Диаболика

— Эм. Эмма. Просыпайся.       Голос пробивался сквозь сон, как луч фонаря сквозь метель. Эмма застонала, уткнувшись лицом в подушку. — Проваливай. — Неа. Холодные пальцы щекотали её пятку. — Одевайся. Мы идём смотреть, как мир рождается заново.       Она приподняла голову, разглядывая в полумраке силуэт в дверном проёме. Сепальт стоял, закутанный в потрёпанную куртку, с термосом в руках. Ни намёка на перегар, только лёгкая дрожь в пальцах — от холода или от чего-то ещё. — Ты... трезвый? — Эмма села, протирая глаза. — Как судья перед вынесением приговора. Он швырнул ей в лицо свитер. — Шесть минут. Иначе опоздаем.       Тарвинский бор встретил их ледяным молчанием. Снег хрустел иначе, чем в их родных краях— слишком сухо, слишком громко. Эмма шла следом, кутаясь в шарф. — Ты точно знаешь дорогу? — её голос дрогнул, когда ветка хлестнула по плечу.       Сепальт обернулся — в темноте его лицо казалось чужим без привычной пьяной ухмылки. — В прошлом году нашел, когда от Бена сбегал. Тогда думал — ну его, этот цирк, этих людей... — он раздвинул руками колючий куст, пропуская её вперед, — Свалился тут пьяный, проснулся — а над головой такое небо, что аж страшно стало.       Эмма споткнулась о корень. — Осторожно, — его рука мгновенно обхватила её локоть, — Здесь камни скользкие. Не хочу вести тебя назад с переломом.       Они вышли на каменистую тропу. Где-то внизу уже серела река. — Мы ведь не в горах, — Эмма вдруг остановилась, — Почему тут такие обрывы? Сепальт усмехнулся: — Говорят, сто лет назад тут взорвали мост через ущелье. Во время...       Громкий звук справа заставил Эмму вскрикнуть. Сепальт резко развернулся, заслонив её собой. — Олень, — пробормотал он, разглядывая следы, — Или... — Или? — Или призраки тех, кто с моста упал, — его глаза блеснули по-старому, но тут же погасли. — Шучу. Идём.       Эмма фыркнула, но тут же вскрикнула — что-то хрустнуло в кустах справа. — Т-т-там...       Сепальт повернулся, оценивающе щурясь. — Фэонгорский тушканчик. Или, — он сделал страшные глаза, — призрак старого лесника. Говорят, он ходит с топором... — Заткнись! — Эмма вцепилась ему в рукав. Он рассмеялся, но тут же притянул её ближе, обняв за плечи. — Ладно, ладно. Просто держись рядом. Здесь безопасно.       Его дыхание белело в воздухе, сливаясь с её. Куртка пахла мятной жвачкой и снегом — ни намёка на привычный запах дешёвого виски.       Его ладонь нашла её руку в темноте — твердая, теплая, без привычного липкого похмельного пота. — Вот, — Сепальт остановился перед узким проходом между скал, — Главное — не пугайся. Там круто, но я проверял.       Последние пять метров они ползли по обледенелому склону. И когда Эмма уже готова была проклясть всё на свете — — Смотри.       Площадка размером с цирковую арену. Внизу — весь Тарвин, окутанный синим туманом. Река, будто ртутная змея. И главное — восток, где небо уже начинало розоветь. — Мы успели, — Сепальт достал термос, — Через десять минут будет шоу. Эмма повернулась к нему: — Ты... часто сюда приходил? — Три раза, — он хрипло рассмеялся, — Первый — объебанным. Второй — с бутылкой в руке. Третий... — встряхнул термос, — С чаем.       Небо раскололось.       Сначала тонкая золотая нить прорезала синеву на горизонте. Потом розовый огонь разлился по облакам, превращая их в перья фламинго. Тени на скалах ожили — лиловые, фиолетовые, будто земля тоже задышала цветом.       Эмма замерла, забыв про холод. — Вот ради этого зрелища...       Сепальт достал что-то из кармана.       Прозрачная упаковка блеснула в первых лучах. Внутри — плитка белого шоколада, испещренная розовыми вкраплениями. — Цветы в такую стужу — дурость, — он протянул ей, не глядя, будто стесняясь. — А это... местная шоколатье делает. Говорит, лепестки чайной розы из оранжереи. Вкус как у детства, если оно у тебя было хорошее.       Эмма рассмеялась, разворачивая хрустящий пластик. — Ты специально ждал, пока небо станет розовым? — Может быть.       Шоколад таял во рту сладкой пыльцой. Над головой облака горели уже алым, отражаясь в реке внизу. Они стояли в полуметре друг от друга — не ближе, но и не дальше. Достаточно, чтобы чувствовать тепло дыхания. — Красиво, — прошептала Эмма. Сепальт кивнул, глядя не на небо, а на то, как его отражение играет в её глазах. — Да. Красиво.       Где-то далеко, в долине, просыпался Тарвин. Но здесь, на краю обрыва, время будто застыло — между последней звездой и первым криком чайки. Между "ещё нет" и "уже почти".       А шоколад пах летом, которого ждать ещё полгода.

