Диаболика

      Тренировочный зал. Эмма, стоя у станка, плавно тянулась, разогревая мышцы перед репетицией. В дверях появился Александр. Он задержался на пороге, будто колебался, затем решительно вошел, поправляя цилиндр, который сегодня выглядел чуть помятым. — Эмма, вы не против компании? — его голос звучал неуверенно.       Она бросила на него быстрый взгляд, продолжив растяжку и слегка улыбнувшись уголками губ. — Разминаться вместе — не преступление.       Он прислонился к соседнему станку, слишком небрежно, пытаясь выглядеть раскованным. Его пальцы теребили карту, случайно оставшуюся в кармане. — Да уж, зима в этом году... Снега просто немыслимое количество, — проговорил он как-то торопливо. — Угу. В Тарвине всегда так. Фокусник нервно крутил карту в руках. Он пытался подобрать слова. — Вы знаете, в детстве я любил такие зимы. Казалось, снег скрывает все несовершенное, делает мир... чище, — его речь звучала воодушевленно, будто он был доволен найденной темой для разговора. Эмма остановилась, порассматривала пейзаж за большим окном (помытым!). — А теперь? — Теперь понимаю — под снегом все то же самое. Просто временно не видно, — ответил Александр, пожимая плечами. — Философствуете, фокусник? — она хихикнула.       Он покраснел, и карта наконец выпала из рук. Эмма наклонилась, подняла ее, ловко вложила обратно ему в ладонь. Их пальцы соприкоснулись на мгновение дольше допустимого. — Просто... такая погода навевает мысли. — Меланхоличные? — Эмма отошла к зеркалу, чтобы поправить пучок. — Нет. О будущем, — он смотрел на нее через отражение. Эмма замерла. В зеркале их взгляды встретились. Она первая отвела глаза. — Вам бы лучше с Соулом и Маргарет репетировать. Фокусник огорченно вздохнул и пошел к выходу, но уже у двери приостановился и обернулся. — А вам — не мерзнуть в одиночестве.

***

      Гримерка. Сепальт сидел перед зеркалом, поправляя серебряную серьгу в носу, когда дверь открылась без стука. На пороге — Шейн, руки в карманах, изучает пирсинг на лице коллеги. — Серьезная коллекция, — говорит он, указывая подбородком на металлические блики в свете лампы. Сепальт повернулся, оценивающе оглядел лысого клоуна: — А у тебя есть хоть один прокол? Шейн молча высунул язык, продемонстрировав крошечный металлический шарик. — Черт, — Сепальт непроизвольно улыбнулся, — Уважаю. — Спасибо, — Шейн присел на соседний стул, — но меня особо не за что. В отличие от тебя. — От меня? Ты о... — Ты жонглируешь пятью ножами вслепую, — перебивает Шейн, — видел на прошлом выступлении.       Сепальт замирает. Его пальцы непроизвольно сжимают тюбик с антисептиком для пирсинга. Из него выступила прозрачная жидкость. — Это... просто трюк. — Нет, — Шейн берет со стола три теннисных мяча и подбрасывает их, — это мастерство.       Они вышли в манеж. Шейн предложил попробовать синхронное жонглирование — их стили идеально дополняют друг друга. Сепальт, техничный и точный (если трезвый). Шейн, с его неожиданными импровизациями. — Я не... — Сепальт роняет мяч на третьем обороте, — не уверен, что смогу повторить твои фишки. Шейн поймал все четыре шарика одной рукой: — Ты не должен повторять. Ты должен быть собой. Это я буду подстраиваться.       Они начинают снова. Вначале всё шло неровно: сбивались, мячи с глухим стуком укатывались по полу. Но постепенно нашли ритм. Сепальт поймал взгляд Мортема, наблюдавшего из-за кулис. Брат молча кивнул. — Ладно, — Сепальт вдруг разворачивается и бросает мяч Шейну за спиной, — но, если этот номер провалится, я скажу, что это все твоя идея. — Честно, — Шейн ловит мяч, не оборачиваясь. — А если взлетит — это будет наша общая заслуга.

