Диаболика

      На часах было чуть за семь. В номере было тихо. Александр ушёл куда-то с блокнотом и цилиндром, Маргарет собралась вниз, в кафе. Она заглянула в комнату, держа в руках комиксы, нарисованные Мари — самодельные, с корявыми рамками и надписями от руки. Там были они — и Маргарет с бантом, и Александр с преувеличенно огромным цилиндром, и он сам, Соул, в развевающемся плаще в красно-желтую полоску. — Пошли с нами, — сказала Маргарет, — Мари устраивает премьеру. — Не хочу. Идите без меня. Сказал спокойно, глядя в окно. Без нотки привычной язвительности. — Ну... ладно, как скажешь. И закрыла за собой дверь.       Соул остался в тишине. Достал из прикроватной тумбочки сигарету Александра. В жизни не курил. Никогда даже не тянуло. Но сейчас... казалось, что нужно попробовать. Он вышел на балкон. Там было прохладно. Ветер шевелил занавеску, просочившуюся в щель у приоткрытой двери. Щёлкнул спичкой, поднёс огонь к дрожащему краю бумаги.       Вдохнул.       Горло сжало. Затянулся неправильно. Начался кашель. Он согнулся пополам, сплюнул на пол. Чёртова дрянь. — Вот дерьмо... — пробормотал, прислонившись лопатками к холодной стене. Сигарета догорала, зажатая в пальцах. Он смотрел, как тлеет её край. Что я вообще делаю. Им весело без меня. Им норм. Им комфортно, когда меня нет рядом. Может, я просто мешаю. Неинтересный. Резкий. Дешёвый. А может, это они — стадо. Играют в дружбу, в чуткость. Прячутся за красивыми словами. Делают вид, что лучше меня. Почему я всегда как будто чужой? Даже когда смеюсь, как они, говорю как они. Всё равно не один из них.       Он соскользнул вниз, уселся на пол, подтянул колени. На балконе было холодно, но он не чувствовал.       Смотрел в вечерний свет. На стеклянную поверхность города, на переулки, светящиеся дорожками из неона, на лица прохожих, мелькавших далеко внизу, на их незаметные улыбки. Ничего не происходило. И в этом тоже было что-то важное. Тишина. И Соул — один.

