули, но улыбка не исчезла. — Как скажешь, безликий. Она развернулась, её шёлковая юбка взметнулась, едва не задев его колено. Мари, до этого момента игнорировавшая их разговор, вдруг подняла голову. — Тетя Сэм, а почему у тебя глаза такие злые? Саманда замедлила шаг, но не обернулась. — Потому что я привыкла получать то, что хочу, молния. А твой отец мне этого не дает. И ушла, оставив за собой лёгкий шлейф духов. Это еще не конец.

***

      Кабинет Бенджамина пахнет старыми книгами, вишнёвым табаком и чем-то металлическим.       Мортем вошёл без стука, закрыл за собой дверь и сел напротив, не дожидаясь приглашения.       Бенджамин, не отрываясь от бумаг, потянулся к графину, налил два бокала — один себе, другой подвинул в сторону Мортема. — Не пью, — напомнил Мортем. — Я знаю, — Бенджамин не поднял глаз, но губы дрогнули в полуулыбке, — это чай. — А че он так... крепко пахнет?.. — Не знаю. Старый. Молчание.       Где-то на улице каркнула ворона, будто насмехаясь над их неловкостью.       Бенджамин отложил перо, выдвинул ящик стола, достал толстый конверт и положил его перед Мортемом. — Крупными. — Он постучал пальцем по бумаге. — Чтобы не звякало. Мортем кивнул, взял конверт, не проверяя. — Спасибо. Ещё тишина. Потом Мортем внезапно поднял руку, раскрыл ладонь — жест "дай пять". Бенджамин замер. — Серьёзно? — Нет. И тут оба — редкость! — рассмеялись. Коротко, сухо, но искренне. Бенджамин шлёпнул его по ладони. — Иди к чёрту, Безликий. — Уже иду. Мортем встал, развернулся к двери. Замер. Вернулся к столу. Взял бокал с чаем и выпил залпом, стараясь не принюхиваться. — Ой, бляя, — даже через балаклаву было видно, что его лицо сморщилось. — Да говорю же, иди! — Бенджамин не скрывал улыбку.

***

      Мари сидела на скамейке, болтая ногами, и кормила тенистого кота кусочками вяленого мяса. — Всё получил? — спросила она, не глядя. — Всё. — А почему ты смеялся? Мортем замедлил шаг, задумался. — Потому что иногда... — он взял её за руку, — даже серьезные дядьки могут вести себя глупо. И они пошли домой, оставив цирк позади — хотя бы до завтра.

***

      Кабинет погрузился в тишину. Бенджамин сидел за столом, пальцы медленно обводили край пустого бокала, который Мортем только что осушил за секунду. Интересно, почему он это сделал? Ведь он никогда не притрагивался к тому, что ему предлагал Бен.       В груди — тяжесть. Не боль, не тоска, а что-то глупое, ненужное, словно он вдруг вспомнил, что забыл закрыть дверь в тот день, когда весь мир рухнул. Он резко отодвинул бокал, будто он был виноват. — Чёрт. От озера доносился крик чаек, режущий слух. И тут — стук. Тихий. Неуверенный. — Войдите. Дверь приоткрылась, в проёме возникла Эмма. Она стояла, слегка сгорбившись, будто готовясь к удару. — Я… за гонораром. Бенджамин вздохнул, достал из ящика ее конверт. — Поздравляю. — Он бросил его на стол. — Вы теперь наша главная звезда. Эмма не подошла. — Я не хочу проблем. — О, они уже есть. — Бенджамин усмехнулся, но без злорадства. — Вы думаете, Мортем просто так согласился на этот номер? Она замерла. — Почему? — Потому что он… — Бенджамин оборвал себя на полуслове. Он чуть не сказал то, что причиняло ему столько боли. Вместо этого он развернул ладонь кверху — жест «да и хуй с ним». — Потому что он дурак. Эмма взяла конверт, не считая. — Спасибо. Она уже повернулась к двери, когда Бенджамин неожиданно спросил: — Вы готовы уйти, если он попросит? Тишина. — Да. — Она не обернулась. — Но он не попросит. Дверь закрылась.       Бенджамин остался один, с бокалом, с пустотой и с мыслью, что всё это — цирк, номера, даже его собственная жизнь — уже давно не его спектакль.