***

      Трое стояли под куполом манежа — Мортем, Маргарет и Соул. Воздух был напряженным, как натянутая проволока. Высоко под потолком тускло гудели старые прожекторы, рассекая сумрак жёлтыми лучами. — Начнем с простого, — сказал Мортем, голос ровный, но в уголках глаз — легкая тень, — поддержка на плечи, затем выход в стойку. Маргарет закатила глаза: — Мы не в цирковой школе. Давай что-то посложнее.       Соул в это время теребил край рубашки, оглядываясь по сторонам. Под ногами скрипела пыльная арена. — Эй, — Мортем щелкнул пальцами перед его лицом. — Здесь. — Да-да, слушаю.       Мортем сделал глубокий вдох. Металлический привкус усталости стоял у него во рту. “Держаться.” — мысленно скомандовал себе. — Раз. Маргарет — на плечи. Два — Соул ловит ее ноги. Три — выход в стойку. Пробуем. Первый подход. Маргарет запрыгивает слишком резко, Соул не успевает сгруппироваться. Они едва не падают. — Ты что, никогда не работал в паре? — прошипела Маргарет, сваливаясь с него. — А ты никогда не считала до трех? — огрызнулся Соул. Мортем сжал переносицу до слабых болевых ощущений. — Хватит. —... — Маргарет, ты сильная, но небрежная. Соул, ты можешь работать четко, но тебе мешает невнимательность. Вы — зеркала друг друга. Используйте это. Они переглянулись. — Поняли? — Да, — процедила Маргарет. — Ага, — кивнул Соул.       Второй подход. Маргарет прыгает четко, Соул ловит в такт. Мортем поправляет положение рук, объясняет, как распределить вес. — Лучше, — наконец сказал он. — Теперь — концепция. — Какая концепция? — морщится Маргарет. — Тени, — Мортем указывает на прожектора. Тени от фигур на арене ложатся длинными, живыми сполохами. — Вы — одно целое, но противоположности. Движения резкие, но синхронные.       Соул вдруг оживляется: — Типа... она — ярость, я — контроль? — Да.       Маргарет задумывается. На её лице впервые нет привычной бравады — только сосредоточенность. — Это... не глупо. — Спасибо, — сухо отвечает Мортем. — Пробуем.       Третий подход. Маргарет делает резкий рывок, Соул сдерживает, но не гасит импульс. Они замирают в стойке — дисбаланс, но красивый. — Вот, — Мортем скрещивает руки. — Теперь есть что дорабатывать. Маргарет неожиданно улыбнулась. — Ладно. Это было неплохо. Соул поправляет рукав: — Еще раз? — Еще раз, — кивает Мортем.       На галерке, затаившись, сидел Бенджамин. Он не вмешивался — просто наблюдал. И едва заметно улыбался.