***

      Вечерняя Тиньола переливалась стеклянными отблесками, как будто каждый дом впитал закатное золото и теперь неспешно отпускал его обратно в мир — через окна, витрины, через редкие фонари, зажжённые раньше времени. Воздух был плотным, влажным, как бывает только у южных морей, хотя моря поблизости не было. Только этот странный город, где зима казалась притворством.       Сепальт и Шейн вышли из здания Центра искусств — неспешно, будто не хотели нарушать тишину, зависшую в этом межвременье между репетицией и ночью. — Слушай, — вдруг сказал Сепальт, поворачиваясь к Шейну, — я ведь хотел извиниться. — За что? — За то, что мы с тобой проводим мало времени. С тех пор как я… ну, как с Эммой всё это завертелось.       Он виновато улыбнулся. Странно: в его глазах смешивались искренность и привычное балагурство, но на этот раз — с той редкой, почти трогательной, уязвимостью, которую он показывал лишь самым близким.       Шейн посмотрел на него мягко. — Это любовь. — Да уж. — А любовь — это прекрасно. Я не против подвинуться, Фред. Я вообще человек гибкий. Местами.       Оба рассмеялись — легко, будто спрессованное за день напряжение рассыпалось звоном. — Слушай, а Морти нас сегодня загонял, а? — сказал Шейн, вытягиваясь, как кошка. — Завтра будет жесткая крепатура. — Точно. После такого количества отжиманий мы не сможем подняться с кровати.       Шли без плана. Город принимал их безмолвно и тепло. Стёкла домов отражали друг друга, создавая бесконечные зеркала. По улицам скользили тени спешащих прохожих, словно забытые сказочные существа, спешащие по своим делам в междумирье. — О, а давай туда свернём? — Сепальт указал на узкую улочку, где дома стояли чуть кривее обычного, как будто подрагивали от внутреннего смеха. — А давай. Пойдем, найдем неприятности. Или они — нас.       Тиньола а перед ними свои тайники: арки с тускло светящимися витражами, висящие над мостовой стеклянные гирлянды в виде листьев, детские рисунки на стенах кафе и домах, которые, казалось, жили своей жизнью.       Шейн вдохнул глубже. — Здесь пахнет... кардамоном и запылившейся свободой. — Что? — Да не знаю. Я так чувствую. — Красиво звучит.       Смех снова — лёгкий, уместный. Они были просто двумя друзьями, идущими навстречу неизвестному, сквозь город, что дышал им в ответ, обволакивал, нашёптывал своё.       Именно в такие вечера, быть может, происходят вещи, что меняют ход жизни. Только ты не знаешь об этом — пока не обернёшься. — Слушай, давно хотел спросить… — Сепальт бросил взгляд в сторону руки Шейна. — Твоё кольцо на мизинце… оно что-то значит? Памятное?       Шейн, не отрывая взгляда от уличной витрины, где за стеклом маячили серебряные ложечки в форме лилий, хмыкнул. — Бля, друг, всё гораздо проще. Моё кольцо на мизинце значит, что я пидор. Сепальт споткнулся на ровном месте. — Чего? — Ну, я гей. Некоторые ребята из темы носят кольцо на мизинце — чтобы другие, "свои", их сразу считали. Сечёшь? — А… да, кажется, понял, — промямлил Сепальт, как будто ему вручили загадку, на которую уже дали ответ.       Они свернули за угол. Там пахло выпечкой из соседней пекарни, прелыми листьями в застрявших водостоках и каплей дыма. Воздух был мягким, обволакивающим, словно город тоже сбавил темп и позволил себе расслабиться. — А как ты понял, что ты гей? — спросил Сепальт, избегая взгляда Шейна. Тот расхохотался, искренне, не злобно. — В смысле? — Ну… в прямом. — Не знаю… как-то исторически сложилось, — отозвался Шейн. — А почему тебя это беспокоит? Сепальт вздохнул. Его голос чуть дрогнул: — Понимаешь, меня тревожит вопрос… эм… моей ориентации. Шейн посмотрел на него внимательно. Его лицо стало серьёзным, но при этом тёплым. — Хочешь сказать, что вдруг понял: тебе могут нравиться не только девушки… и не можешь это в себе принять? — Да. Примерно это я и хотел сказать. — Пейл, это нормально. Может быть… даже круто? Когда ты можешь любить кого-то вне зависимости от его пола. Ты же об этом, да? — Да. Точно, — выдохнул Сепальт. — Наверное, это у вас семейное, — добавил Шейн с лёгким смешком. — Тьфу ты. Мари будут нравиться девушки?! — Поживём — увидим, брат, — Шейн хлопнул его по плечу, и они свернули ещё раз, на этот раз в узкую улочку, где светились окна одинокой кофейни.       На потемневшей деревянной вывеске было выжжено: «Кофейная лессировка». Буквы будто дышали, слабо светясь, как светлячки под лаком.       Внутри царил уютный полумрак. По стенам — странные живописные полотна: неясные фигуры в движении, сны в цвете охры и слоновой кости, пейзажи, написанные так, как будто их вспомнили, а не увидели. Сепальт пригляделся к одному — там был силуэт мужчины, сидящего у окна, освещённого лунным светом. Внутри что-то дрогнуло. Он резко отвёл взгляд.       «Я ведь… тоже когда-то рисовал», — пронеслось в голове. Но вслух он не сказал ни слова.       У стойки их встретила девушка с огненными кудрями и карандашом за ухом. От неё пахло розмарином и корицей. Она весело смахнула невидимую пыль с деревянного меню и начала перечислять напитки: — У нас есть «Пиратская сага» — это холодный латте с ромом и стружкой тёмного шоколада, «Афогато-фундук», «Кофейно-клубничный арагаст», очень необычный, кстати…       Сепальт и Шейн переглянулись. Слово «ром» зазвенело тревожно. Оба одновременно сказали: — Без алкоголя, пожалуйста. — О! Простите, не уточнила, — улыбнулась она. — А вот колд-брю с добавками подойдёт? — А что есть? — С грейпфрутовым соком, с имбирём и лаймом, с мороженым, с фисташковым сиропом… — Мне с грейпфрутом, — Шейн. — С мороженым, — Сепальт.       Когда напитки подали, стаканы оказались прохладными, как мрамор. Мороженое чуть подтаивало, впитывая в себя терпкость кофе. Около окна освободилось место — старый диван и круглый столик из переработанного дерева. Они сели.       В кофейню внезапно влетели три девушки, шумные, взъерошенные, с лицами, ещё не остывшими после сцены. Воздух заструился ароматами духов, лака для волос, румян и уличного ветра. Все трое — как будто только что вынырнули из яркой картинки — в костюмах, с боевым макияжем, румяными щеками и горящими глазами. Им едва исполнилось восемнадцать. Ворвались, как сквозняк, разом сметая уютный полумрак заведения. Словно порыв ветра сорвал с их губ фразы: — …а ты видела, как тот мужик ржал, когда я чуть не навернулась? — Ну а ты?! Ты видела, как она подняла руку, будто мы реально всё по сценарию сделали? — Я клянусь, если я еще раз собьюсь на этом вращении, я…       Они навалились на стойку, как шквал. Бариста в ответ только улыбнулась уголками губ, будто была к такому приучена. Девчонки листали меню, обсуждали коктейли с названиями вроде «Буря на Венере» и «Корица без тормозов». — Офигеть, — выдохнул Сепальт, прищуриваясь. — Нас здесь быть не должно. Сейчас как пойдут плясать по столам. — А мне кажется, они классные, — отозвался Шейн. Он скользил по ним взглядом неосуждающе, с интересом, —давай просто понаблюдаем.       Они продолжили потягивать свой кофе. Мимо прошёл аромат карамели и дешёвой пудры.       Одна из девушек, с неровно остриженными волосами и крупными кольцами в ушах, с выражением вызывающей независимости, бросила на них взгляд, наклонилась к подруге и что-то прошептала. Затем, пытаясь выглядеть так, словно её ничто не смущает, подошла к столику. — Можно? — спросила она, небрежно откинув юбку вбок и театрально сняв разноцветные перчатки — одну алую, другую лимонную. — Извольте-с, — ответил Сепальт с преувеличенной вежливостью. Она опустилась на стул, склонившись чуть вперёд, глаза хищно поблёскивали. — Вы не местные, да? — Ага, — подтвердил Сепальт, лениво. — Откуда же? — Тарвин, — сказал он. — Эргвун, — добавил Шейн. — Артисты? — Гастролируем, — синхронно произнесли оба, словно репетировали. — Да бросьте! Какие из вас артисты? Ну, разве что клоуны, — усмехнулась она. — Бинго, — фыркнул Сепальт и, сложив пальцы, изобразил, будто сжимает невидимый клоунский нос. Шейн, в свою очередь, поднял со стола две ложки и нож и начал ими жонглировать, глядя мимо, будто между делом.       Она расхохоталась — искренне, открыто, звонко. — Я Кэт, — представилась она. — Приятно, Кэт, — Шейн кивнул, но имени не назвал. И Сепальт тоже.       