Диаболика

Филтек-4 встретил их скромно.       Просто платформа. Без здания вокзала, без встречающих. Только ветер, немного распутицы и щебень под ботинками.       Поезд ушёл, и на перроне стало тихо. — Добро пожаловать в никуда, — мрачно заметил Соул, уронив сумку в грязный снег. Бенджамин поправил шляпу, щурясь на блеклое небо. — Мы здесь всего на ночь. Терпимо.       Гостиниц в округе — раз-два и обчёлся. Свободные номера — только в «Гнезде странника» и «Уюте у дороги», но по отзывам местных — клоповники.       Было решено: спят в гримёрках.       Дворец культуры оказался сюрпризом. Никакого глянца, никакого лоска. Но и не развалина. Сдержанное здание с тёмно-коричневым фасадом. Внутри — чисто, светло. Белёные стены, пол — из светлого линолеума, пахло краской и лимонным мылом.       Они остановились в холле, с чемоданами, сумками, реквизитом, как путешественники, которые не знают, что их ждет этой ночью.       Мимо пронеслись четыре девчонки в хореографической форме — высокие гольфы, чёрные лосины, волосы в пучках. Одна оглянулась, заметила Мортема и застеснялась. — Тут живо, — заметила Эмма. — Думала, будет мрачнее. — Подожди вечера, — пробурчал Александр.       И тут в фойе показался юноша — лет шестнадцати-семнадцати. Стройный, подтянутый, с блеском в глазах. Шёл с выражением: «Я очень стараюсь вести себя как взрослый человек». — Здравствуйте! — крикнул он издалека, замахал рукой, спешно приблизился, — Диаболика и лунные… — Бродяги, — мрачно вставил Александр, даже не глядя. Парень улыбнулся уголком рта, на секунду будто хотел хихикнуть, но быстро собрался. — Да, простите. Видимо, это вы. Бенджамин кивнул с усталой вежливостью. — Верно. Мы. Нас кто-то встретит? — Сейчас обеденный перерыв. Руководство по кафешкам разбрелось. Наш хореограф говорил, что вы должны приехать. Я могу проводить вас до гримёрок. — Мы были бы вам очень благодарны, — ответил Мортем. Тон его был ровным, спокойным, с небольшим оттенком тепла.       Юноша смутился. Никто раньше не обращался к нему на «вы». Он расправил плечи, походка стала чётче, носки натянуты даже при обычной ходьбе. Они пошли коридорами.       По пути Соула пришлось одёргивать — он пытался трогать рамки с детскими рисунками, развешанными на стенах. — Да ну тебя, это же фломастеры! — бурчал он Маргарет, когда та оттащила его за рукав.       Гримёрки оказались... сносными. Не шик, но не ужас. Три комнаты. Сухо. Тепло. Без плесени в углах. Открывали двери как будто заминированную территорию — но всё оказалось терпимо. Прогон отложили: сегодня отдыхаем, а завтра — генеральный, потом сразу выступление. После — Тиньола, где проведут целых пять дней. Кто-то бухнулся на диван, кто-то достал одеяло из чемодана и лег спать прямо на полу, кто-то зевнул, чуть не вывихнув челюсть.       И только Мортем остался стоять у окна, глядя на безоблачное небо. — Гораздо теплее, чем в Глисдене, — сказал он в пустоту. — Здесь будто нет зимы.

***

      В гримёрке, что досталась Мортему и его команде, царил мягкий полумрак.       Зеркало в стене окружали круглые лампочки, светящиеся тёплым, почти золотистым светом. Верхний свет выключили — было бы слишком ярко.       На полу горка из подушек и сложенных одеял — импровизированная кровать для Мари. Мортем сам всё устроил, вытребовал у администрации нужное, уложил в два слоя: не королевский матрас, конечно, но и не доски. — Тебе удобно? — спросил он дочь. — Да! Тут даже мягче, чем в Глисдене! — Мари прижалась к плюшевому мухомору и зевнула.       Бенджамин с усмешкой наблюдал, как Мортем аккуратно укладывает остатки спальных принадлежностей на пол. — Что, и мы прямо здесь?.. — Мы же циркачи. Главное — не отлежать кости, чтобы завтра на манеже ничего не отвалилось.       Шейн в этот раз с ними. Забрался в старое театральное кресло, обтянутое вишнёвой тканью, согнулся под углом, но в целом — устроился. — Я, пожалуй, впервые чувствую себя частью семьи. — Только не плачь, — пробурчал Мортем, подсовывая себе под шею скатанный в валик свитер.       В соседней комнате — другая энергия. Коты разместились, как хотели: Альстер и Сирша свернулись вместе у батареи, Талион лежал на подоконнике, наблюдая за улицей. Исаак сидел на полу, откинувшись на сумку.       С ним рядом — Сепальт, на полу же, спиной к стене. Эмма — в позе лягушки на старом коврике. Все с едой в руках, с кружками чая, с усталостью и радостью на лицах. Они обсуждали Тиньолу. Говорили о мечтах, волшебных городах, странных людях. О будущем.       А в дальней комнате гудела гроза... Соул, Маргарет и Александр.       Свет тусклый. Запах антисептика. Воздух тяжёлый от усталости и недосказанностей. — Слушайте, — начал Соул. — А если Бенджамин зажучит? Ну, реально. Заплатит меньше. Чем мы заслужили.       Маргарет резко оторвалась от упаковки с едой. — Почему ты везде ищешь подвох, а?! — Не везде. Но они уже утащили у нас Шейна. Сначала клоуна. Потом деньги. Потом, может, ещё чего.       Александр заговорил впервые за вечер. Голос сдержанный, немного глухой — словно через слой ваты.       Он будто хотел сказать: Бен не такой. Но боялся. Боялся потерять авторитет в глазах Соула. — Соул. С первого дня с Флетчером всё обсуждено. Мы говорили о гонорарах. О распределении. Он сам делал всё: билеты, связи, сцены, договоры. Он тащит нас, как чертов вьючный мул. — Тащит… — Соул фыркнул. — Бла-бла-бла. Да, конечно. Мортем вообще полубог. Плевать, что он нас едва не вышвырнул на третьей репетиции. — СОУЛ! — взревели одновременно и Маргарет, и Александр. Маргарет щёлкнула пальцами по полу, оттолкнув от себя цилиндр. — Вы оба, блять, невыносимые. Я бы с радостью ушла с Шейном. Соул усмехнулся, почти нежно: — Да ты такая же вшивая, как и я, Марго. Они тебе не будут рады. Маргарет на секунду замолчала. Потом хмыкнула. — Ну и пусть.       Александр закрыл глаза. Ему казалось, что комната проваливается в землю.

