Диаболика

      В прощальный день в Тиньолу пришел холод. Не сказать, что морозы, просто… стало ощутимо прохладнее.       Пестрые афиши с разноцветными буквами, кричащими о чудесах, трепетали на стенах под последними отблесками закатного света. Воздух уже был резким, пронизывающим — зима вдруг решила дать о себе знать.       Возле здания театра толпились зрители — воодушевлённые, возбужденные, не желающие отпускать волшебство, что только что обрушилось на них со сцены. Смех, аплодисменты, восклицания: — Боже, а тот клоун в полосатом! Он же летал, летал прямо над залом! — Я влюбился в девушку с огнем. Это законно — быть настолько прекрасной? — У тебя есть значок? Возьми! Там Безликий нарисован! — Я чуть не плакал. Когда они делали тройной переворот в воздухе — это же… — Диаболика! Боже, как они это делают!       В руках у детей и взрослых — воздушные шары с логотипом цирка, цветные программки, брошюры с автографами, шапки с изображениями артистов. Восторг тек по мостовой, как разлитый мёд — густой, теплый, упоительный.       На противоположной стороне здания, возле входа для персонала, стояли три девушки — Кэтти, Мэг и Софи. Они были заметны издалека: яркие, дерзкие, не по сезону одетые, словно вырвались с ночной съёмки клипа. Тонкие колготки, открытые плечи, короткие куртки и блестящие тени на веках. Они ежились, пританцовывали на месте от холода, но отступать не собирались. — Они выйдут. Обязательно. Он сказал, что мы им понравились, — твердо сказала Софи, поправляя массивные серьги. — Уверена, что придёт хоть кто-то. Только бы он… — пробормотала Кэтти, глядя на закатное небо. Губы чуть дрожали. — Просто поговорить бы. Просто ещё раз.       Мимо проходил охранник — высокий, сдержанный мужчина в темном пальто. Он окинул девушек хмурым взглядом. — Девушки, проход запрещен. Это служебная зона. — Мы знакомые! — вспыхнула Кэтти. — Мы... друзья артистов! Мы ждали их, чтобы... — Простите. У меня приказ — никого не пускать внутрь. Ожидайте за пределами здания. — Вы не имеете права! — не унималась она. — Мы…       Охранник, сдержанно поклонившись, отошел, ничего не говоря, и скрылся за тяжёлой дверью. Гулкие коридоры, по которым он шел, были уже почти пусты. На полу остались влажные следы от сапог, пахло гримом, дымом и праздником. В одном из гримёрных помещений звучали голоса — там, за приоткрытой дверью, кто-то смеялся, кто-то чокался бутылками, кто-то, кажется, пытался изобразить кого-то из зрителей.       Он постучал деликатно, не сразу, с паузой. Дверь слегка приоткрылась, в щели показалась балаклава. — Добрый вечер, — сказал охранник вежливо. — Простите за беспокойство… там трое девушек. Говорят, они знакомы с вами, с артистами. Очень настаивают.       Мортем прищурился, собираясь уже сказать резкое «нет», но из-за его спины вдруг прозвучал бодрый голос: — О, я понял! Это про тех троих? Скажите, чтоб подождали минут десять! Мы выйдем. Мортем, не оборачиваясь, сдержанно кивнул. — Хорошо. Передайте.       Охранник снова поклонился и удалился. Его шаги эхом разносились по лестничным пролетам, затем по каменным плитам пола. Когда он снова вышел на улицу, от представления уже не осталось и следа: зрители разошлись, ветер носил обрывки программок, и только три девушки все еще стояли у служебного входа, кутаясь в слишком лёгкие вещи. — Один из них выйдет, — сказал он. — Попросили подождать десять минут. — Дааа! — взвизгнула Софи. — Ну вот! Я же говорила! Девочки, накраситься ещё раз — у нас есть время! Мэг застегнула куртку, прикусив губу. — А вдруг… Безликий…? Представьте, он без маски, и…       А Кэт молчала. Смотрела в тёмное небо, на лёд, на дальний свет окон в гостинице. Она всё ещё не знала его имени. Но она запомнила голос. И то, как он говорил, что упрямство — это нужное качество. Что быть собой — важно. Впервые за долгое время кто-то не высмеял её, не поучал, а… принял. Даже не глядя. Даже не спрашивая.       Может, он тоже выйдет… — подумала она. И сердце под рубашкой ускорило ритм.