Тем временем две её подруги подскочили к столику. Одна — в чёрном платье с ромбами, вторая — с тугим пучком и глазами на выкате от эмоций. — Кэтти, кто это? — Клоуны! — с гордостью ответила та. — Диаболика? — ахнула третья. — Это вы? Вы настоящие? — Во плоти, — Сепальт сделал вид, что кланяется. Шейн лишь хмыкнул. — Боже, это же… — Девушка в ромбах всплеснула руками. — Это у вас господин Безликий, да? — Безликий, ага, — Сепальт и Шейн синхронно кивнули с абсолютно серьезными лицами. — Ты что, не в курсе?! — возмутилась та же девушка, повернувшись к Кэт. — Циркачка, а? Не знаешь Безликого? — Мэг, заткнись, — оборвала её Софи, самая спокойная из них. Затем, взглянув на парней, спросила с осторожной надеждой: — А можно… автограф? — Пятница. После шоу. Автограф-сессия, — Шейн отпил кофе и отвёл взгляд. — А в пятницу мы не сможем… Пожалуйста. Сейчас? Сепальт, со вздохом, протянул руку: — Есть бумажка? — У нас нет. Только кожа, — выдала Мэг и, запрокинув голову, подала вперёд ключицу. — Рисуй! — Вот ещё, — фыркнул Шейн, вырвал из подставки салфетку, быстро, размашисто расписался, проколов бумагу. Передал Сепальту, тот добавил снизу: «Diabo», а рядом нарисовал смешного клоуна в цилиндре. — Коллекционный экземпляр, девочки. Последний в своём роде. — О Боже. Это будет наша реликвия, — Софи прижала салфетку к груди.       А Кэт всё молчала. Смотрела на друзей и вдруг почувствовала себя гостьей на собственном празднике.       На Сепальта обрушился шквал — лавина девичьих вопросов, крикливых и нетерпеливых, сдобренных хихиканьем и мимолетными прикосновениями. Он лавировал сквозь них с мастерством опытного фокусника: вставлял двусмысленные реплики, шутил, отвечал на вопрос вопросом, загоняя собеседниц в легкое, очарованное замешательство.       Шейн, хранящий молчание и выдержку на другом конце стола, вдруг скользнул взглядом к Кэт. Та стояла в одиночестве у стойки, полуповернувшись к залу, уставившись в темнеющее за окном стекло. В её лице было что-то настороженное, отстранённое — как будто она одновременно была здесь и в километре от себя самой.       Он неторопливо поднялся, и Сепальт метнул в его сторону взгляд из разряда «не бросай меня, брат», на что тот едва заметно кивнул — «надо, жди». Шейн подошёл к Кэт, аккуратно, будто не хотел вспугнуть птицу. — Выступали только что? — спросил он негромко, как будто они были вдвоём в тишине, а не в гомоне кофе и реплик. Кэт повернулась, мельком посмотрела на него. — Ага… Уличный танец. Импровизация. Типа того. — Голос сухой, будто обиделась на кого-то перед тем, как сюда прийти.       Разговор завязался не сразу. Но Шейн говорил без нажима. И от этого она оттаяла — как снег под ладонью.       Кэт рассказала: про ссоры с родителями, про то, как дралась за свои волосы, юбки, тренировки. Про то, как их «воспитанные» знакомые шептались за спиной: «Что она из себя строит?». А ей просто хотелось быть собой. И танцевать. Шейн слушал внимательно. Кивал. А потом сказал: — Если ты несёшь ответственность за свои косяки — ты взрослая. Даже если тебе семнадцать. А если тебя ограничивают — надо уходить. Рано или поздно.       Кэт удивилась. Она ждала нравоучений. Пафоса. Но он вдруг оказался её союзником. И в этом было что-то трогающее. — Обычно такие, как ты, — продолжил он, глядя вперёд, — взрослее собственных родителей. Упрямство — это больно для них. Но очень полезно для тебя. Становится твоим оружием.       Она засмеялась, слегка — и с грустью. Потом, будто между делом, провела рукой по плечу — лямка топа сползла, будто случайно. Чуть позже — поправила волосы, открыв шею, пересела ближе… Шейн заметил. И проигнорировал. Совершенно. Как будто не было ничего.       Тем временем Сепальт задыхался от женского внимания: Мэг смеялась над каждой его фразой, а Софи смотрела прямо, уверенно, с лёгкой хищной ноткой. Они окружили его, как две слипающиеся радуги. И чем тоньше становились намёки, тем больше Сепальт ощущал, как хочет исчезнуть. Он улыбался, отшучивался, но глаза звали о помощи.       Шейн услышал этот зов. Подошёл, сложил руки за спиной, и с самым серьёзным видом провозгласил: — Дамы, если вдруг вы не знали: истинного артиста интересует лишь искусство! Муза комедии Талия не потерпит измены! — Зато Мельпомена не против, — пробурчала Мэг, но неуверенно. Сепальт, поймав момент, вскочил: — Брат, ты — моё спасение. Валим. — Артистов ждут дела, — подмигнул Шейн. И они, не оглядываясь, удалились, исчезая за стеклянной дверью.       Кэт кинулась было за ними, но затормозила у входа. Сердце упиралось в рёбра, будто знало, что не время. Она прислонилась спиной к дверному косяку, медленно выдохнула в тёмную улицу. Софи и Мэг подошли к ней, молча. Все трое стояли, не говоря ни слова. Только бариста где-то сзади выключала одну из ламп над стойкой.       В этом молчании было всё. И растерянность. И зависть. И трепет от того, что они только что по-настоящему столкнулись с легендой. И, возможно — с самими собой.       Сепальт и Шейн бродили по спящей Тиньоле, как два подростка в мире, где улицы принадлежат только им. Город светился изнутри — окнами, абажурами, лампами, уличными фонарями. Он не спал, но прятался в собственные стены, согретый, затаённый, будто дремлющее существо.       Ветер пах солью и медом, а на углу лавки кто-то оставил забытый фонарик, светившийся мягким лимонным огнём. Дорога повела под уклон, и Сепальт внезапно сжал ладонь Шейна. — Бежим? — спросил он с искрящейся дерзостью в глазах.       Шейн молча кивнул, и они рванулись вниз, как двое мальчишек, отпущенных на волю. Асфальт промелькивал под ногами, лунный свет мигал на лужах, и весь мир сузился до этого холма и двух сбившихся дыханий.       Они с трудом затормозили у очередного поворота, рассыпались на смех, тяжело дыша, согнувшись, сжав колени руками. А потом... взглянули друг на друга. И в этом взгляде было что-то, что не нуждалось в словах.       Смех постепенно затих. Остались только улица, теплый отчего-то воздух и два лица напротив — едва различимые, но полные смысла. Сначала Сепальт смотрел в один глаз Шейна, потом в другой, будто искал какой-то знак, а может, позволение. Что-то внутри него крутилось, как пружина. Он этого не признавал — но любопытство, азарт и нежность переплетались.       Шейн медленно прищурился. И с лукавой мягкостью произнёс: — Ты ждёшь, пока я тебя поцелую.       Сепальт вспыхнул, будто фонарь замигал у него под кожей. Он смутился, засмеялся нервно, отвернулся чуть в сторону, зажмурился. — Нет!.. Вовсе нет… Не-е-ет! — как будто кто-то прокрутил ленту эмоций на ускоренной перемотке. — Ммм… Ну, ладно, — Шейн улыбнулся шире, — Показалось, наверное. Сепальт приоткрыл один глаз, словно подглядывал в мир, в котором всё уже случилось. — А ты… согласен? — спросил он почти шёпотом, хрипло, сбито. — Так ты же не хочешь, — Шейн подыграл, будто невзначай. — Да ну бля! И тогда они поцеловались.       Это было просто — и совершенно. Без лишней механики, без доказательств. Нежно, но не хрупко. Страстно, но не требовательно. Как будто это происходило не в первый раз, и не в последний — как будто это было где-то между «всегда» и «никогда».       Когда губы разомкнулись, Сепальт запрокинул голову и выдал на выдохе, захлёбываясь смехом: — Ооооохуеть… бляяяять… ёоообббтт… ха-ха-ха! Шейн тоже рассмеялся: — Ну и как? Отзыв оставим? — Да я не знаю!.. Всё! Этого не было! Забудь! Ничего не случилось, понял? — Так точно, сэр. Только... тебе не кажется, будто в кофе всё же был какой-то... весёлый ингредиент? — О! Спасибо, спасибо, что придумал мне алиби. Так и запишем — волшебная кофейня подкинула нам глюков.       Они снова пошли — теперь легче, свободнее, болтая обо всём и ни о чём. Никакого смущения, никакого обсуждения поцелуя — только радость и странная новообретённая близость, которая не требовала объяснений.       И уже возле двери гостиницы, когда руки почти разъединились, Сепальт вдруг склонился к уху Шейна и прошептал, с заговорщицким восторгом: — Ты… охуенно сосёшься. Шейн лишь фыркнул, как-то по-особому, по-своему — тихо и хищно, — и открыл дверь.