***

      Репетиционный манеж «Диаболики» гудел, как улей перед грозой. Звук шагов, обрывки музыки, отрывистые команды — всё смешивалось в гулкую симфонию подготовки, напряжённую и ритмичную, как дыхание перед прыжком.       В центре арены Мортем, Соул и Маргарет работали над номером “Акробатическое трио”. Идея была дерзкой: создать иллюзию, будто их тела — единый организм, текучий, многорукий, способный переходить из одного агрегатного состояния в другое. Они двигались, как трансформирующееся существо: то скульптура, то волна, то дерево с раскидистыми ветвями.       Первое движение — стойка на руках: Маргарет взлетает на спины Соула и Мортема, затем медленно, с хищной грацией, прогибает спину и вытягивает ноги. Её силуэт замирает в свете софитов, как готическая арка, живая и упрямая. — Марго, на позвоночник не дави, руку ближе к крестцу ставь, умоляю, — прошипел Соул, стиснув зубы. — Не ной, — парировал Мортем, не шелохнувшись.       У дальнего пролёта, в полутени, Исаак наигрывал на флейте тихую изящную мелодию. Она вилась в воздухе, как дым, и, казалось, управляла дыханием манежа. Под этот звуковой фон Александр репетировал новый трюк с картами. — Сирша, иди сюда, — Исаак щёлкнул пальцами, и белоснежная кошка, точёная, как статуэтка из фарфора, грациозно ступила к Александру. — Вот так, — фокусник мягко провёл рукой по её спине, и — раз! — карта вспорхнула из-под её ошейника. Туз пик блеснул в свете лампы, как нож.       Сирша мурлыкала, довольная собственным участием в магии.       Сепальт и Шейн отрабатывали парное жонглирование блестящими булавами. Номер был быстрым, дерзким, со сложной хореографией: булавы летали по дугам, переворачивались в воздухе и с точностью хирургического скальпеля попадали обратно в ладони. — Эй, куда?! — рявкнул Шейн, когда одна из булав чуть не ударила его по плечу. — Я же говорю, не запрокидывай так голову! Тебе нужно постоянно видеть мои руки! — огрызнулся Сепальт.       У стены стоял Бенджамин. Руки скрещены, спина выпрямлена. Он наблюдал молча, его лицо напоминало неподвижную маску судьи. Время от времени он делал пометки в блокноте — короткие, точные.       Он не вмешивался. Но каждый в зале чувствовал, что он видит всё.