***

      Зал во дворце культуры оказался неожиданно просторным. Не в пример скромному фасаду — внутри было торжественно и немного театрально.       Над зрителями поднимался округлый потолок, усыпанный декоративными лепнинами, словно окаменевшими призраками прежних выступлений. Сцена — широкая, с тяжёлым красным бархатным занавесом и слегка скрипящими подиумами. Воздух был наполнен запахом грима, сценической пыли, шелестящих костюмов и предвкушения.       На 450 кресел — почти нет свободных.       Воспитанники дворца — от самых маленьких балерин в пышных пачках до подростков-танцоров с идеальной осанкой — сидели рядом со своими педагогами. Родители, сосредоточенные, взволнованные. Публика от случайных зевак до старичков, знающих цирк с юности. И в каждом взгляде — нетерпение. Любопытство и потаенная надежда встретиться с чудом.

***

      Свет гаснет. На секунду полная темнота.             Вспышка света — и начинается.       Зал замер.             Тишина — натянутая, как струна перед щипком.       И тогда ударил саксофон — резкий, хриплый, словно сорвавшийся с цепи. Из темноты вышли две тени. Шейн — собранный, как лезвие, каждый мускул подчеркнут черным облегающим костюмом. Сепальт — в расстегнутой рубашке, с безумной ухмылкой, будто только что сорвался с карусели. В их руках — сверкающие булавы.       Первая вспышка.       Булавы взмывают вверх, перекрещиваются в воздухе, падают — и тут же отскакивают от ладоней, как живые.             Они не просто жонглируют, они дерутся!       Сепальт делает резкий пируэт, булава улетает за спину — Шейн ловит её на лету, не глядя, и тут же швыряет обратно.       Музыка рвётся — то джазовые пассажи, то глухие удары барабанов, будто сердцебиение хищника.       Сепальт бросается вперёд, булавы мелькают, как молнии, Шейн отшатывается, но тут же контратакует — их движения то зеркальны, то абсолютно противоположны, будто два магнита, которые то отталкиваются, то притягиваются.       И вдруг — стоп. Оба замирают.       Булавы зависают в воздухе.       Тишина.       И — финальный бросок.       Булавы пересекаются, падают ровно в руки — раз! — и тут же взлетают вверх, сливаясь в один ослепительный всплеск света. Зал взрывается аплодисментами. Сцена пустеет.

***

      Ведуший объявляет: «Акробатическое триединство! Встречайте!»       Свет гаснет. На сцене три силуэта. Мортем. Соул. Маргарет.       Костюмы переливающиеся, как крылья стрекозы. При свете фиолетовых прожекторов они становятся прозрачно-синими, при бирюзовых — ядовито-зелёными, будто меняют кожу на глазах у зрителей.       Первое движение — они ползут, как что-то внеземное. Маргарет изгибается, будто змея, Соул делает перекат, Мортем движется тяжело и плавно, будто подводный хищник. И вдруг — рывок!       Маргарет взлетает на плечи Мортема, Соул обвивается вокруг них, как лиана — и вот уже не три человека, а одно существо с шестью руками, тремя головами, бесконечными ногами.       Зал затаил дыхание.       Свет меняется — теперь он красный, и их тела сливаются в один пульсирующий комок мышц и сухожилий.       Они строят пирамиду — Мортем внизу, неподвижный, как скала, Соул изгибается над ним, Маргарет замирает на самом верху, вытянув руку к потолку, будто протыкая небо.       А потом — обрушение. Они рассыпаются, как песочный замок, перекатываются по полу, сливаются снова — уже в другую форму. Теперь это не пирамида, а волна — они переливаются друг через друга, руки становятся ногами, спины — опорами, головы — точками баланса.       Свет мерцает, и кажется, что перед зрителями не люди, а одно многорукое божество, которое дышит, извивается, живёт по собственным законам. Финал. Тишина. Три тела замирают в последней позе — словно скульптура сумасшедшего мастера. Зал вскакивает. Овации. И вот , они — уже не единый организм.Они – три артиста, принимающих благодарности.

***

      Огонь рождается в ее руках.       Сначала — лишь две тонкие полоски пламени, дрожащие на кончиках факелов. Но уже через мгновение они превращаются в развевающиеся ленты огня, в змеящиеся кольца, в раскаленные плети, которые Эмма взмывает над головой, будто разгоняя саму тьму.       Она не просто владеет огнем — она с ним танцует.       Каждый прыжок — всплеск пламени, каждый переворот — взрыв искр. Она прогибается назад, и огонь скользит по ее телу, огибая шею, грудь, бедра, будто живая, послушная тень. А потом — пик.       Факелы взлетают вверх, сливаясь в огненное кольцо, и Эмма ныряет в него, совершая сальто. На миг кажется, что она сама становится пламенем — легким, невесомым, неуловимым.             Руки взметнулись вверх — огонь бьет к потолку — и тут же, одним движением, гаснет, будто его и не было.                               Только дым, только тишина.

***

"Заводная кукла"             Сначала — тик.       Потом — так. Медленный, хрустящий звук, будто шестеренки в старом механизме. Мари стоит неподвижно. Голова наклонена, руки свисают, пальцы чуть согнуты — кукла, которую забыли завести.

Тик.

Так.

      И вдруг — первый рывок.       Ее рука дергается вверх, пальцы сжимаются, будто кто-то потянул невидимую нить. Музыка набирает темп — щелчки, скрежет, хруст — и Мари оживает. Ее движения резкие, угловатые, но странно грациозные. Она поднимается на цыпочки, делает механический поворот, замирает на одной ноге — ровно на столько, сколько нужно, чтобы зритель успел понять: это не просто ребенок. Это настоящая артистка.       Потом — стойка на руках. Не по-детски уверенная, стальная. Она замирает вверх ногами, одна рука вдруг сгибается — кукла дает сбой — но тут же выпрямляется, будто невидимый мастер снова дернул за нитку.       Музыка ускоряется, и Мари кружится, прыгает, шарнирные пируэты сменяются резкими остановками — будто внутри нее действительно шестеренки, пружины, стальные тросики.       А потом сбой...             Звук растягивается, искажается.                   Мари замедляется.       Ее рука дергается, нога подкашивается, голова заваливается набок.

Тик…

…так…

…ти…

      Она падает в сторону.             Сломалась.                   Тишина.             А потом — щелчок.       Мари вскакивает и кланяется, смешно и грациозно, как настоящая кукла из дорогого магазина.