***

      Исаак сидел на полу, склонившись над деревянной дощечкой. Нож в его руках плавно скользил по дереву, оставляя за собой тонкие завитки стружки. Альстер свернулся рядом, наблюдая за работой хозяина. Флейтист любил эти минуты — когда всё вокруг будто исчезало, оставляя его наедине с деревом, стружкой и дыханием кота. Зверь, казалось, чувствовал настроение хозяина и не пытался отвлекать его своей обычной игривостью. В дверь осторожно постучала Эмма. Она всегда приносила с собой запах дождя и старых афиш — тёплый, живой, почти родной. — Можно? — Входи.       Она присела рядом, протянув руку к Талиону. Рыжий кот лениво тыкался мордой в ее ладонь. — Что-то беспокоит? — спросила Эмма, заметив, что Исаак слишком сосредоточен на резьбе. — Нет... Да. — Он отложил нож. — Просто... не чувствую связи с ними. — С «Лунными Бродягами»? — Они — как ветер. Быстрые, громкие, непредсказуемые. А я... — А ты — как твои кошки, — улыбнулась Эмма. — Наблюдаешь, прежде чем подойти. Исаак молча погладил Альстера по голове. — Я не знаю, как с ними говорить. — Попробуй без этих твоих мудрых фраз, — мягко сказала Эмма. — Ты же интересный человек, просто показываешь это только кошкам. — ... — Послушай, — она наклонилась вперед. — Твои флейта и кошки — это же магия. Представь, как они могут дополнить фокусы Александра.       Исаак поднял глаза: — Ты думаешь? — Я уверена. Его иллюзии — это дым и зеркала. А твоя музыка и твои кошки — это живое, настоящее. Вместе это будет... — Гармония, — закончил за нее Исаак, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде интереса. Эмма встала, отряхивая колени: — Так предложи ему. Только, ради всего святого, говори проще.       Исаак посмотрел ей вслед, потом взял флейту и извлек тихую, вопросительную ноту. Альстер замурлыкал в такт. — Ладно, — прошептал Исаак. — Попробуем.       За дверью раздался голос Александра, что-то весело кричащего Соулу. Исаак глубоко вдохнул и вышел к ним — с флейтой в одной руке и решимостью в другой.       Александр заметил Исаака у выхода из коридора и, сделав паузу, направился к нему. Его обычная уверенность слегка пошатнулась — пальцы теребили край цилиндра, а взгляд чуть скользил в сторону.       Тишина в коридоре казалась осязаемой, лишь где-то вдалеке хлопала одна-единственная дверь. — Исаак... — начал он, затем резко поправился: — Я как раз хотел поговорить. Исаак остановился, слегка наклонив голову. Альстер на его плече пристально изучал фокусника. — Я могу написать музыку, — сказал Исаак просто. — Под твои карты. Живую.       Александр замер. Под потолком лениво потрескивала лампочка, отбрасывая на стены бледные тени. — Серьёзно? Я... — он вдруг улыбнулся, но тут же сдержал себя. — То есть, да. Именно это я и хотел предложить.       Пауза. Альстер перебирал лапами, будто подталкивая хозяина. Лёгкий аромат воска и старой кожи плавал в застывшем воздухе. — И ещё, — добавил Исаак. — Если нужно... Сирша может участвовать. — В смысле? — Ты будешь доставать карты из её шерсти.       Александр широко раскрыл глаза. — Ты... ты видел мой старый номер? Я годами мечтал о таком, но кошки никогда... — Сирша — не "кошки", — поправил Исаак. — Она — напарник.       Александр вдруг рассмеялся — искренне, почти по-детски. Смех отразился от облупленных стен коридора, наполнив его коротким всплеском тепла. — Тогда... партнёры? — он протянул руку. Исаак посмотрел на ладонь, потом медленно пожал её. Альстер благосклонно замурлыкал. — Партнёры, — кивнул Исаак.       Из-за угла выглянула Эмма, увидела их рукопожатие и, не сдержав улыбки, быстро скрылась в тени прохода.       Ну вот. Ещё один мост был построен.