***

      Задний двор цирка напоминал сахарную глазурь — всё сверкало под зимним солнцем. Сугробы отливали розовым и голубым, как крем на праздничном торте. Воздух был морозный, хрустящий, словно его можно было разломать пальцами. Эмма, с ног до головы засыпанная снегом, лепила третьего по счёту снеговика — предыдущие два развалились из-за её чрезмерного усердия. — Так, голова должна быть поменьше, а то получится урод, — пробормотала она, откатывая новый ком.       Мари, розовощекая от мороза, сидела верхом на перевернутом ящике из-под реквизита и лепила что-то похожее на уши. Её варежки уже давно промокли, но азарт был сильнее холода. — Эм... — она начала невинно, подбрасывая снежок в ладошках, — а ты с папой... ну... Эмма чуть не раздавила будущую голову снеговика. — Мы с твоим папой ничего. Вообще. Никак. — Но он же тебя учит номерам! И вы на крыше сидели! И... — И ничего, — Эмма сунула ей в руки снежный шар. — Держи. Это будет нос.       Мари вздохнула, но послушно влепила "нос" в середину "лица". Снеговик вышел кривобоким, с одним глазом из уголька (второй потерялся где-то в сугробе). — Я про... ну... как вам вместе работать? Он же такой... — она скопировала каменное выражение Мортема. — О, это просто! — Эмма встала в позу, скрестив руки. — "Эмма. Левее. Эмма. Точнее. Эмма. Опаздываешь на два счета".       Они обе рассмеялись, но Мари быстро стала серьёзной. — А с дядей Сепальтом? — не унималась девочка, — Вы же ходили встречать рассвет! Он про это рассказывал на кухне вчера вечером. Эмма закатила глаза так, что, кажется, увидела собственный мозг. — Это было не свидание. Это был... стратегический ход. — Как в шахматах? — Именно! — Эмма оживилась, — Чтобы этот выпендрежник в цилиндре (Александр, проще говоря) от меня отстал.       Мари прищурилась, явно представляя, как фокусник в цилиндре падает с обрыва. — Но дядя Сепальт же теперь думает, что ты... — Что я добрая душа, которая согласилась потащиться на край света в шесть утра, — Эмма торжествующе водрузила на снеговика ведро вместо шляпы. — И пусть думает.       Мари вдруг захихикала и шлепнулась в снег, размахивая руками. Оставила на белизне силуэт, похожий на летящего ангела. — А ты уже знаешь про мой номер? — Какой номер? — Нууу... — Мари закрутила пальцем в воздухе, — В котором я летаю как заводная кукла! Папа же тебе рассказывал? — Твой папа? Рассказать что-то? Ты точно про Мортема говоришь? — Ой, да ладно! — Мари топнула ногой. — Мы же готовим дебют! Скоро все увидят! — её глаза загорелись. — Я упрашиваю его чуть ни с самого рождения, хочу выступать с вами. Хожу четыре года на спортивную гимнастику. И только сейчас папа согласился! Говорит, я уже готова! С неохотой, правда...       Эмма мягко улыбнулась. В голосе девочки было столько гордости, что даже снеговик, казалось, распрямился. — Я верю, что ты готова. Твой папа — упрямый осёл, но в таких вещах он не ошибается. Мари вдруг обняла её. — Ты будешь болеть за меня? — Конечно, молния, — Эмма потрепала её по шапке. — Кто же ещё будет кричать "браво", когда ты сделаешь тройное сальто? — Папа запретил тройное! — засмеялась Мари. — Пока что.       За дверью раздался голос Мортема, звавшего дочь на тренировку. Мари сорвалась с места, но на бегу обернулась: — Ты же никому не скажешь про номер? Это должен быть сюрприз! Эмма сделала вид, что задумалась: — Хмм... только если ты слепишь мне снежного Сепальта с красным носом! — Договорились! — крикнула Мари, уже исчезая за углом.       Эмма осталась одна с тремя снеговиками. Последний, самый аккуратный, казалось, ухмылялся ей. — Ну что, друзья, — прошептала она, — похоже, в "Диаболике" скоро будет новый звёздный номер.       Где-то вдалеке зазвучала флейта Исаака, смешавшись с весёлыми криками Мари. Даже зимний воздух казался теплее от этого.