***

      Первый звук флейты.       Не мелодия, а вздох, шепот ветра в тростниках.       Исаак сидит в полумраке, глаза закрыты, пальцы скользят по дереву инструмента. Звук льется, как дым, как река, как что-то древнее слов.       И кошки оживают. Сначала — Сирша. Белая, как лунный свет, она поднимается, вытягивается в струнку, делает шаг — и тут же Альстер повторяет ее движение, будто они связаны одной тенью. Прыжок. Один — два — три. Не семь кошек, а одно существо с четырнадцатью лапами, семью хвостами, семью проворными, но покорными душами. Они перетекают с платформы на платформу, скользят между барьерами, замирают на краю — и снова взлетают, будто их тянет невидимая нить.       Сепальт лишь управляет снарядами, но его жесты — точные, как заклинания. Он не командует. Он направляет, и кошки слушают. Не его - музыку.       Она ведет их, связывает, заставляет двигаться как одно целое — то стремительное, то медленное, то невесомое.

***

Тьма.

Тишина.

            Затем — один-единственный луч, холодный и резкий, как лезвие.

И в нём — он.

Мортем.

      Чёрный облегающий костюм, позолоченные наручи на запястьях, блестящие, как скрытые оковы. Но в его движениях — ни капли тяжести. Он не носит этот вес — он его презирает.       Он подходит к шесту. Прикасается. Нежно, почти как любовник, проводя пальцами по металлу, проверяя его температуру, его готовность.       А потом — рывок. Не прыжок. Взлёт.       Мышцы спины играют под тканью, когда он взмывает вверх, стремительный, как выстрел. На секунду кажется, что он не ухватился за шест, а оттолкнулся от земли, будто она сама отпустила его.       Первая пауза. Он замирает наверху, тело вытянуто в идеальную линию, одна рука держит шест, другая — откинута назад, пальцы слегка растопырены, будто ловят ветер.       Падение.             Нет.                   Не падение.                         Танец с гравитацией.       Он скользит вниз, но не просто съезжает — крутится, медленно, чувственно, бедра прижимаются к шесту, затем отрываются, ноги раскрываются, и на миг он висит только на силе хвата, тело изогнуто дугой, как натянутый лук. Секунда. Две. Три.       Рывок вверх снова, но теперь переворот, стремительный, почти яростный, и шест скользит между его бёдер, когда он закручивается вокруг него, как пламя вокруг оси.

Жар.

Сталь.

Сила.

      Он не просто выполняет элементы — он дразнит законы физики.       Вот стойка на одной руке, тело горизонтально, пресс напряжён, как струна, ноги вытянуты в линию, пальцы ног острые, как клинки. Вот медленный спуск, но не вниз, а по дуге, шест скользит вдоль его тела, от бедра к груди, и он закидывает голову назад, обнажая горло, жилы натянуты, как тетива. Дыхание зала замирает.       И в глазах — не гордость, а вызов.             "Смотри. Я могу больше."       Он отпускает шест, летит, не вниз — вперёд. Тело вытягивается в прыжке, руки раскрываются, и на миг он парит, будто крылья у него всё-таки есть — просто невидимые.       Приземление бесшумное.             Идеальное.       Он выпрямляется, слегка закидывает голову, и в этот момент позолоченные элементы на балаклаве отблескивают в свете прожектора, ослепляя зрителя.       И уходит, не дожидаясь аплодисментов.

Даже гравитация — не закон, а просто ещё один партнёр в танце.

И он её переиграл.

***

      Фиолетовый занавес колышется, будто от дыхания невидимого зверя.       Из темноты выходит Александр — в черном фраке блестящего шелка, с цилиндром, наклонённым чуть набок, словно он только что сорвался с карнавала.             Первая карта.       Он щелкает пальцами — и из пустоты между пальцами вылетает колода, рассыпаясь веером, каждая карта — идеально прямая и гладкая.       Свет играет с ним: то вырывается из цилиндра, ослепляя зал, то гаснет в его ладонях, оставляя только силуэт.       Он ловит карты на лету, меняет их местами, заставляет исчезать в воздухе, будто они растворяются в самой тьме. — Назовите карту! — его голос звучит как заклинание. — Королева червей! — кричит кто-то из зала.       Александр улыбается, подзывает Сиршу.       Белоснежная кошка идет к нему, гордая, как королева.             Он проводит рукой по её спине — и достаёт из шерсти одну-единственную карту.

Королева червей.

      Сирша морщит нос, будто говорит: "Да, это я её спрятала. И что?"       Зал взрывается!       Александр кланяется, цилиндр падает — но из него вылетает рой бумажных бабочек, и он исчезает в этом вихре.

***

Тишина.

На сцене — один чемодан.

      Шейн входит, будто на вокзале, оглядывается, торопится, но не знает куда.       Он хватает чемодан, раскрывает его, начинает бросать внутрь невидимые вещи — слишком быстро, слишком нервно.       Остановка. Из кармана он достаёт фотографию.

Смотрит.

Молчит.

И вдруг — передумывает.

      Вещи вылетают обратно, он раскладывает их в воздухе, будто расставляет по полкам.       Но потом — снова сомнение. Он спорит сам с собой, жесты становятся резче, смешнее, отчаяннее.

Уехать? Остаться? Вернуться?

            Зрители смеются, но в этом смехе — узнавание.       Чемодан оживает — то друг, то тюрьма, то зеркало его мыслей. И в финале —       Шейн садится на чемодан, подмигивает залу — и отталкивается ногами, уезжая на колесиках в темноту.

***

      Взрыв цвета.

      Зал заливается розовым, синим, жёлтым — и в этом безумии появляется он.

            Сепальт!

      Красный нос, огромные ботинки, глаза круглые, как луны.             В руках — горсть шаров, которые не слушаются.       Один улетает вверх, другой лопается у него прямо в пальцах, третий превращается в цветок — но Сепальт не расстраивается.       Он радуется.             Как ребенок.       Потом — падение. Он запутывается в собственных лентах, бьётся о невидимую стену, чихает от мыльных пузырей, которые вдруг взрываются конфетти.       Дети визжат.       Взрослые фыркают.       А он — встаёт, отряхивается, вытаскивает из кармана крошечный зонтик — и раскрывает его, сверху падает дождь из блёсток, и Сепальт улыбается, будто говорит: "Ну вот, теперь всё отлично."