***

      Ночь опустилась над Тарвином, превратив город в мерцающее полотно огней. Крыша "Диаболики" была покрыта тонким слоем инея, сверкающего в лунном свете, словно рассыпанные алмазы. Ветер время от времени пробегал по крыше, заставляя хрупкий иней тихо потрескивать. Воздух звенел от мороза, но под толстым шерстяным одеялом, натянутым до подбородков, было почти тепло.       Мортем сидел, прислонившись спиной к вентиляционной трубе, его балаклава сегодня была сдвинута — открывалась не до конца зажившая на щеке. Эмма, свернувшись калачиком рядом, смотрела вдаль, где огни города спорили с темнотой. Где-то на соседней крыше лениво покачивалась старая вывеска, скрипя на ветру. — Ты знаешь, — начал он, не глядя на нее, — я никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя... лишней. Эмма выпустила струйку пара в холодный воздух. — Я знаю. — Но так получилось. — Да.       Снежинка упала на рукав одеяла и замерла, идеально симметричная. На короткий миг показалось, будто время тоже застыло вместе с ней. — Я не жалею, — сказала Эмма вдруг. — Ни о чем.       Мортем повернул голову. В ее глазах не было ни обиды, ни упрека — только спокойное принятие. — Я тоже.       Они замолчали. Где-то внизу проехала машина, оставив за собой след красных огней. Из глубины кварталов донёсся далёкий стук колёс о брусчатку — как отголосок другой жизни. — Бенджамин... — начала Эмма. — Да. — Он тебе подходит. Мортем усмехнулся: — Ты единственная, кто так считает. — Потому что остальные идиоты. Он рассмеялся — тихо, хрипло. Ветер подхватил снежинки, закружил их в медленном танце над крышей. — Друзья? — спросил Мортем, протягивая руку. Эмма посмотрела на его ладонь, потом схватила её и потянула к себе в шутливой борьбе. — Друзья! Они слегка обнялись — быстро, по-дружески, чтобы не показаться сентиментальными. Потом Эмма откинулась назад, стряхивая снег с волос. — Ладно, хватит дурачиться. Я замерзла. — Давай вниз.       Они спустились по пожарной лестнице, оставив на крыше только следы на снегу да тишину, которая теперь была уже не неловкой, а мирной.       Город продолжал светиться внизу, не обращая внимания на маленькие человеческие драмы. А в "Диаболике" горел свет — их ждал дом.

***

      Репетиционный манеж «Диаболики» пах смолой и старыми опилками. Эмма крутила в руках факел, не зажигая его, а Сепальт балансировал на краю подиума, будто пытался удержать невидимую нить между шуткой и чем-то серьёзным. — Ну что, подопечная, — он спрыгнул, приземлившись в пыль с преувеличенным фырканьем, — будем поджигать мою бутафорскую задницу? Или сегодня придумали что-то поинтереснее?       Эмма фыркнула, подбрасывая факел. Сепальт схватил со стола три мяча и начал жонглировать, нарочно небрежно — один упал к её ногам. — Ой-ой, кажется, мне нужна помощь профессионала. — Ты вообще когда-нибудь думаешь головой? — Она подняла мяч и швырнула его обратно — прямо в живот. — Ой! — Он преувеличенно согнулся, но тут же выпрямился с дурацкой ухмылкой. —       Только когда в ней нет дырок. А если серьёзно… — он вдруг сделал шаг ближе, и в его голосе появилась та самая лёгкая хрипотца, которая всегда заставляла что-то внутри Саманды вздрагивать, — ты бы пошла со мной на свидание? Это будет самая трезвая прогулка в мире!       Эмма замерла. Факел в её руке казался вдруг слишком тяжёлым. — Ты? Трезвый? — Она медленно подняла бровь. — Это что, новый цирковой номер? «Сепальт без ста граммов — невиданное чудо природы»? — Очень смешно, — он скрестил руки, но ухмылка не исчезла. — Отвечай на вопрос.       Она раздумывала ровно столько, чтобы он начал беспокоиться. Потом резко кивнула: — Ладно. Но только ради того, чтобы утереть нос этому выпендрёжнику в цилиндре. — Александру? — Сепальт рассмеялся. — О, теперь я точно не сорвусь. Представляю его рожу, когда он узнает! — Только чур, — Эмма ткнула его в грудь пальцем, — никаких алкогольных «подготовок» перед этим. Ни капли. И без таблеток. И порошка.       Он сделал вид, что крестится. — Клянусь своей репутацией. — У тебя её нет. — Ну тогда клянусь твоими прекрасными глазами.       Она закатила эти самые «прекрасные глаза», но вдруг резко выхватила у него из-за спины четвёртый мяч — тот, что он прятал для «особого случая». — Эй! — Вот видишь, — она бросила его обратно, нарочно не точно, чтобы он вынужден был ловить, — даже жонглировать без подвоха не можешь.       Сепальт поймал мяч, прижал к груди и вдруг поклонился — с той самой клоунской грацией, которая когда-то сводила с ума половину труппы. — Тогда готовься, мадемуазель. Я буду невыносимо обаятелен. — Уже боюсь, — пробормотала Эмма, но уголки её губ дрогнули.