***

      Гримерка утопала в теплом, мягком свете — золотистые лампочки бросали уютные тени на хаос из костюмов, тросов, банок с гримом и реквизита. Воздух пах потом, латексом, дорогим лаком для волос и странным восточным лосьоном, который кто-то когда-то забыл, а теперь им пользовались все подряд. На полу валялись перчатки, парики, разноцветные ленты, а в углу кто-то пристроил свой полуразобранный реквизитный велосипед.       Мужская часть коллектива — Шейн, Сепальт и Мортем — сидели, стояли, валялись кто где, отчасти переодетые, отчасти в нижнем белье, на грани между усталостью и адреналиновым послевкусием от выступления. — Шейн! — хмуро начал Мортем, вытянув ноги и опершись локтем о комод. — Что за дерьмо, какие, к черту, девушки? — Чувак! — Шейн даже не обернулся, подбрасывая яблоко в воздух. — Прости! Но мы обязаны к ним выйти. И ты — тоже. — Это еще почему? — Относись с уважением к фанаткам, в конце-то концов. Ты чей-то кумир — разве не круто? — вставил Сепальт, вытаскивая из носка спичечный коробок, будто он был последним аргументом в споре. — Ладно, не проблема, — Мортем потянулся к молнии на спине, — Они не набросятся на нас? — Не ручаюсь... Он дернул замочек костюма на шее— тот не шел. Ещё раз. Замок заело. Он выдохнул. — Брат, дорогой, помоги, будь добр. — Сейчас посмотрим, что там у тебя стряслось... — Сепальт подошел к нему со спины и потянулся к замку. Ахнул. — Чего... Это что такое? — Бля, что не так? Давай быстрее? — Тут у тебя... волосы... застряли... — Сепальт осторожно приподнял прядь, зажатую металлическими зубцами. Шейн подошёл ближе, присвистнул: — Ебать... Я думал, у тебя аллопеция. Поэтому ты балаклаву не снимаешь. — Если бы я знал, что вы начнете надо мной стебаться, я бы пошел просить Эмму, — фыркнул Мортем. — Ой-ой-ой! — протянул Шейн с самым невинным видом, но подмигнул Сепальту и тоже заглянул к молнии. — Тут не только волосы. Тут ещё ткань маски застряла. — Это невозможно. Если вы хотите, чтобы я её снял, можете просто попросить. — Ты согласишься? — Уже и не знаю. Вы мной манипулируете. — Да ну брось, — Шейн развёл руками. — Ладно. Только волосы из замка выньте.       Застрявшую прядь удалось высвободить почти безболезненно. Молния поддалась. Мортем сделал шаг в центр комнаты. Спиной к ним. Замер.       Одним сильным, почти театральным движением он стянул балаклаву. Она осталась комком у него в кулаке, а вниз рассыпались густые, тяжёлые рыжие волосы. Слегка волнистые, почти медные. Свет заиграл в них огненными всполохами, и они легли по спине ровной тёплой массой. Пахло ладаном и дымом.       Повисла тишина. Только кто-то где-то хлопнул дверью и зазвенел стаканами. — Так ты повернёшься? — наконец, спросил Шейн. Мортем резко обернулся, бросив на них быстрый взгляд из-за плеча, с приподнятой бровью — он будто позировал. Затем полностью развернулся. — О ху еть, — выдохнул Шейн, уронив яблоко. — Еббать, Морти, ты за эти шесть лет ни разу не стригся, что ли? — Сепальт захохотал, чуть присев от восторга. — Да нет, почему... Подравнивал кончики. Все трое прыснули от смеха. — Так, всё, — сказал Мортем, натягивая свою балаклаву, — представление окончено. Я зачехляюсь.       Они быстро оделись, натянули на себя серьёзные образы, как надевают сценические маски. В зеркале отразились три разных мужчины — но каждый по-своему опасный, притягательный, почти сверхъестественный. Они готовы были покорять улицу, где их заждались девушки.