***

      Тарвинский сквер в этот час был пустынен. Фонари бросали жёлтые круги на снег, а морозный воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. Мортем и Сепальт сидели на скамейке, укрытой инеем, их фигуры окутывали клубы дыма — один курил сигарету.       Тишина... Сепальт первым не выдержал: — Во мне будто бомба замедленного действия, — прошептал он, глядя на трясущиеся пальцы, — чуть что — и рвану. Мортем кивнул, не поворачивая головы. Он ждал этого разговора. — По ночам снится, — продолжал Сепальт, — будто я забиваю дозу. Просыпаюсь в поту, и... — он резко затянулся, — минут двадцать не могу понять, реальность это или нет. Снег хрустнул под ботинком Мортема, когда он слегка развернулся к брату. — Сколько дней? — Девять. Без алкоголя. Двадцать семь — без дури. — Сепальт сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Кажется, я схожу с ума.       Ветка над ними сломалась под тяжестью снега с глухим хлопком. Оба вздрогнули. — Не сходишь. Ты просто впервые в осознанном возрасте трезво видишь мир. И эта картина еще сильнее омрачается тягой. Сепальт горько усмехнулся: — Хреновый подарок. — Да. — Дальше будет легче.       Тишина снова натянулась между ними, но теперь в ней не было неловкости — только понимание. — Саманда... — начал Сепальт и сразу замолчал. Мортем ждал. — Я думал, она... — голос брата сорвался, — что хоть кто-то будет рядом, когда я... — Я рядом.       Сепальт резко поднял голову. В его глазах стояло что-то дикое, почти животное — страх, стыд, надежда. — Почему? — прошептал он. — После всего, что я...       Мортем медленно протянул руку, положил ладонь ему на затылок — так же, как делал в детстве. — Потому что ты мой брат, — и едва ощутимо погладил его по голове.       Сепальт зажмурился, его плечи дёрнулись. Он не плакал — просто дрожал. — Мне так стыдно, — вырвалось у него. — За всё. — Я знаю. — Я не справлюсь. — Уже справляешься.       Сепальт наконец посмотрел на него. Мортем видел в его глазах всё: годы обманов, сломанные обещания, страх перед чистым листом, перед трезвостью, изменениями. — Если сорвусь...? — Тогда начнём сначала. — Ты не бросишь меня? Не откажешься? Я так боюсь, что ты снова просто... — Нет. Я не замолчу.       Неработавший фонарь над ними вдруг щелкнул, моргнул и загорелся, осветив их лица — один открытый, измождённый; лицо другого спрятано под балаклавой, но от того он не менее выразителен. Сепальт глубоко вдохнул: — Спасибо. Мортем лишь слегка сжал его плечо. — Держись, братишка.       Они просидели так ещё долго, пока четвертая сигарета Сепальта не превратились в окурок, а звёзды не сместились на небе. Без лишних слов, без пустых обещаний. Просто два человека в зимнем сквере, связанные чем-то большим, чем кровь — общей болью, обшей надеждой.       Когда они встали, чтобы идти, Сепальт неожиданно споткнулся о собственную ногу. Мортем поймал его — твёрдо, без раздражения. — Вот видишь, — пробормотал Сепальт, пытаясь шутить, — даже ходить разучился. — Научишься снова, — ответил Мортем.       И они пошли обратно к цирку — один чуть впереди, другой чуть сзади, как всегда. Но теперь между ними не было той пропасти, что раньше. Всего лишь шаг. Всего лишь жизнь, которую предстояло прожить заново.