***

      Тарвинский парк тонул в хрустальной тишине. Снег валил густо, превращая аллею в тоннель из кружевного металла – словно кто-то выковал в стали застывший выдох Альфонса Мухи. Эти виноградные лозы, лилии и изогнутые стебли, переплетённые между фонарями. Стеклянные сердца-плафоны светились тускло, будто сквозь лёд, отбрасывая красноватые блики на сугробы.       Бенджамин ёжился, пряча нос в поднятый воротник. — Мортем, я сейчас превращусь в ледяную скульптуру, и тебе придётся везти меня обратно на санках, — он дёрнул его за рукав. — Объясни, зачем мы здесь? Мортем молча стряхнул снег с лавочки, предназначенной ровно для двоих. — Присядь. — О, теперь я понял, — Бенджамин фыркнул, но сел, тут же вжав плечи от холода. — Романтика. Минус пятнадцать, ветер, и где-то там, — он ткнул пальцем в темноту, — наверняка прячется Сепальт с биноклем.       Мортем достал из кармана термос, налил в крышку дымящийся шоколад с перцем и сунул ему в руки. — Пей. — Ты специально выбрал самое пафосное место, да? — Бенджамин пригубил напиток, и тут же немного обжёг язык. — Чёрт!.. Хотя... вкусно.       Снег хрустел под ботинками, когда Мортем встал перед ним, заслонив ветер. Балаклава скрывала его лицо, но Бенджамин знал — там, под тканью, уголки губ подняты. — Я тут был однажды. Четыре года. — Один? — Бенджамин приподнял бровь. — С Мари. Ей было четыре, она решила, что это «домик для эльфов». — И что, привёл меня, чтобы я заменил тебе четырёхлетнюю дочь? Трогательно.       Мортем медленно наклонился, упёрся руками в спинку лавочки по обе стороны от Бенджамина. — Я тогда подумал: когда-нибудь вернусь сюда с кем-то важным.       Сердце в фонаре над ними вдруг вспыхнуло ярче — должно быть, порыв ветра раскалил спираль. Алый свет скользнул по кольцу на руке Бенджамина, по шраму на щеке Мортема, по их сцепленным пальцам. — И что, я оправдываю ожидания? — Бенджамин попытался сохранить сарказм, но голос предательски дрогнул.       Мортем не ответил. Просто прижал лоб к его виску, и этого было достаточно — чтобы согреться, чтобы понять, чтобы замолчать.       Снег падал затейливыми узорами, как на старых открытках, а город вокруг спал, укутанный в белизну. И даже фонари, казалось, моргали реже — будто давая им чуть больше времени на то, чего никогда не хватает: на тишину, на покой, на эту странную, тёплую тяжесть в груди, которую ни он, ни он так и не решались назвать вслух. — Ладно, — Бенджамин наконец оторвался, сунул озябшие пальцы ему под балаклаву, к шее. — Но, если я умру от гипотермии, я тебя в следующей жизни возненавижу.       Мортем хрипло рассмеялся — звук, который Бенджамин слышал так редко, что каждый раз вздрагивал. — Обещаю, — он выпрямился, потянул его за собой. — Пойдём. Домой.