***

      Кухня в доме Мортема пахнет мятным чаем и тёплым хлебом. Стены выкрашены в тёплый серый — не больничный, а как дымка перед рассветом. Пол — матовые доски из тёмного дуба, без скрипа, без зазубрин, ровные, как канат под ногами эквилибриста.       Мебель — прочная, добротная, без вычурности. Стол из массива ясеня, покрытый тонким прозрачным листом из мягкого пластика — чтобы не оставалось пятен от кружек. Стулья с прямыми спинками — удобные, но не расслабляющие. Шкафы со скрытыми ручками — никаких выпирающих деталей, ничего, за что можно зацепиться взглядом. Холодильник, встроенный ровно в нишу, будто его вообще нет. Плита с чугунными конфорками, вытяжка — бесшумная, как дыхание притаившегося зверя. Единственный беспорядок — угол Мари.       На краю стола разбросаны карандаши и альбом с толстыми листами (сейчас раскрыт на эскизе феникса, крылья которого сливаются с языками пламени). Мортем терпеть не может хаоса, но этот угол — исключение. Он никогда не поправляет её вещи.       Мари сидит напротив, поджав ноги, её зелёные глаза сверлят отца. — Первый вопрос, — объявляет она, стуча ложкой по кружке. — Почему Эмма на тебя так странно смотрит? Нож в руке Мортема едва заметно дрогнул. — Как именно? — нейтрально уточнил он. — Как будто… — Мари надула щёки, подбирая слова, — как будто вы давно знакомы. Мортем отложил нож, взял время. — Мы работали вместе. Давно.  — И что? Вы дружили? — Нет. Просто коллеги. Но она думала, что мы были ближе. — А вы не были? — Нет. Мари причмокнула — недоверчиво, но отпустила. — Второй вопрос. — Она наклонилась вперёд, шепотом: — А Саманда… вы с ней будете вместе? Мортем замер. — Откуда ты… — Она смотрит на тебя, как тенистый кот на миску с молоком. Мортем вдруг рассмеялся — коротко, неожиданно. — Нет, Мари. Мы не будем вместе. — Почему? — Потому что… — он потёр переносицу, — ты знаешь, чем отличается любовь от желания обладать? Мари сморщила нос: — Ну-ка? — Если ты любишь котёнка — ты кормишь его, даёшь ему свободу, не злишься, если он не хочет сидеть на руках. — Он провёл рукой по гладкой поверхности стола, словно проверяя, нет ли пылинки. — А если ты просто хочешь котёнка — ты таскаешь его за шкирку, запираешь в коробке, злишься, когда он царапается. Мари задумалась, покусывая кончик карандаша. — Тётя Сэм… хочет тебя за шкирку? Мортем фыркнул — редкий звук, почти смех. — Да. — А ты не хочешь в коробке? — Нет. — А… — Мари вдруг оживилась, — а Эмма какая? Пауза. — Эмма… — он отхлебнул чай, хотя он уже остыл, — та, что принесёт котёнку молока, даже если он её поцарапает. Мари засияла: — Значит, она хорошая? — Не ручаюсь. Допустим, да. А ты думаешь, мне с ней что-то светит?       У Мари глаза сделались шире. Она была удивлена, что отец хочет узнать ее экспертное мнение в таком вопросе, хотя обычно все держит в секрете. Ее это развеселило, но в то же время она почувствовала большую ответственность. — Не ручаюсь! — она рассмеялась, — допустим, да! А если серьезно... ты вообще видел, как она на тебя смотрит? — И как же? — Ну... эм... влюбленно? На этом разговор был окончен. Они допили чай в тишине.