***

      После выступления жизнь, кажется, притихла.       Никто не кричал, не смеялся, не носился по коридорам. Все — уставшие, довольные, распаренные от света, звука, напряжения мышц. Из душевой доносился плеск воды, хлопанье полотенец, чьи-то приглушённые смешки. В гримёрке — зеркала затуманены паром, руки скользят по лицу, стирая макияж. На полу — разбросанные костюмы, тряпки, банки с гелем, блёстками, бутылки воды, фантики.       А в комнате Мортема было спокойно. Пахло спиртом, кремом и марлей.       На коленях у него — аптечка.       Он осторожно проводил ваткой по обнаженному плечу Эммы. Та тихо шипела, но терпела. — Потерпишь ещё минуту? — Я не нытик. — Знаю, — Мортем усмехнулся, — но это глубокий ожог. — Я и раньше обжигалась. Пройдёт. — Не сомневаюсь. Но пройдёт быстрее, если я всё сделаю правильно.       Он заклеил ожог тонкой повязкой. Пальцы — быстрые, точные. Никакой нежности, но и ни капли грубости.       Эмма молчала... Потом вдруг: — Ты знаешь, ты совсем другой, когда делаешь сольник. — Другой — это как? — Настоящий. Не собранный и сдержанный, а… живой.Твоя пластика — как будто не человеческая. Страсть и точность, хищность. Сексуальность без пошлости. И при этом какая-то странная… нежность. Грань между созиданием и разрушением.       Мортем смотрел на неё внимательно. — Это ты сейчас меня анализируешь или любуешься? Эмма рассмеялась. — И то, и другое. А ещё — завидую. Ты на сцене не просто артист. Ты… будто заполняешь все пространство. Акт. Импульс. Вибрации...       За дверью, в коридоре, Бенджамин остановился. Он хотел было постучать, сказать что-то обычное — «Идём в душ» или «Переодевайся, поехали». Но услышал голос Эммы — тихий, восхищённый. Что-то внутри натянулось. Как будто в грудной клетке лопнула струна. Он замер.       На несколько секунд стал тенью самого себя.       Из холла, где-то за спиной, раздался голос: — Понимаешь меня, да?       Сепальт сидел у стены, перебинтовывая запястье. Он смотрел прямо на Бена. Улыбка — кривая, усталая. — Иногда надо отойти, чтобы не разрушить.       Бенджамин медленно убрал руку с дверной ручки. Развернулся и пошёл прочь. Тихо. Как бы не желая оставить следов.       Тем временем Мари изучала здание. Её шаги были лёгкими и игривыми, как у сыщика из мультфильмов. Каждый угол — новая улика. Она остановилась у приоткрытой двери. Внутри — зал с зеркалами, станками, хореографическими ковриками. На полу сидели мальчики и девочки чуть старше её. Перед ними стояла преподавательница, женщина с тонким лицом, собранными волосами. — Сейчас мы разбираем номер акробата с шестом. Вы все его видели, верно?       Все дружно закивали. — Обратите внимание — осанка. Подъёмы. Контроль. Выглядит будто просто? А теперь представьте, сколько он этому учился. Сколько тренировок, падений, боли, усилий. Это вам не шоу. Это мастерство.       Ребята заговорили вперемешку. — А как он сползал вниз! — А у него ладони были натёрты! — А можно, если я буду тренироваться каждый день, я тоже стану таким?       Мари стояла за дверью, сдерживая дыхание. Её грудь распирало от гордости.

"Это мой папа."

"МОЙ."

      Она хотела влететь в зал, крикнуть — "А вы знали, что он мой отец?"       Но удержалась. Улыбнулась, повернулась и пошла дальше.       В голове звучало: "Я тоже стану такой. Чтобы мной гордились. Чтобы про меня говорили — она как Мортем. Она как её отец.”

***

      Поезд ночного следования на Тиньолу мягко покачивался на стыках рельсов.       Снаружи — плотная, глухая тьма. Внутри — купе с тёплым жёлтым светом, который лился из настенной лампы в бронзовом корпусе, оформленной в изящном стиле. Линии, изгибы, отблески меди.       На столике между койками — термокружки, раскрытая газета, пара пакетиков сахара. Стекло окна запотело. Чуть вибрировало от ритмичного движения состава.       Мари уже устроилась на верхней полке, наполовину укрывшись пледом и зажав в руках свой любимый мухомор. Снизу под ней — Мортем, усевшийся прямо на одеяло, с карандашом в зубах и судоку на коленях. Он был спокоен. Сосредоточен. В его мире сейчас существовали только цифры, клеточки, аккуратные линии.       Бенджамин сидел рядом. Он был весь в себе, заперт во внутреннюю клетку. Пальцы рук побелели от напряжения, он механически выламывал их в разные стороны, смотрел в одну точку на стене, будто хотел в ней раствориться. Внутри что-то ныло — не болью, а липкой тягучей завистью. И гневом. На себя.       На противоположной койке — Шейн. Он держал в руках свежий выпуск газеты, развернув страницу с колонкой под названием «Театр или проклятие? Кто они — таинственные артисты Элайтерии?»       Он хмыкнул. — Послушайте. «Они появляются из ниоткуда. Как мираж. Не задерживаются нигде надолго. Их трюки бросают вызов гравитации и здравому смыслу. Это не цирк. Это магия, идущая наперекор законам природы. Возможно, даже — чёрная.» — Автор — фантазёр, — отозвался Мортем, не отрываясь от своей головоломки. — У нас, выходит, культ. — Главное, что не секта, — фыркнул Безликий, — хотя... Бенджамин молчал. Потом резко встал. — Куда ты? — спросила Мари с верхней полки. — Покурить, — ответил он хрипло, на ходу доставая из внутреннего кармана серебряный футляр.       Тамбур. Тонкая полоска холода. Сквозняк.       В окне — текучая ночь, как бесконечная река.       Сепальт стоял у форточки в одной рубашке, его губы уже приобрели легкий синеватый оттенок, дрожащие пальцы сжимали сигарету. Он даже не обернулся, когда вошёл Бенджамин.       Просто достал спички, молча чиркнул. Поднёс огонь. Сигара в руках Бена задымила мягко, ароматно — пряным дымом с древесными нотами и чем-то сладким, терпким.       Какое-то время стояли молча. Запах дешёвой сигареты и благородного табака смешались, заполняя пространство тамбура, запутывая мысли. — Бен, — начал Сепальт негромко, будто не хотел спугнуть ритм ночи, — Мортем мне не расскажет. Эмму спрашивать неприлично. А ты… ты наверняка в курсе. Скажи. Они трахались? Когда-нибудь.       Бенджамин не ответил сразу. Он выдохнул медленно. Кольца дыма поползли вверх. — Ага, — сказал наконец. — Но… это было плохо. Сепальт резко повернулся. — Что значит «плохо»? Она не хотела? — Да нет, наоборот. Она очень ждала. Они снова замолчали. Гул колёс становился чуть громче, будто поезд улавливал напряжение между ними. — А ты знаешь… ну, что там было?