***

      Сепальт тянул время. Медлил. На лифте ехать было всего ничего, но он и не думал нажимать кнопку. Ноги словно отказывались нести его в номер — не в то пространство, где ждала Эмма. Он не был готов к её глазам. В них он вдруг вообразил презрение, злость, холод. Хотя, быть может, она вообще ничего не знала. А может — знала всё. И сейчас рассказывает Исааку. Или Мари. Или, о ужас, Мортему. Его начинало трясти.       Шейн, идущий рядом, был неподвижен внутри. Он шёл, как вода течёт по руслу — естественно, без внутренней суеты. Казалось, он даже не вспоминал про поцелуй.       В холле гостиницы сидели Мортем и Бенджамин — два силуэта, склонённые над картами, схемами, черновиками и записями. В воздухе висел запах зелёного чая с имбирём и тонкий аромат технической бумаги. Сосредоточенные, как шахматисты в полночь. Их окружал тусклый свет настольной лампы, рисующий на скатерти мягкие круги.       Шейн первый заметил их взгляд, когда они с Сепальтом приблизились. Он кивнул: — Вечер добрый, господа стратеги. Мы сегодня спасли вас, господин Безликий, от натиска юных прелестниц. Взяли на себя удар. Так что, если вдруг заметите, что я чуть вальяжнее обычного — знайте, это шрамы славы.       Мортем, не снимая балаклавы, поднял на него взгляд. Он был спокоен, почти равнодушен, но именно в этой безмятежности что-то тревожило. Он кивнул: — О. Спасибо? Пауза.       Его взгляд скользнул в сторону — туда, где стоял Сепальт. Что-то в нём не вязалось с привычным образом. Неестественная осанка, странно напряжённая улыбка, взгляд, приклеенный к полу, — ни одного лишнего слова. Мортем чуть склонил голову, прищурился, словно бы пытался на ощупь определить невидимую трещину в гладкой поверхности. — Эй. Сепальт. Посмотри-ка на меня, — произнёс он тихо, но с нажимом. В голосе не было ни злости, ни угрозы — только требование правды.       Сепальт дёрнулся, словно его поймали на месте преступления. Он поднял голову с тем самым гримасным жестом, который у него выработался с юности — широко раскрыл глаза, будто приглашая к осмотру зрачков: "Смотри. Ничего нет. Я чистый. Всё в порядке."       Но взгляд Мортема был не про зрачки. Он смотрел глубже. — Что ты натворил, братец?       Сепальт замер. Шейн молчал. Бенджамин перевёл взгляд с одного на другого и прищурился, но не вмешивался. В этот момент в гостиничном холле повисла странная тишина — не из тех, что неловкие, а из тех, что предшествуют откровениям или побегу. Сепальт вдруг выдохнул, коротко, нервно. — Ничего. Вообще ничего. Просто… день такой. Странный. Пойду, пожалуй… спать. Он кивнул — слишком резко — и пошёл к лифту. Не оборачиваясь. Шейн бросил взгляд на Мортема, потом на Бена, и шепнул: — Всё нормально. Он просто растерялся. Утром всё встанет на места. Мортем молча кивнул. Но глаза его, затенённые тканью балаклавы, оставались настороженными.

***

      Сепальт на мгновение замер у двери, пальцы чуть дрожали на ручке, но он всё же решился — щёлк, лёгкое усилие, и дверь медленно отворилась. Тёплый полумрак встретил его мягким дыханием лампы у кровати. Эмма лежала, опершись на спинку кровати и поджав ноги, книга раскрыта в руках. Она подняла на него взгляд — глубокий, внимательный, чуть усталый, но по-прежнему такой добрый, что внутри у клоуна что-то затрепетало.       Всё. Всё стало на свои места. Как будто одним этим взглядом она коснулась его души, и тревожный гул в голове на миг стих.       Она не знает. Или знает — и всё равно не держит зла. Это же Эмма. Она… поймёт. Не будет осуждать. Не станет выдумывать или ломать. Она — крепость. Она — ладан, что очищает воздух.             …А если всё же видела?       Нет.       Не могла.       Или…       могла?       Может, стояла там, за углом?       Нет-нет, чушь.       Она смотрела бы иначе.       Словно бы сквозь меня. А сейчас — смотрит в самую суть.       Значит, не знает.       Значит, всё хорошо.       Я ничего плохого не сделал.       Мы же не встречаемся.       Может, она вообще ко мне ничего не чувствует?       Может, я преувеличиваю?       Он стоял в дверях, как будто его тело застыло, а мысли продолжали кружить вихрем. Эмма нахмурила брови, отложила книгу, чуть приподнялась. — Сепааальт? Ты чего? Он моргнул, будто вернувшись из-под воды, и вдруг заулыбался так искренне, будто только что сбежал из заточения. — Эмма! Черт, Эмма, как я рад тебя видеть! — Что случилось? Ты... трезвый? — осторожно уточнила она. — Абсолютно, моя милая! Чист как горный хрусталь!       Он начал тараторить — про улицы, странные, шепчущие, будто у них есть свои голоса, про кофейню с деревянной вывеской, про девушку-бариста с карандашом за ухом, про шумных уличных артисток, которые липли к нему с восторгом. Он рассказывал, жестикулируя, раскрашивая свои слова, словно мазками. Он говорил всё. Почти всё.       Про поцелуй не сказал ни слова. Ни намёка. Ни полувздоха. Этот фрагмент он аккуратно вырезал, как делают с браком на фотоплёнке.       Эмма слушала с улыбкой, удивлённая его живостью. — Вот это да! А что за... колдбрю? Это типа кофе с водкой? — фыркнула она, смеясь. Сепальт сделал вид, что поправляет несуществующие очки и заговорил голосом профессора: — Ну, во-первых, это холодный кофе. Настоянный. Без варки. Вода, лёд, время. Только истинные гурманы понимают его вкус.       Они ещё немного смеялись. Потом выключили свет. Комната погрузилась в полутемную тишину. В разных углах мерцали тусклые огоньки городской подсветки, проникая сквозь шторы. Они лежали каждый в своей кровати. Молчали. Минут десять. И в этой тишине, будто бы на ощупь, раздался его голос: — Эмма... хочешь ко мне?       Медленная тень скользнула по полу. Шорох. Лёгкий изгиб матраса. И вот — она рядом. Тепло человеческого тела, дыхание, близость. Не как у пары. Не как у друзей. Как у двух людей, которым в этот вечер больше всего на свете хотелось тишины, прикосновения и тёплого присутствия.