***

      Кабинет Бенджамина. Режиссёр сидел за столом, заваленным эскизами новых номеров, когда дверь распахнулась без стука — верный признак, что за ней стоит либо Сепальт, либо... — Мы нарушаем регламент? — Мортем вошёл первым, с привычной бесшумной грацией. — Только моё терпение, — Бенджамин отложил перо, но тут же замер, заметив Мари, прячущуюся за спиной отца. Она была в тренировочном костюме, волосы туго стянуты в пучок, а на лице — выражение, которое он видел лишь у одного человека: решимость, приправленная страхом. — Садись, молния, — Мортем мягко подтолкнул её вперёд. Бенджамин медленно поднял бровь. — Если вы пришли сообщить, что она подожгла склад... — Хуже, — Мари сделала шаг и выпрямилась во весь свой невысокий рост. — Я хочу выступать.       Бенджамин перевёл взгляд на Мортема, ища подтверждения безумию. Но балаклава, как всегда, скрывала всё. — Ты же знаешь правила, — режиссёр откинулся в кресле. — До шестнадцати — только массовка. — Я знаю, — она упрямо сжала кулаки. — Но папа... — Я поставил ей номер, — Мортем перебил ровным тоном. — На полотнах. Стул Бенджамина с скрипом качнулся вперёд. — Ты. — Он уставился на Мортема, будто впервые видел. — Ты, который еще недавно причитал, что ни за что не пустишь её на манеж? — Она тренировалась полгода. Тайно. Ну, и ты знаешь - у нее хорошая база, она гимнастка. — Тайно? Как и ты в своё время, — Бенджамин провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. — Расскажите. — «Заводная кукла», — она повернулась, и вдруг её лицо преобразилось — пустое, как у механической игрушки, лишь глаза горели живым огнём. — Я начинаю с полной остановки, а потом... — Она поднимается рывками, — Мортем перехватил объяснение. — Как будто кто-то заводит механизм. Падения, рывки — всё рассчитано. — Ты уверен? — Бенджамин спросил тихо, только для него. — Не до конца. Но она меня уговорила. — Значит, аргументы были железные. — Она сказала: «Если ты мне не позволишь, я всё равно найду способ. Лучше научи меня делать это правильно». Бенджамин фыркнул. — Чёрт возьми, она твоя копия.       Он повернулся, изучая Мари — её собранность, выправку, этот странный микс детской восторженности и взрослой дисциплины. — Ладно, — режиссёр вздохнул. — Покажи мне завтра. Полный прогон. Без зрителей.       Мари вспыхнула, как фейерверк, но тут же снова стала «куклой» — кивнула механически. — И, Молния... — Бенджамин остановил её у двери. — Если хоть что-то пойдёт не так — — Вы отправите меня обратно в массовку, — она закончила за него. — Я знаю.       Дверь закрылась за ней, оставив мужчин наедине. — Ты понимаешь, что теперь я обязан ненавидеть тебя? — Бенджамин вернулся к столу, наливая себе кофе. — Ты нарушил все свои принципы, а я выгляжу консервативным ублюдком.       Мортем молча снял перчатку, провёл пальцами по его запястью — быстрый, почти невесомый жест. — Спасибо.       Они замолчали. Где-то за стеной Сепальт орал что-то про пропавшие бутафорские ножи, а фонарь за окном раскачивался на ветру, отбрасывая движущиеся тени на эскизы новых номеров. — Ладно. Завтра в девять. И, Мортем... — ? — Она будет великолепна.