Длинная пауза.

      Бенджамин хотел промолчать. Хотел. Но обида… свербела. Кусала изнутри. — Мортем пришёл к ней. Чтобы всё расставить по местам. Чтобы сказать, что не может. Что у них ничего не будет. Но она… на него набросилась. Он… довёл её. До конца. И ушёл. Одевшись, сбежал. Я его нашёл на пустыре, посреди ночи, под снегом. Загнанного. Самим собой.       Сепальт не смотрел на него. Просто кивнул. — Ага… Я понял. Снова тишина. Только дыхание и дым. — А со мной, — усмехнулся Сепальт, — она вся такая недотрога. Строит из себя девственницу, впадающую в панику от слова "эрекция".       Бенджамин прищурился. Покрутил сигару в пальцах. — Может, боится. Показаться грязной. Легкодоступной. Может, не хочет повторять. Может… теперь вообще боится сближаться.       Сепальт кивнул.

***

      Тиньола встретила их теплом, влажным воздухом и солнечным равнодушием.       Город был другим. Не чарующим, как Глисден, не холодно-сказочным. Нет — здесь всё дышало реальностью, но своей, иной. Гладкие, светлые фасады изгибались, будто излучая движение. Стеклянные конструкции будто бы держались на воздухе. Где-то за спинами шуршали лиственные деревья, растущие прямо сквозь архитектуру.       Небо — блекло-голубое. На деревьях — зелёные кроны. Зимы здесь будто не было вовсе. Отель высокий, вертикальный, будто вырезанный из одного огромного блока материала. Внутри — просторные коридоры, автоматические двери, продуманная навигация, освещение, реагирующее на движение.       Им повезло — сегодня передышка. Завтра начнутся репетиции, потом — выступление. А пока можно просто выдохнуть.       Бенджамин был не в себе. Он не жаловался, но и не фыркал, не плевался сарказмом, не язвил, демонстрируя харизму. Просто... погас.       Потерянный взгляд, отрешённость, иногда казалось, он не слышит, что ему говорят.       Мортем заметил это сразу!       И чем больше замечал — тем сильнее злился. На него. На себя. На их бесконечную невозможность говорить прямо.

"Блять, и что я опять сделал не так?

Мы же всё починили. Мы же договорились. Почему он опять прячется? Почему не подходит и не говорит? Почему снова я должен что-то понимать, догадываться, извиняться? За что на этот раз?!"

      Мортем ходил по коридорам, будто загнанный хищник. Спокойный с виду — но внутри всё царапало. Он ловил взгляд Бенджамина — и тот, не моргнув, отворачивался.       Сепальт молчал. Впервые за долгое время — молчал по-настоящему. Без своих глупых шуток, ужимок, театрального фальцета.       Улыбка ушла с лица, и оно вдруг стало взрослым. Даже плечи — осели. "Вот и всё. Не работает больше эта маска. И не нужно, может."       Он чувствовал себя так, будто что-то внутри сломалось тихо — без треска, без драмы. Просто перегнулось. Не то чтобы больнее стало — но иначе. Одиноко. По-настоящему. "Не с кем говорить. Шейну я не откроюсь — он теперь с Рихардом. С Беном... да хрен с ним. А к брату — страшно. Я же взрослый. Уже не Фредди. Уже не тот, кто бежит к Рихарду, когда гремит гром. К чёрту всё. Переживу."       Он закрылся в номере, не раздеваясь, лег в кровать лицом в подушку. Долго просто лежал, глядя в сторону стены..       А где-то по коридорам носились Бродяги. Маргарет визжала, гоняясь за Соулом: он украл у Александра цилиндр, тот в ярости — но наигранной, комичной. Смех, хлопки, топот ботинок. Им, казалось, было плевать на всё. Своё царство внутри отеля. Локальный цирк.       В номера Исаака — тихие шорохи.       Он аккуратно расставлял на полу миски с водой. Поглаживал Эмбри, взъерошенного и недовольного после дороги. Остальные коты валялись на лежанках, кто-то — под столом, кто-то у окна. Он присел рядом и улыбнулся.       В ванной — Шейн.       В резиновых перчатках, он заливает в тазик отбеливатель, опускает туда потемневшие после гримерок Филтека носки. Пахнет едко.       На другом этаже — Мари.       Она болтала с уборщицей — кругленькой, с мягкими глазами. Та слушала, облокотившись на черенок швабры, иногда ахала, иногда переспрашивала. Мари важно кивала, рассказывала, кто они, откуда, зачем приехали. — Правда? Вы артистка?! — недоверчиво уточнила женщина. — Конечно! Я — воздушная гимнастка! — Ох, ничего себе…       Отель, залитый искусственным светом, дышал чужим теплом. Где-то внизу щёлкнул лифт. Где-то мяукнул Альстер. Где-то затрещал радиоприемник.

***

      Мортем резко встал, словно в теле его скопилось столько напряжения, что он больше не мог его выносить. Он вышел в коридор и направился в комнату Сепальта. Ему тоже было нужно что-то… теплое. Родное. Хотя бы немного живого в этом городе, холодном не физически, а по сути.             Постучал.       Ответ с другой стороны был сонный, сдавленный: — Кто? — Рихард. — Ого. А что вдруг не Мортем? Он открыл и вошёл. — Хотел побыть со своим братом. Если хочешь — могу уйти. — Нет... заходи, — уже тише.       Сепальт нехотя приподнялся, сел в углу кровати, поджав ноги, опершись спиной о стену.       Мортем опустился на самый край, локти на коленях, подбородок на сжатые кулаки. Несколько секунд тишины. И голос его прозвучал глухо: — Я не понимаю. Вы все какие-то… Я не знаю. Будто что-то не так. Будто я что-то упускаю. Что-то происходит. Вы стали… чужими.       Сепальт чуть шевельнулся, сел ровнее. Опустил ноги на пол, оказался ближе. — Да? Думаешь? — прозвучала сухая усмешка. В голосе — оборонительная ирония. Он защищался. Как всегда. — Фред. Пожалуйста. Не дури. — Хочешь знать, что с Беном? Всё просто. Он ревнует. — Чего? К кому, блядь? — Ну, догадайся. — Эмма? Снова? Черт, да с чего бы? Нам что, надо было начать обходить друг друга за километр? Репетировать, не глядя в лицо, чтобы все, наконец, успокоились? — Или хотя бы не прятаться вдвоём в одной комнате, — буркнул Сепальт. Мортем резко поднял голову. Голос его был холоден, но не отстранён. Острота без отвращения. Язвительность — не игра. Честность. — А, о, я понял. Стояли, грели уши? Так там было не заперто. Могли бы зайти. Успокоиться. Включиться в разговор. Не ваш вариант, да? Проще изолироваться, строить из себя жертв и обвинять во всём двух людей, потому что они, в отличие от вас двоих, не ведут себя инфантильно. Потому что решают конфликты словами, а не пассивной агрессией. Потому что принимают своё прошлое как факт. Как то, на что уже нельзя повлиять.