***

      Утро начиналось не с солнца. Едва-едва светлело за окном, когда Бенджамин распахнул глаза. Ткань чужого сна ещё не успела рассыпаться, но он уже ощутил пустоту рядом. Пальцы машинально потянулись к тёплому месту под боком — пусто. Только смятая простыня.       Мари, свернувшись калачиком, сопела на кровати в другом конце комнаты.       Из-под двери в ванную тонкой струйкой лился свет — ровный, холодный. Бен замер, вслушиваясь. Тишина. Ни скрипа, ни движения. Он подождал. Минуту. Вторую. Подошёл. Постучал — негромко, скорее касание, чем удар. Щелчок. Дверь чуть приоткрылась. — Ссы и проваливай, я занят, — буркнул Мортем, не оборачиваясь. Стоял, вцепившись в балаклаву, глядя в зеркало так, будто видел там не своё отражение, а нечто гораздо более сложное и далёкое. Бенджамин приподнял бровь, прислонился к косяку. — Я, в общем-то, не за этим. Просто… тебя не было. Я подумал… — А вот и я. Не потерялся. — Ровный, чужой голос. — Давно ты тут? — Минут пятнадцать. Может, двадцать. — Он говорил без пауз, без смысла. Будто просто заполнял тишину. — И чем ты тут... занят?       Они оба понизили голос до полушёпота, боясь разбудить Мари, которая спала за тонкой стенкой. Мортем повёл плечом, как будто сбрасывал с него чью-то руку. — Мне нужна твоя помощь. — Что?       Он повернулся. Глаза как стекло. Ни вспышки, ни отзвука. Привычная маска — но будто бы... насмерть застывшая. — Скажи что-нибудь грустное. Или весёлое. Или ужасное. Мне всё равно. — Ты что, с ума сошёл? — Я проверяю. — Его голос едва дрогнул, несмотря на ледяную отрешённость. — Проверяю, есть ли у меня ещё эмоции. Или я окончательно перестал... чувствовать.       Бенджамин выпрямился, прищурился. В его голове щёлкнул тумблер. Он знал, как сломать любое сердце, любую уверенность. Это была его сила. И его слабость. — Хорошо, — сказал он спокойно, медленно. — Тогда слушай внимательно. Мортем сжал ткань балаклавы, как бы подготавливаясь. — Я не люблю тебя. — сказал Бенджамин. — Я... ненавижу тебя.       Он произнёс это как палач. Чётко. Безжалостно. Как реплику из финала пьесы, которую никто не репетировал. А теперь она — реальность.       Секунда прошла. Потом ещё одна. Мортем моргнул. Перевёл взгляд. На лице — ничего. Ни дрожи губ, ни напряжения в челюсти. Абсолютный вакуум. — Серьёзно? — спокойно спросил он. Так, будто выбирал между сортами чая в полудреме. Бенджамин стиснул зубы. — Да. Абсолютно. Подвернулся шанс — вот и сказал.       Он наблюдал за глазами Мортема. Ждал. Хотел увидеть хоть какую-то реакцию. И чем дольше ничего не происходило, тем страшнее становилось.       Мортем медленно опустился на край ванны, сцепив пальцы. Смотрел в пустоту перед собой. В тени под глазами — усталость, но всё то же безразличие. Тишина длилась мучительно. Бен вдруг пожалел. Хотел бы вернуть эти слова назад, засунуть их обратно в горло. Но не мог. Не сейчас.       И тогда… вдруг, будто невзначай, будто случайно — по щеке Мортема скатилась одинокая, предельно немая слеза. Он даже не моргнул. Только поднял глаза. Взгляд всё тот же — холодный, но в нём, наконец, что-то появилось. — Ты же шутишь… правда?       Голос — почти неслышный. И всё же в этих трёх словах было столько всего: и надежда, и страх, и полное бессилие. Никакая гримаса не могла бы это передать. Но слеза… сказала всё.

***

      В репетиционном зале витал светлый гул движения. Деревянный пол поскрипывал от шагов, хлопков, скольжений. Воздух был тёплым, чуть запылённым от мягкой муки магнезии. Зеркала на стенах дышали отражениями.       Сепальт и Шейн двигались по кругу, отмеряя пространство как цирковые компасы. Булавы взлетали, описывая тонкие дуги, будто нарисованные перьями. И вдруг между ними случилось то, что не поддавалось объяснению — связь. Не зрелищная, не театральная, а внутренняя. Слепая интуиция, обоюдный импульс: когда один на долю секунды дрогнул, другой уже поймал. Когда булаву нужно было поймать чуть иначе — она летела именно так. Никто не ошибался. Ни одной осечки.       Для Шейна это было естественно, как дыхание. Он будто знал Сепальта с прошлой жизни. А Сепальт... рефлексировал. Где граница мастерства, а где уже — что-то другое? Почему его сердце реагирует, когда Шейн ловит его взгляд в момент подброса? Почему он всё чаще чувствует: это не просто номер. Это диалог. Словно пальцы, сжимающие булаву, хотят сказать что-то большее.       Он отвлёкся на мгновение — и всё равно не ошибся. Шейн ловко подкорректировал бросок. Всё продолжалось, будто в такт невидимой мелодии.       В другом конце зала разворачивалось нечто совсем иное.       Маргарет и Соул... слушались. Мари стояла между ними, худенькая, но непреклонная. Голос её звучал спокойно и требовательно. Она объясняла, поправляла, показывала. Они выполняли. Без споров, без фырканья. Оба. Подчинялись с каким-то странным уважением — как будто и сами не могли поверить, что эта девочка действительно права.       Словно тонкой иглой Мортем прошил сразу несколько пластов: дал Мари власть — и она не задушила ею, а украсила; дал взрослым шанс почувствовать себя учениками; и, конечно же, разгрузил себя.       Он занимал дальний угол. Там, где никто не мешал. В тишине и тени он стоял в стойке на руках, свободной, без опоры. Черная облегающая форма подчеркивала каждую линию тела. Мышцы плеч тянулись под кожей. Ступни вытянуты строго в линию. Вся фигура — как древняя статуэтка, сошедшая с постамента. Только дыхание — тихое, глубокое — выдавало живое в этом мраморе.       Напротив, на полу, сидел Бенджамин. Его рука лежала на колене, глаза — на Мортеме. Он не просто смотрел. Он считал. — Двадцать, — сказал он лениво, с полуулыбкой. — Может, хватит, а? Мортем плавно опустил ноги — и только потом встал через ещё одно отжимание. — Точно двадцать? Я просто сбился, — отозвался он, будто говорил сам с собой. — Да. Двадцать. Ровно. — Тогда в следующий раз будет тридцать. — Ну, имей в виду — я умею считать только до двадцати пяти. — Позор. Придётся просить Мари. Её память получше.       В углу зала Исаак и Александр возились с каким-то фокусом: один разложил карты на полу, другой двигал лапками кота, пока тот осторожно вылавливал нужную. Сирша наблюдала из-под стула с царственным равнодушием. Всё было в работе. Всё — в движении. Всё — в странном, нежном, хрупком равновесии.       Эмма разминалась с напором, словно только что сорвалась с цепи. Движения — точные, отработанные, но с той особой необузданной остротой, которая выдает не физическое рвение, а внутреннее: как будто что-то внутри нее хотело вырваться наружу через сухожилия, через суставы, через дыхание.       Она тянулась к полу, почти касаясь лбом колен, резко выпрямлялась, раскачивала руки по кругу, прогибалась, будто раскалённая струна — то натянутая, то освобождённая.             Плечи, шея, спина — всё было в работе. Босые ступни мягко скользили по полу, ловили баланс, перетекали из асаны в прыжок.       И всё это — с ощущением странного, сладкого беспокойства.       Она то и дело бросала взгляд в дальний угол зала. И каждый раз, когда взгляд её цеплялся за черную фигуру в стойке на руках, дыхание сбивалось. Мортем, неподвижный как чёрный клинок, рассекал пространство без единого жеста. Он держался в воздухе, словно был к нему прикован невидимыми нитями.       В его теле не было ни толики лишнего напряжения. Только нужное. Только... идеальное. Эмма не могла оторваться. Его сосредоточенность, его абсолютный контроль, плавность и мощь движения... Это было чертовски красиво. Нет — не просто красиво. Магнетично.       И тогда в ней что-то замкнуло цепь. В животе кольнуло. В груди щёлкнуло. В горле пересохло.       "Чёрт... я опять," — подумала она. Но тут же отмахнулась. Нет. Сейчас не до того. Разминка. Режим. Фокус. Она закусила губу, резко сделала выпад вперёд, потянула бедро и старалась больше не смотреть.       Не получилось.       На полу кто-то хлопнул булавой — отвлеклись, и на секунду зал утратил своё равновесие. Только Эмма не почувствовала этого. Потому что она смотрела. Смотрела, как его ноги, вытянутые в струну, начинают мягко опускаться, как он плавно перекатывается на ступни. И как Бенджамин, сидя неподалёку, считает ему повторы.       Она вдруг почувствовала, как в ней зашевелилось что-то детское, уязвимое и щемящее. И как-то бездумно, почти инстинктивно, вытянулась в мостик. Из мостика — в переворот. Из переворота — в кувырок. И замерла на полу, лёжа звёздочкой, глядя в потолок. — Ну ты даёшь, — пробормотала себе под нос. — Да что ж ты, Эмма, за циркачка такая...