***

      Переговорная цирка "Диаболика" была забита до отказа. Длинный овальный стол, обычно полупустой, сегодня едва вмещал всех: Мортем сидел, скрестив руки, его балаклава как всегда скрывала любые эмоции (точнее, их полное отсутствие); Сепальт вертел в пальцах зажигалку, периодически поглядывая на дверь, будто проверяя пути отступления; Эмма что-то быстро записывала в блокнот; Исаак молча гладил Альстера, устроившегося у него на коленях; Мари, сидевшая между отцом и Эммой, ерзала на стуле от нетерпения. "Лунные бродяги" расположились напротив: Александр в своем неизменном цилиндре (который он почему-то не снял); Соул и Маргарет, неожиданно спокойные; Шейн, изучавший потолок с видом человека, который уже все просчитал.       Бенджамин стоял у доски, залепленной графиками, списками и картами. Он постучал костяшками пальцев по столу, призывая к тишине. — Итак, — его голос, обычно саркастичный, сегодня звучал непривычно твердо, — через неделю мы отправляемся.       В воздухе повисло напряжение. — Шесть городов. Талген, Брувакс, Фальма, Глисден, Филтек-4 и Тиньола. — Он провел указкой по карте, висевшей на доске. — Там нас ждут. Почти три месяца в разъездах. Новый год встретим в поезде.       Александр не сдержал улыбки: — Бенджамин, я... мы... — он оглянулся на своих, — не ожидали такого шанса.       Бенджамин кивнул, но его лицо оставалось серьезным: — Благодарить пока рано. Гастроли — это не парад, а марш-бросок. — Но это же круто! — не выдержала Мари, подпрыгнув на стуле.       Мортем положил руку ей на плечо, но не стал одергивать. — Формальности, — продолжил Бенджамин, перелистывая документы. — Билеты уже заказаны. Принимающие стороны заверили, что забронируют нам самые приличные номера в гостиницах. Питание включено. Заявление по поводу отсутствия на уроках для Мариэль заверено печатью и отправлено в школу. — Ура! — шепнула Мари Эмме, та улыбнулась в ответ. — Расписание репетиций будет жестким, — Бенджамин бросил взгляд на Сепальта, — особенно для тех, кто привык опаздывать. Сепальт поднял руки: — Эй, я уже две недели как часы! Шейн, до этого молчавший, наклонился вперед: — А как с оборудованием? В Талгене, говорят, проблемы с освещением и неудобные сцены. — Уже согласовали перепланировку, — ответил Бенджамин. — Мортем и Александр проверят все лично перед первым выступлением. Мортем кивнул, Александр важно поправил цилиндр. — Вопросы? Наступила пауза. Исаак первым нарушил тишину: — Кошки... как они перенесут такое путешествие? Бенджамин вздохнул: — В современных поездах есть вагоны, оборудованные под транспортировку животных. Мы будем перемещаться именно в таких. Кот с золотистой шерсткой на коленях Исаака лениво зевнул. — Тогда всё решено, — Бенджамин закрыл папку. — Завтра общее собрание по номерам. Сегодня — отдых.       Александр вдруг встал, снял цилиндр и неожиданно поклонился: — Спасибо.       Бенджамин замер, явно не ожидая такого. — Не благодарите, — пробормотал он. — Просто не подведите.       Комната постепенно начала пустеть. Мари уже тараторила Эмме про то, как здорово будет увидеть другие города, Соул и Маргарет что-то спорили шепотом, Шейн хлопнул Сепальта по плечу, что-то шепнув на ухо — тот рассмеялся.       Мортем остался последним. Он подошел к Бенджамину, все еще стоявшему у карты. — Ты уверен? В... этих... — спросил он тихо.       Бенджамин повернулся к нему. В его глазах читалась усталость, но и решимость тоже. — Нет. Но мы сделаем это. Вариантов нет.       Они стояли так, плечом к плечу, глядя на карту, где их ждало столько новых городов, столько новых зрителей.       За дверью уже раздавался смех и топот ног — труппа "Диаболики" и "Лунные бродяги" сливались в единое целое.       И где-то в этом шуме звенел особенно радостный голос Мари, уже предвкушавшей свое первое большое путешествие.