***

      По лестнице они спускались чуть быстрее обычного, будто в груди у каждого бился маленький мотор. Смех и лёгкая бравада звенели в голосах. — Мы типа… ловеласы? — сквозь мягкий смешок заметил Мортем, слегка склонив голову, будто сам не верил в то, что сейчас происходит. — Ну, ловелас здесь, определённо, ты! — хмыкнул Сепальт, поправляя ворот пальто и оглядываясь на Шейна, который ловко перепрыгнул через две ступени.       Уже перед самым служебным выходом, когда в лицо ударил вечерний прохладный воздух, и с улицы донеслись голоса, Шейн приостановился, шагнув вперёд между ними: — Так. Личные данные не озвучиваем. Даже имя. Ок? — Ради таинственности или сохранения конфиденциальности? — уточнил Сепальт с приподнятой бровью.       Но ответа не последовало — Мортем уже распахнул металлические двери.       На улице сразу наступила тишина. Девушки замерли. На фоне города, облитого вечерним светом и остаточным гулом восторженной толпы, этот выход выглядел почти кинематографично.       Беспокойство, страх, надежда, восторг — всё в их лицах. Несколько секунд понадобилось, чтобы взять себя в руки и выбрать стратегию. — О, мальчики... все трое вышли... — протянула Софи, пробуя сделать голос бархатным, как в дешёвом мюзикле. — Ну, привет, — дружелюбно, почти по-домашнему бросил Сепальт.       Начался разговор, но вязкий, как патока. Девушки задавали вопросы — кто вы? откуда? как давно работаете? — но в ответ получали лишь обтекаемые фразы, намёки и смешки. Как будто беседовали с дымом: попытайся поймать — исчезнет.       Мортем держался чуть в стороне, скрестив руки на груди. Кэт, собравшись с духом, пару раз кинула в его сторону реплику, но он не включился в диалог, и она отступила, смущённо теребя рукав своего полупрозрачного пальто.       Софи приблизилась к нему. Чересчур. Она была совсем невысокой, так что ему пришлось немного опустить голову. — А ты балаклаву никогда не снимаешь, господин Безликий? — спросила она тихо, почти шепотом, заглядывая в эти чёрные прорези, где прятался взгляд.       Мортем слегка наклонился к ней, как будто разглядывал какую-то диковинную куклу. — Не припомню, чтобы мы с Вами успели перейти на «ты», миледи, — произнёс он лениво, низким голосом, в котором смешались вино, вальс и опасность. — О… а Вы джентльмен… — сказала она, но прозвучало это почти как вздох.       Тем временем у Сепальта и Шейна шёл свой фарс. Мэг хохотала, бросая нарочито дерзкие фразы. Шейн ей подыгрывал, комментируя то волосы, то ногти, то духи, с хитринкой и мягким флиртом. Сепальт больше молчал, в основном из-за Кэт, которая неловко пыталась вклиниться, но всё не вовремя — она чувствовала себя лишней, нелепой. В груди у неё стыла та самая щемящая тоска, когда всё вроде бы рядом, но не для тебя.       И тут — стук двери позади. Из проёма вновь появился охранник. — Прошу прощения, что прерываю, — сказал он с уважением, — но за вами послал господин режиссёр.       Он не дожидался ответа, просто исчез в глубине здания. — Вот и всё, красавицы. Прощайте, — сказал Сепальт, улыбаясь. — Но как же... — начала Софи. — Слова режиссёра — закон! — подмигнул Шейн и уже шагал к двери.       Мортем остался последним. Он стоял, как обычно, неподвижно, немного в стороне от остальных. Затем медленно достал из внутреннего кармана чёрный шёлковый платок. Запах — густой, странный, таинственный: травы, табак, мёд, ночной воздух. — Прошу, — сказал он, протягивая его Софи.       Она приняла. Пальцы чуть дрожали.       Он не ждал ответа, не обернулся. Просто ушёл. Шаг за шагом растворяясь в здании, где его снова ждали свет, шум и — уже совсем скоро — отъезд.       Три девушки остались стоять. Ошарашенные. Очарованные. И — по-своему — разбитые. Им не удалось их соблазнить. Они были столь наивны.