***

      В буфете было пусто. Глухо, тепло и пыльно-тихо, как бывает в запертых классах на каникулах. Только лампа под потолком потрескивала, отбрасывая мягкий, чуть жёлтый свет. Сепальт сидел за дальним столом, подобрав под себя ногу, облокотился на столешницу, склонившись над широким белым листом. Перед ним — бумага формата А3 и древесный уголь. Чёрные пальцы. Вся суть в прикосновении — легко, нажать сильнее, провести, смазать пальцем. Он работал вслепую — не с натуры, не по памяти, не думая.       Как будто рука знала больше, чем голова.       На листе возник образ — Мортем.       Он не видел его лицо уже несколько лет. Знал только голос. Форму силуэта. Осанку. Энергию. Так что нарисовал не конкретного человека, а сияние. Не лицо — символ. Мужчину с широко распахнутыми глазами, будто свет исходил изнутри, а не падал снаружи. Волосы как тень, черный фон как бездна. Что-то от ангела, что-то от языческого божества. Спокойствие. И обречённость.       Сепальт провёл пальцем по щеке нарисованного, словно хотел убрать прядь.       Следующим был Шейн.       С ним всё иначе — ярче, дерзко. Он знал эти черты: резкие линии, чёткий профиль, усмешка, которая то отталкивает, то притягивает. Он с удовольствием вырисовывал губы — будто прокручивал в голове фрагмент той недавней сцены. Отдалённый, чужой, но оставивший что-то на коже. Шейн на рисунке был живым. Носил полосатую рубашку — словно музыка, будто чёрно-белый джаз сам слился в ткань. На фоне — размашистые резкие пятна: неон, дождь, шум улицы. Уголь плясал, будто сам вел за собой пальцы.       И наконец — Эмма.       Сепальт застыл на несколько секунд перед тем, как коснуться бумаги.       Как изобразить её?       Он не стал рисовать лицо. Не смог. Вместо этого — фигура, целиком. Девушка в длинном белом платье, спеленатая ветром. Волосы — длиннее, чем на самом деле, развевались влево, будто она шла вперёд, а буря не могла остановить. Платье — монашеское, закрытое, но струящееся, как вода. Она стояла прямо, с лёгким наклоном головы — в ней была уязвимость и непобедимость одновременно.       Портрет не Эммы, а его отношения к ней. Он это понимал.       Почти весь процесс он оглядывался. Ловил шум шагов. Чуть не подпрыгивал от скрипа стула в коридоре. У него было ощущение, будто он совершает преступление. Его искусство — как дневник. Если кто-то увидит — он узнает слишком многое.       Когда всё было закончено, он аккуратно вытащил лак для волос — пронёс его в кармане куртки именно для этого. Осторожно поднялся, вынес листы на общий балкон. Ночной воздух был свеж, будто выстиранный. Свет фонаря дробился на стекле. Он встал на колени прямо на балконе, по одному вытаскивал листы и покрывал их лёгкой дымкой лака. Бумага чуть скручивалась, уголь мутнел, фиксируясь. Он ждал, пока всё высохнет.       Потом сложил работы в пустой чёрный рюкзак. Всё уложил — ровно, аккуратно, даже слишком.       Резко огляделся. Ни души. Только лампа за его спиной бормотала.       Он быстро ушёл. Словно хотел поскорее забыть, что вообще это сделал.