            Тишина.

      Сепальт даже не дышал. Его брат...       Впервые за долгое время не изолировался в молчании. Не разъедал его душу ледянящим взглядом. Не вычерчивал эмоциональные границы. Он просто разозлился. И вдруг всё стало на свои места.       Перед ним — не образ, не великий-безликий, не тень. Перед ним сидел его брат. Тот самый. Рихард. Настоящий. С кем они ползли по ночным дорогам, через страх, через холод, через боль. Тот, кто вырывал его из бед, из рукоприкладства, из зависимости, из могилы, в которую он сам себя закапывал.       И почему, чёрт побери, я язвил ему?       Почему я никогда не делал первый шаг?       Почему мне всегда проще ждать, пока всё развалится?       Почему я вечно жду, что меня спасут? Он опустил голову. Пальцы дрогнули. — Рихард… — тихо, без пафоса, почти как тогда, в детстве. Мортем не ответил. Просто поднял на него глаза. Усталые, но ясные.

***

      Мортем открыл дверь своего номера.       Что-то тяжелое упало с плеч — невидимо, но ощутимо. Он выдохнул. Боль не ушла, но стала понятнее.       В комнате было тепло. Бенджамин сидел за столом, немного боком к двери. Одна нога закинута на другую, локоть на спинке стула. Перед ним раскрытый блокнот, разворот исчерчен угловатыми, нервными линиями. Он резко захлопнул его и повернулся к Мортему: — Ты где был?       Там же, где и Эмма?       Мортем не разозлился. Не обиделся, не защитился, не объяснил.       Он рассмеялся. Сердечно, звонко. Почти добродушно. Подошёл, провёл рукой по густым, тщательно уложенным волосам Бенджамина. — Как жаль, что твои усы не являются индикатором осознанности, — проговорил он с усмешкой, — отрастил, а до своего образа пока не дотягиваешь.       Бенджамин впервые за день хохотнул. Смех оказался неожиданным. Тело резко сбросило напряжение, будто лопнула перетянутая струна. Стал неловко потирать шею, будто стыдился, что был таким дураком.       Мортем протянул руку: — Пойдём гулять? — А давай, — с облегчением отозвался Бен. Он взялся за ладонь — и в тот же миг оказался на ногах: Мортем подтянул его с неожиданной легкостью. — Погнали. На ресепшене попросим путеводитель. Тут же точно есть что-то интересное.

***

А в другом конце отеля…       Эмма с тортиком в руках толкнула дверь. Вошла — и замерла.       Тяжесть повисла в воздухе мгновенно. Словно кто-то вколотил в пол гвоздь отчаяния. Сепальт лежал, лицом в подушку, как труп. Неподвижный. Горбатая тень от него ложилась до тумбочки. Эмма, воодушевлённая, солнечная, почти влюблённая, встала как вкопанная. — Фред… Тебе нехорошо? Заболел? Ответ вонзился, как шило: — Бля. Не начинай, — резко, зло, отрывисто. Удар пришёлся, куда надо.       Она побледнела. Лицо словно запотело изнутри.       Страх. Удивление. Тонкая, ломкая обида.

И недоумение — что я сделала?

— Эй… ты чего… — прошептала она.       Голос сорвался, едва не треснул, Сепальта будто дернуло током, он взлетел с кровати, подскочил, охваченный паникой. «Блядь. Блядь, я опять… Я что, совсем… Я не умею, не могу, не должен… Это же она. Это она, хрупкая, мягкая. Снова. Снова все по пизде.»       Он взял её за руки, начал торопливо целовать тыльные стороны ладоней, потом нос., потом щёки, потом обнял.       Крепко.       Как будто пытался уберечь и защитить.       От кого?       От самого себя.       Эмма стояла, не двигаясь. Глаза влажные, плечи дрожат, губы чуть приоткрыты. Она смотрела на него — так, как смотрят на зверя, которого не боишься, но который может тебя уничтожить. — Прости, — прошептал он. — Всё хорошо. Правда. Просто… — Просто что?       Он хотел ответить — но не смог. "Я не знаю, что с тобой. Я не знаю, что со мной. Я просто не хочу снова всё испортить. Если ты уйдёшь… мне некого будет винить, кроме себя."       Они стояли в тишине.             И даже её дыхание казалось слишком громким.       А торт всё так же стоял на тумбочке, нераспечатанный. Что-то маленькое, теплое зарождалось. возможность? Возможность остаться вместе. Несмотря ни на что.