***

            Тишина.             Абсолютная, густая, как чернила.       Бенджамин замер на месте жюри. Где-то рядом стоял Мортем — невидимый в темноте, но его дыхание было ровным, как у человека, который знает, что произойдет в следующую секунду. Щелк.       Прожектор ударил в центр манежа, выхватывая из мрака маленькую фигурку. Мари лежала в складке алых полотен, словно брошенная игрушка. Черное платьице с кружевным воротником, белые гольфы, банты — все как у фарфоровой куклы из дорогого магазина. Только лицо... Лицо было странно пустым, глаза — стеклянными. К-к-к-к... Звук заводимой пружины разнесся по манежу. И кукла ожила.       Рывок. Ее рука дернулась вверх, пальцы сжали ткань. Еще рывок — она поднялась на колени, движения угловатые, прерывистые. Бенджамин невольно затаил дыхание. Музыка нарастала — жутковатая мелодия шарманки, смешанная со скрипом шестеренок.       Мари вскочила на ноги, сделала три механических шага — и взмыла вверх, обвивая полотна вокруг бедер. Ее тело изгибалось с невозможной грацией: шпагат в воздухе, стремительное падение, мгновенная остановка в сантиметре от пола. — Черт... — вырвалось у Бенджамина, но Мортем даже не пошевелился.       Она кружилась, падала, снова взлетала — теперь уже вверх ногами, полотна туго обвили ее ноги, а руки свободно раскинулись в стороны. На секунду она замерла. От падения ее отделяли только два полотна, обвившие ее стопы — идеальная стойка без опоры, лицо все так же пустое, только волосы выбивались из бантов, словно живые.       Бенджамин не осознавал, что шагнул вперед, когда она сорвалась вниз в очередном витке. Его сердце бешено колотилось, но...       Так задумано.       Мортем стоял, как каменный идол.       Финальный аккорд — Мари плавно опускалась, полотна разматывались, как пружина.       Она коснулась пола, сделала два шага, пала вниз, положив голову между голеней, и замерла в исходной позе. Глаза закрылись. Тишина. Прожектор погас. Темнота. Щелк.       Свет залил манеж. Мари стояла, тяжело дыша, но уже улыбалась — живая, настоящая, с сияющими глазами. Бенджамин медленно выдохнул. — Браво... — голос его дрогнул. Он повернулся к Мортему. Мортем кивнул, и в этом движении была вся гордость отца. — Утверждаем, — Бенджамин провел рукой по лицу, словно стирая остатки шока. Мари подбежала к ним, щеки пылали. — Ну что, дядя Бен? Я смогу?       Бенджамин посмотрел на нее, потом на Мортема — и неожиданно рассмеялся. — Черт возьми... Да. Ты будешь нашей секретной звездой. И в этот момент где-то за дверью раздался возмущенный крик Сепальта: — Эй! Кто-нибудь! Почему манеж закрыт?! Трое переглянулись. — Начина-ается, — пробормотал Бенджамин, но в его глазах горел тот самый огонь — тот, что зажигает цирк изнутри.       Бенджамин закрутил в пальцах ключ от манежа, глядя, как Мари уносит сверкающие от восторга глаза — её уже ждали Эмма и Исаак за дверью с вопросами. — Так, — он резко повернулся к Мортему, блокируя ему путь. — Это твоя работа? Полностью?       Мортем остановился, слегка наклонив голову. Прищурился. — Да. — Хореография? — Моя. — Музыка? — Я подобрал. — И падения? Эти чёртовы срывы вниз? — голос Бенджамина дрогнул.       Мортем медленно снял перчатку, провёл ладонью по его плечу — жест, который означал «успокойся». — Каждый сантиметр просчитан. Каждый рывок. Бенджамин закусил губу. — Ты мог попросить ее хореографа... — Нет, — Мортем перебил резко, впервые за вечер повысив голос. — Это моя дочь. Бенджамин вдруг рассмеялся — коротко, беззвучно. — Ты давно занимался с ней? Мортем кивнул. — С пяти лет. Когда она достаточно окрепла на спортивной гимнастике. А конкретно этот номер ставили четыре месяца. — И когда вы успевали… — По ночам. Пока все спали.       Бенджамин выдохнул, потянулся к его балаклаве — привычный жест, но сейчас пальцы дрогнули. — Ты — невыносимый перфекционист. — Зато живой, — Мортем поймал его руку, прижал к груди, где под тканью стучало сердце — ровно, чётко, как метроном. Бенджамин закрыл глаза. — Ладно. Но если она хоть раз… — Она не упадёт. — …потому что её отец — упрямый идиот. — Только поэтому.