***

— Нет, серьезно, там ничего такого. Просто… странно, — сказал Мортем и повёл Бенджамина за собой.       Они вышли в пустой холл гостиницы. Тонкие занавески на высоких окнах чуть колыхались — от вентиляции или ночного воздуха. Было уже поздно, тихо, тусклый свет падал на ковры и кованые перила лестницы, всё вокруг казалось неподвижным, как застывшая сцена перед началом спектакля. — Внимательно тебя слушаю, — отозвался Бенджамин, опираясь плечом о стену. — Кхм. Короче. Сон. Сон от третьего лица. Я вижу себя — связанным. Я на стуле. Руки за спиной, голени перехвачены, колени расставлены. Глаза завязаны. Тело… ну, ты понял, полностью обездвижено. Только ощущение. И рядом женщина. Сначала — неясная, расплывчатая, как пятно на старом фото. Кажется, что у нее много рук. Они все разные — в перчатках, черных, белых. Длинных, коротких. Все они до боли знакомы, будто я их уже касался или они — меня. Руки трогают. Проводят. Замирают на шее. На груди. Между... ну, ты понял. — Хмм, — выдохнул Бенджамин, уже с подозрением. — Ну, и кто это был? — Саманда. — …что? — Да, да. Сэм. Наша Сэм. Я, блин, узнал ее по рукам. Потом — по голосу. Потом она как будто обернулась. И я понял, что это точно она. — …вот это да, — выдохнул Бен. — Ты понимаешь? Как-то тревожно стало. Внутри. Сэм — не человек из тех, кто просто уходит и не возвращается. Не по себе. Надо ее найти, когда вернёмся в Тарвин. Хотя бы проверить, как она. — Тебе неспокойно в области между бёдер, или по-человечески? — буркнул Бенджамин, прищурившись. Мортем рассмеялся. Не резко. — Да ты чего, — усмехнулся. — Я серьёзно. Неспроста такие сны. Это же как будто... кто-то тянется из прошлого. А мы ее просто оставили. Забросили. Не по-товарищески.       Они шли вдоль коридора, мимо темных дверей. Тени ложились на ковёр, будто пытались их догнать, но не успевали. Несколько шагов в молчании. Каждый думал своё.       Бенджамин вдруг остановился. — Рихард. У меня, эм… возник резонный вопрос. Так. Для общего развития. — М? — Мортем обернулся. — Ты проснулся с эрекцией?

Ответа не последовало.

Только еле заметная пауза. Тишина. Скрип полов под ногами. И взгляд Бенджамина, пристальный, слишком долго задержавшийся на лице мужа. Ревность — штука тихая. Она не кричит. Она просто идёт рядом.

***

      Они столкнулись в узком полутемном коридоре гостиницы. Было около двух ночи. Бенджамин вышел из номера по привычке — выкурить сигару на лестничной клетке, проветриться.       Маргарет возвращалась из душевой, босиком, в широком черном свитере и с мокрыми волосами. — А. Привет, — кивнула она, останавливаясь. — Привет. Не спится? — У меня с этим… проблемы вообще. Она уселась прямо на подоконник у окна. Луна отразилась в стекле и нарисовала на её лице хищную светотень. — А ты? Бенджамин пожал плечами. — Привычка. По ночам проще. Нет вопросов. Все спят. Маргарет кивнула, сдвинулась в сторону, жестом предлагая место рядом. Он не сел. Остался стоять, прислонившись к стене. — Ты знаешь, — заговорила она вдруг, — я долго думала, что ты сноб. — Ну, это правда, — усмехнулся он. — Нет, не так. Она смотрела прямо на него. — Я думала, что ты из тех, кто использует людей. Что тебе наплевать на все, кроме сцены, карьеры, успеха. — И ты изменила мнение? — Думаю, да. Маргарет провела пальцами по запотевшему стеклу. — После того, как я увидела, как ты смотришь на Мортема, как ты с ним говоришь. Как ты терпеливо разбираешься со всей этой неуправляемой толпой. Ты... заботишься. Просто делаешь вид, что нет.       Она помолчала. — Я уважаю это. Бен молчал. Глаза его были опущены, тень от скулы падала резко, словно штрих углём. — Мне страшно, Маргарет, — сказал он наконец. — Чего? Он посмотрел на неё — открыто, без иронии, без привычной маски. — Что не справляюсь. Что всё, что я выстроил, рассыплется. Что я всё делаю не так. Что они все однажды встанут и уйдут. Или, что хуже, останутся — и будут несчастны. Маргарет вглядывалась в него, удивлённо, но без насмешки. — Хочешь, скажу, как есть? Он кивнул. — Ты можешь быть невозможным. Токсичным. Саркастичным придурком. Но ты делаешь, блять, невероятное. Она встала. В её лице не было мягкости — но была честность. — Так что не смей развалиться. Если ты откажешься от этого, у нас ни у кого не получится. Она кивнула и ушла. Бенджамин остался один в коридоре. Лунный свет делал его тень на стене длинной и ломанной.

***

      Раннее утро заползало в кафе сквозь плотные черные шторы медленно и неслышно. С улицы тянуло рассветным холодом, но внутри было хорошо. Большой ковер, устилавший пол из крупных рельефных досок, необычная деревянная мебель с цветными подушками, крупные лампочки, свисающие с потолка на длинных проводах, могучий фикус, подсвеченный снизу неоновыми огнями, стена, поросшая синевато-салатовыми вьюнами.       Из-за барной стойки струился запах свежемолотого кофе и тостов с чем-то карамелизированным. Тишь да гладь.       В углу, силуэтом, растворившимся в мебели, сидел Мортем. Черная водолазка подчеркивала анатомичность фигуры, балаклава сливалась с тенями. Он листал большую книгу с плотными страницами. Иллюстрации — яркие, резкие, сияющие, как миражи из чужого мира. На столе перед ним стоял высокий стакан с прозрачной зеленоватой жидкостью, где плавала долька лайма, как язычок какого-то морского существа.       Скрипнула дверь, и в помещение влетел Сепальт — взбалмошно, с растрепанными волосами, шаркающей походка, как будто его закинула внутрь какая-то посторонняя сила. — О. Морти! Тот оторвал взгляд от книги, как будто его выдернули из транса. — Привет. — Посижу с тобой, ты не против? — Буду рад. Сепальт чуть отпрянул. — Ты?.. Рад? Мортем не ответил, просто снова опустил глаза в текст.       Сепальт плюхнулся на диван рядом, протянул руку к бокалу, сделал глоток — и тут же поморщился. — Тьфу, блин, оно же не сладкое! — А должно быть? — Ну, выглядит вкуснее, чем на самом деле. Думал, яблочная газировка или типа того. А по факту — вода с горечью. — Чистая эссенция реальности, — отозвался Мортем. — Очищает сознание. — Или желудок, — пробормотал Сепальт и заглянул в книгу. — Что это? — «Мифология Элайтерии». Перепечатка с полевых записей, оригинал сгорел в архиве при НИИ магии и фольклора. — Серьёзно?.. — Сепальт прищурился. — А ты не хочешь меня шокировать еще чем-нибудь? — Я, вообще-то, много чем интересуюсь. Просто… обычно не приходится к слову. — У меня, кстати, есть комиксы. На основе этих самых мифов. Об Агвантанах. Ну, этих демонических красотках, повелительницах сердец заблудших путников. — Ого. Вау. — Я тебе потом покажу. Если дашь мне эту книжку полистать. — По рукам.       Они замолчали. Бариста на другом конце перемалывал зерна. Весь мир свёлся к кофейному шороху, стеклянным банкам, запотевшим бокалам и лёгкому гулу, доносящемуся из-за окон. — Слушай, Фред… — Ммм? — Так что у тебя случилось? Позавчера.       Сепальт будто споткнулся на ровном месте. Его глаза округлились, потом тут же прикрылись. Он опустил подбородок, на лице расцвела застенчивая, смущённая, живая улыбка. Он прижал ладонь к лицу. — Ничего, — пробубнил он в свою руку. Мортем закрыл книгу и наклонился чуть ближе. — Уверен? По-моему, как раз что-то. Колись. — Не скажу! Ничего не скажу! — Тогда мне придется додумать что-то самому. А мои версии, боюсь, будут куда хуже правды. Сепальт уткнулся лбом в скрещённые руки, выдохнул и пробурчал в стол: — Пососался с Шейном. Пауза. — НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ СПРАШИВАЙ! Мортем поднял бровь под балаклавой. Повернулся к брату чуть боком, взял стакан, отпил. — Хорошо. Один вопрос. — Бляя... — Чья инициатива?       Сепальт не выдержал. Громко выдохнул, прыснул в ладонь, потом закинул голову назад на спинку дивана. — Черт тебя подери, ты же поклялся! — Я ничего не клялся.       Тишина вернулась. Два брата. Стакан на столе. Книга, напитки, лампы, ковёр.