***

      В номере Исаака и Шейна царило особое, непрозрачное спокойствие. Оно не было глухим или враждебным — напротив, доверительное, как затишье в храме, где никто не нарушает тишину, потому что все знают: она живая.       Шейн сидел у окна, скрестив ноги, и выверенно развешивал свои носки, выстиранные и отбеленные до цвета обезжиренного молока, по батарее. Белоснежная ткань чуть колыхалась от жара. Он окинул их внимательным взглядом, будто проверял равновесие всей системы, и перевёл глаза в окно — в темную даль, освещённую лишь уличными фонарями и отражениями в стекле.       Он не просто смотрел. Он слушал.       Шаги в коридоре. Дыхание кошек. Тишину между звуками.       Он был здесь. Настоящий, собранный, полностью во внимании.       Исаак сидел на кровати в турецкой позе. Рядом — молчащая флейта, а вокруг — семь кошачьих тел, распределённых по разным углам, как артефакты священного круга. Исаак не двигался. Он не засыпал. Он был внутри. В том самом месте, куда мало кто осмеливался заглядывать.       Вдруг он открыл глаза. Плавно. Как будто не разом, а по слоям.       Шейн не поворачивался, но почувствовал. Почувствовал движение зрачка, сдвиг воздуха, пробуждение мысли.       Он говорил в пространство, зная, что будет услышан. — Где был?       Пауза.       Секунда, две, три. — В горах, — спокойно ответил Исаак. Они молчали почти минуту. Но это было не молчание, а диалог внутри одного дыхания. — Тебе, наверное, не хватает природы. Ты же там вырос, — Шейн говорил без жалости, но с пониманием. — Природа — у меня внутри, — мягко сказал Исаак, будто с внутренней улыбкой. — В любой момент я могу обратиться к себе. Туда, где воздух свеж и чист, как хрусталь. Где ели и сосны источают запах древности. Где в небе летают гордые, сильные птицы. Где текут реки — могучие, поющие.       Шейн улыбнулся уголками губ. С уважением, гордостью. — Ты удивительный человек, Исаак. Куда умнее всех этих зазнавшихся взрослых.       Исаак поднял на него взгляд. Его глаза были не юношески живыми, а глубокими, ясными. Он помолчал — будто прислушивался к какому-то внутреннему колоколу. Потом заговорил. — Мудрость не в возрасте. Мудрость — в тишине, которую ты умеешь слышать. А еще в том, сколько боли ты способен вынести, не перестав быть добрым.       Шейн замер. Что-то защемило в груди. Это было… больше, чем фраза. Это было прикосновение — точное, мягкое, в самое сердце.       И в эту минуту, будто откликаясь на энергию покоя, к нему подошёл Эмбри — рыжий котёнок с покоцанным ушком. Подошёл, прижался, запросил без слов. Шейн медленно нагнулся, взял его на руки. Делал это как человек, держащий не кота — младенца, душу, тайну. Эмбри свернулся у него на груди, зарычал — тихо, довольным мотыльком.       Исаак чуть улыбнулся. Не одобрительно — просто с любовью. Шейн закрыл глаза.       Так они и сидели — трое. Два человека и одна спасённая жизнь.       Внутри чужого города, чужой гостиницы, чужого мира.

***

      Солнце уже клонилось к горизонту, но ещё не касалось его — в Тиньоле было около пяти. Свет ложился особенно — мягкий, золотистый, размывающий чёткие грани, будто сквозь теплооттеночный фильтр. День переходил в вечер, но всё ещё жил, вибрировал, звал к исследованию.       Мортем и Бенджамин шли по улицам туристического центра города.       Они держались за руки — легко, без суеты, как будто так и надо. Как будто это их город.       На перекрёстке, не переставая двигаться, они развернули карту, полученную на ресепшене отеля. Пальцы Мортема водили по маршрутам, глаз бегал по названиям улиц. — Вот в этом доме, — он ткнул пальцем, — на восточной стене вмонтированы дореволюционные мозаики. Он обернулся, взглянул на Бена, губы дрогнули в полуулыбке. — Пойдём смотреть? — А как мы поймём, какая из стен восточная? — А чёрт его знает! Придётся весь обойти.       Они обошли здание.       Оно было необычным: лоск будущего, но с остаточным дыханием прошлого. Верх — изогнутые балконы из металлических сплавов, фасады стеклянные, но на нижнем уровне местами — обломки керамики, сохранившиеся каменные арки, декоративные ниши и даже вкрапления старинной штукатурки.       Будто кто-то срастил две эпохи в единое целое.       По бокам — лавки с безумным ассортиментом: кто-то продавал кожаные блокноты с травяным запахом, кто-то — фигурки из прозрачной массы, заиндевевшие в чудных позах. — Морти, ты уверен, что это тот дом? Мы сделали полный круг, но никаких мозаик не обнаружили. — Ну… да, тот. Может, они выше?       Они одновременно задрали головы. И — да, точно. На уровне второго этажа, в глубокой нише между стеклянным крылом и панельной рамой — яркие фрески.       Изображения синих павлинов, вытянутых в движении, с хвостами, выложенными переливающимися камнями. Мозаика в живых оттенках: бирюза, васильковый, сапфировый. Их головы были украшены венцами, а под лапами — ветви фруктовых деревьев, то ли персики, то ли апельсины — сочные, округлые, как сны о лете. — Ого! — растянул Бенджамин. — На нашем вокзале очень похожие, — сообщил Мортем. — Где? — Бен… В Тарвине. На станции. Там тоже дореволюционные мозаики. Синие птицы, ветви… ты чего? — Не обращал внимания… — Эх ты! Куда ж ты смотрел, когда мы уезжали? Бен даже не задумывался. — На тебя, конечно же. Что не ясно. Мортем притих. Потом фыркнул, покачал головой. — Безнадёжен.

***

      Тем временем, в другом крыле отеля, происходил куда более неожиданный диалог.       Мари и Маргарет — две противоположности, наконец-то оказавшиеся в одном пространстве без третьих лиц, без повода для конкуренции.       И вдруг… всё было спокойно. Маргарет сидела на подоконнике, задумчиво грызла печенье и рассказывала, как в её училище заставляли учить «эту ебаную физику».       Мари сидела на полу и смеялась. — Ну чего смешного-то? — фыркнула Маргарет, но без злости. — Что страшного в физике? Это же интересно! — Откуда ты знаешь, в первом классе таких предметов нет, — буркнула Маргарет, и что-то в ней дрогнуло.       Она хотела поразить. А не вышло. Впервые за долгое время — не вышло впечатлить. — Мне папа рассказывал всё. Про движение, скорость, инерцию… про Архимеда.       Маргарет зависла. С минуту. "Чёрт возьми… Он что, реально преуспел во всём, что есть в этом мире?"

"Я даже не помню, что такое инерция…"

      Она опустила взгляд на свои чёрные ногти. Потом, вдруг, мягко посмотрела на девочку. Без презрения. Без сарказма. Впервые — с теплом. — И всё-таки ты странная, Мари. Но… прикольная. — А ты, наверное, не такая страшная, как мне казалось, — ответила Мари и расплылась в широкой, задорной улыбке.

***

      Они всё ещё бродили, с детской жадностью вглядываясь в витрины, вывески, архитектуру. Город распускался вокруг них, как вечнозелёный куст с цветами из стекла и металла — странный, но живой. Где-то щебетал невидимый уличный музыкант, пахло лимоном, пылью и жареной кукурузой.       В одной из боковых улочек они набрели на лавку. Табачная. Старая, с витриной в деревянной раме и латунной ручкой. Мортем вошёл первым — с видом знатока, охотника, искателя сокровищ. Внутри было сумрачно и уютно, запахи — древесные, землистые, медовые — повисли в воздухе, как пар над чашкой травяного чая. — Нам бы… чего-нибудь нетривиального, — обратился он к продавцу.       Тот кивнул и выложил на прилавок несколько баночек с надписями, вырезанными вручную.       Мортем по очереди открывал их, подносил к носу. Потом передавал Бенджамину. — Ну что скажешь? — Хмм… сложно. Вот этот — как книжный переплёт и мёд. А "Алый мох" — прям будто… лес после дождя. — Значит, берём оба. — Мортем, ты опять трат... — начал было Бенджамин, но тот только усмехнулся, достал бумажник и расплатился. Бенджамин тихо бурчал ему в плечо, но уже почти с улыбкой.       В этот момент к ним подошёл незнакомец — энергичный мужчина с крупными кольцами в ушах, в этническом жилете, с сияющими глазами и акцентом, словно он приехал издалека, из мест, где растёт белый жасмин. — Молодые люди! В соседнем доме через пятнадцать минут начинаются танцы. Вы приглашены!       Бенджамин окинул его недоверчивым взглядом: — У нас нет партнёрш. Мы же не будем… — Э, нет, господин режиссёр, вы меня не проведёте, — улыбнулся мужчина лукаво.       Мортем, укладывая табак и какую-то странную шоколадку в карманы плаща, не отрывая взгляда от полки, спокойно сказал: — Да, мы пойдём. Ведите. — Что?.. Ты сдурел?! — зашипел Бенджамин. — А если это секта? А если гей-клуб? А если нас… изнасилуют?       Мужчина только фыркнул от смеха, а Мортем пожал плечами: — Отличный вечер в любом случае. — И вообще, — обернулся Бенджамин к незнакомцу, — почему вы решили, что я режиссёр? — Потому что, — с улыбкой ответил тот, — такой взгляд, такая осанка — это не врождённое. Это сцена. Это знание. Это власть. Только у режиссёров такая порода.       Бенджамин стушевался. Всё происходящее казалось ему сюрреализмом. — Ах да, простите, не представился! — расплылся в улыбке незнакомец. — Августин. А вас как зовут? — Мортем! — Бенджамин… — Не местные, да? Артисты, должно быть? Уверен, вы из Диаболики! — Как ты?.. — Бенджамин не договорил. — О, мой друг, я многое чувствую. И многое знаю.       И пока они шли за этим странным, ярким человеком сквозь запахи благовоний, лестницы с мозаичной плиткой и музыку, пробивавшуюся сквозь двери, Мортем сжал руку мужа крепче — как бы говоря: "Не бойся. Я с тобой. И всё хорошо."       Августин провёл их по узкой лестнице с протёртыми ступенями, которая вела в здание, выделявшееся среди остального Тиньольского пейзажа своей самобытностью. Оно было словно вырвано из другого времени: деревянные перила с вырезанными вручную узорами, лампы с цветными плафонами, аромат ладана, смешанный с запахом мела и винограда.       На двери висела табличка:

      "Музыкальный вечер для запутавшихся влюблённых душ. Вход свободный. Обувь чистить не обязательно."

      Бенджамин уже готовился выдумать уважительную причину для побега. Мортем, наоборот, впитывал каждую деталь: трещины на стенах, узоры на плитке, звук винила за дверью. Он чувствовал себя почти что дома. — Это место… — Бен начал было с опаской. — Потрясающее, — закончил за него Мортем.       Внутри оказалось светло, но мягко — будто лампы здесь не светят, а дышат. Никаких люстр — только гирлянды под потолком и настенные бра с полупрозрачными абажурами, похожими на цветы.       Люди были разными: две девушки с дредами и в цветастых рубашках, элегантная пара в чёрном, седые мужчины в одинаковых шарфах, усыпанные татуировками личности неопределённого возраста, и несколько тех, кого можно было бы назвать «просто хорошие люди».       Пластинка в патефоне скрипнула, как старая дверь, и запела — неспешно, с чувством, как будто сама музыка была слегка навеселе. Джаз, вперемешку с чем-то примитивным, древним: между ритуалом и флиртом.       Мортем уже снимал плащ, когда Бенджамин вцепился в его локоть. Он оттащил его в сторону. — Мне кажется, мне здесь не место. Неформалы. — Милый. Посмотри на себя. Ты выглядишь, как наследник таинственного книжного магазина, в котором продают забытые трактаты по демонологии и серебряные скрепки. А на меня и вовсе не смотрят — они думают, что я галлюцинация. — Не смешно, — пробормотал Бенджамин, — я чувствую себя... лишним. — Не потому ли, что ты вечно сам себя куда-то не пускаешь?       Он коснулся пальцами подбородка Бена и чуть приподнял его лицо, чтобы тот перестал смотреть в пол. Мягко, без давления, но достаточно, чтобы напомнить: ты здесь, и имеешь право быть. — Ты же сам говорил: "Я хочу быть свободным". Так вот — будь.       В зале между тем продолжала звучать музыка — старая пластинка потрескивала, и из труб патефона разливался светлый джаз с элементами чего-то древнего, почти языческого.       Августин уже вовсю кружил по залу с одной из девушек, они двигались как пара водоворотов, не касаясь пола. — Посмотри на них, — прошептал Мортем, — они же не думают, как выглядят. Они просто чувствуют музыку. — А я не умею танцевать. И вообще, мы вдвоём… ну, ты знаешь. Кто-то может… — Кто-то может и пойти к чёрту, — отрезал Мортем и протянул руку. — Пошли. Это просто танец.       Бенджамин закатил глаза так, что Мортем даже фыркнул. Но он взял его за руку. И они вышли на импровизированный танцпол, среди этого разноцветного, странного, принимающего общества.       Они двигались неловко сначала — один шаг, второй. Мортем чуть сильнее повёл, Бенджамин почти врезался в него. Засмеялись оба. Потом выровнялись. Начали ловить ритм. Не вальс, не фокстрот, не что-то узнаваемое — просто интуитивное движение. На мгновение они оказались в пузыре из звука и света.

      Больше ничего не имело значения.

      Только они вдвоём. Их дыхание. Их тепло. Их случайное столкновение коленей. Случайный взгляд, полный смеха и… чего-то большего. — Ты меня сегодня вытащил из петли, — прошептал Бенджамин. — Всегда буду вытаскивать. Ты же мой муж.       Бен покачал головой, пряча смущение. — Не знаю, что ты во мне нашёл. — Весь космос. — Мортем посмотрел на него с такой серьёзностью, что у Бена дрогнуло сердце. — Просто завёрнутый в костюм-тройку и сомнения.       Когда трек закончился, они остались стоять. Не размыкая рук. Всё, что нужно было сказать, уже прозвучало в ритме.