И что?

Можно не притворятся?

***

      Лифт поднимался медленно, будто нехотя, с лёгким гулом. Холодный, яркий, почти больничный, свет отблескивал на металлических стенах и мягко ложился на темную матовую плитку на полу. Цифры этажей вспыхивали по очереди, как отсчёт перед запуском. Шестой приближался. Воздух был насыщенным.       Сепальт стоял в углу кабины, уткнувшись взглядом в пол, словно пытался выдавить из себя хоть какую-то логическую конструкцию. Но мысли не поддавались упорядочиванию. Он чувствовал, как внутри всё крутится по спирали: как-то стыдно, как-то странно, весело, тепло, чертовски неловко и — что пугает сильнее всего — хорошо. В голове гремела музыка без слов. Было ощущение, будто он вскрыл на себе что-то старое и неаккуратно зашитое.       Мортем стоял почти вполоборота, руки в карманах, черная балаклава скрывала лицо, но Сепальт боковым зрением фиксировал, что взгляд у него не отрешённый, как обычно, а... внимательный. Задумчивый и почти бережный.       До шестого оставалось несколько секунд, когда вдруг — без поворота головы, без предварительных вздохов — Мортем произнес: — Фред, это нормально. Всё в порядке. Я никому не скажу.       Лифт сделал глухой "дзинь" и двери скользнули в стороны. Мортем вышел первым — точно, без колебаний, будто делая все, чтобы не оставить брату шанса ответить. И ответ, в общем-то, был не нужен.       Сепальт остался стоять внутри ещё пару секунд, будто в вакууме. Потом всё внутри рвануло: невыносимая смесь облегчения, стыда, злости на себя, на брата, на этот грёбаный поцелуй, на Шейна, на мир — за то, что всё слишком сложно.       И он вмазал кулаком в стену кабины, где секунду назад висела табличка с правилами пользования лифтом. Не сильно — но достаточно, чтобы отбросить на мгновение лишние чувства и остаться с тупой, понятной болью в пальцах. Прозвучал глухой удар, отозвавшийся эхом в металлическом нутре.       Потом вышел, поправил воротник худи, и, не оглядываясь, пошёл в номер. Пора собираться на репетицию.

***

      Тренировочный зал дрожал. Воздух — с запахом пота, разогретых тел и резины. Каждое приземление отдавалось глухим эхом. Летали кольца, сверкали подошвы балеток, срывались напряженные голоса: — Ногу рано опустил, Соул, мать твою! — Сохраняй прогиб! — Выше запрокидывай!       Пятиминутка.       Кто-то уже растягивается у стены, кто-то жадно глотает воду.       Сепальт сполз на пол, опустившись тяжело, как будто его тело было наполнено мокрой глиной. Он опёрся спиной о холодное зеркало и втянул голову в плечи. На лбу блестели капли. В глазах плясали черти.       Через несколько секунд рядом присел Шейн. Сел в развалку, легко, даже беззаботно. — Чувак… ты в порядке? Сепальт не сразу ответил. Он метался взглядом в пустоту, будто искал там слова. — НЕ ЗНАЮ. Я не понимаю пока что. — Блин… прости. Может, я зря. Я не думал, что ты так… запаришься. Сепальт резко выдохнул сквозь нос, покачал головой. — Нет. Шейн, ты тут вообще ни при чём. Это было круто. Это... спасибо? Правда, я благодарен тебе. Но теперь... со мной происходит какая-то чертовщина. Внутри атас. Я не понимаю, что я чувствую. Почему чувствую. Это какой-то пиздец.       Шейн помолчал, рассматривая в зеркале на противоположной стене маленькую скомканную фигурку Сепальта. — Хм… а на что похоже? — На… э… истерику? Или балаган? Нейроны в моей черепной коробке устроили карнавал, на котором случился пожар, загорелся склад с фейерверками, все орут, всем страшно, но, мать его, очень весело. Шейн улыбнулся уголком губ. — Ого.       Они замолчали. Кто-то где-то чихнул, кто-то приседал с растяжкой, где-то звякнула бутылка об пол. Шейн заговорил снова, негромко, почти шёпотом: — Может, не пытаться разобраться? Не бросаться тушить, не кричать? Просто… уйти с карнавала. Найти лесное озеро. Включить пение птичек. Сепальт повернул голову и нахмурился. — Это как, блять? Шейн ухмыльнулся чуть шире, но глаза у него были абсолютно серьёзные. — Ну, визуализируй. Сейчас ты стоишь в своей голове посреди этого вопящего пожара. Всё трещит, мелькает, мечется. А теперь — представь, что ты поворачиваешься и уходишь. Просто идёшь. Через задний выход, сквозь кулисы, по тропинке в лес. Тихо. Лето. Воздух мягкий, пахнет хвоей. Где-то журчит ручей. Может, горы. Может, морской берег, волны. Ты один. Дышишь. Спокойно. Через пару дней они там всё потушат, уберут сгоревшие шатры, и всё. Разойдутся. Сепальт задумался. Медленно оторвал взгляд от пола. — А я не должен им помочь? Там же всё горит. Мои нейроны, мои, черт подери, аттракционы. Шейн чуть склонил голову, беззвучно рассмеявшись. — А ты можешь? Ты же просто стоишь по центру и охуеваешь. Какой из тебя пожарный. Сепальт долго не отвечал. Потом криво усмехнулся. — А это имеет смысл... — Ага, имеет, — сказал Шейн и протянул ему бутылку с водой.