***

      Коридор встретил их приглушённым светом и тишиной, как будто специально притих, чтобы не спугнуть зыбкую магию последнего вечера.       Бенджамин стоял, прислонившись к стене, с привычной полуулыбкой и поднятой бровью. — О, как я рад, что вы целы, невредимы и на вас нет отпечатков помады, парни! Шейн хмыкнул, поправляя ворот пальто: — Меня давно так не хотели… — Чёрт, и меня, — отозвался Сепальт, стряхивая воображаемую пыль с плеча, — а ты, Морти, молчи. Тебя хотят все и всегда.       Мортем только устало выдохнул, опустив взгляд. И всё равно в этом выдохе слышалась ирония, и, может быть, чуть-чуть удовольствия.       На секунду Бенджамин, будто не рассчитав тональность, тоже отвёл глаза в пол. В уголках его губ промелькнуло что-то неловкое — тень ревности или признание, которое слишком давно лежало на сердце. Но он быстро вернулся в привычную роль. — Вы помните про свечку? — Свечку?! — удивился Сепальт. — А, да, я вам не сказал? — оживился Бенджамин. — Сейчас, значит, говорю. Есть такая традиция из детских лагерей. В последний вечер смены все собираются в круг. Зажигается свечка. Её передают из рук в руки. И каждый говорит что-то: благодарности, прощальные слова, просто мысли вслух. У нас сегодня последний раз с «Лунными бродягами». И вообще — конец тура. Я подумал... стоит подвести итоги.       Мортем, Шейн и Сепальт переглянулись с выражением «ты серьёзно?». Но сомнение быстро растаяло. Слова о финале, прощании, свечке в темноте — в этом было что-то трогательное, что-то правильно поставленное. Как заключительная сцена хорошо написанной пьесы. — Ладно. Почему бы и нет, — первым кивнул Шейн. — Не опоздаем, — подтвердил Сепальт. — Собрание будет в большой беседке за гостиницей. Сбор — ровно в полночь. Промедление карается… чем – пока не придумал, — добавил Бенджамин с заговорщицкой улыбкой.       Они уже начали расходиться, когда он вдруг, почти случайно, кончиками пальцев коснулся руки Мортема. Мягко, осторожно, будто хотел что-то сказать… но не сказал. Взял паузу. И ушёл.       Мортем остался на секунду стоять, глядя ему вслед. Потом тихо выдохнул — почти незаметно.

***

      Бенджамин ждал его в номере, сидя за столом, за которым занимался документами или делал пометки в блокноте. Сегодня всё вокруг было выверено до миллиметра: стулья поставлены строго симметрично, на столе — только один аккуратный конверт, лишние предметы убраны в ящик, кровати заправлены безупречно. Мортему и Мари он строго-настрого велел не заходить — они сейчас болтались где-то в буфете, наверняка подначивая друг друга. В дверь постучали. — Да, входи, — спокойно сказал Бенджамин, не вставая. Вошёл Александр. Конечно, в своей «повседневной» одежде, которая, как всегда, напоминала сценический костюм: расшитый жилет, вычищенные туфли, идеальные локоны — в нём было столько театра, что казалось, за ним вот-вот появится суфлёр.       Он поздоровался с манерным наклоном головы, сел напротив, вальяжно откинув полы своего пиджака. — Алекс, — начал Бенджамин, сложив руки на столе. — Хочу поблагодарить тебя за сотрудничество. Всё прошло не идеально, но в целом — продуктивно. Вот здесь ваш гонорар. Вы уж там сами разберётесь, как его распределить. За Шейна я вычел.       Он спокойно передал конверт. Александр взял его с достоинством, как дипломат вручает послание, но тут же, не колеблясь, вытащил оттуда пачку крун и начал пересчитывать прямо на столе. Бенджамин вежливо отвёл взгляд, не подавая виду, но мысленно сделал пометку: «Черт, как же это... некрасиво».       Александр пересчитывал медленно, не спеша, как ювелир проверяет алмазы. Потом вдруг остановился, прищурился: — Вы точно вычли за Шейна? Тут больше, чем мы договаривались. — Точно, — безэмоционально подтвердил Бенджамин. — Сумма увеличилась, потому что и объём работы увеличился. Мы сделали больше, чем планировали. Я оплатил это.       Фокусник откинулся на спинку стула, изобразив нечто среднее между благодарностью, восхищением и царственным одобрением. Потом театрально поклонился, процедив: — Примите мою искреннюю признательность за этот... щедрый жест.       Он снова вернулся к пересчёту, закончил, свернул деньги вдвое, убрал в нагрудный карман — аккуратно, не торопясь. Пустой конверт оставил на столе, как сброшенную кожу. — Приятно иметь с вами дело, господин Флетчер. И вышел.       Бенджамин проводил его взглядом. Посидел в тишине, глядя на конверт. Потом вздохнул, потер переносицу. — Ну и цирк, блять.

***

      В беседке было тихо. Снежная ночь дышала морозом — в темноте за пределами круга кто-то мог бы услышать, как хрустит под ветром иней, как колышется верхушка едва заснеженной ели. Внутри — уюта было больше, чем тепла: деревянные скамейки, вытертые пледы, коты, свернувшиеся на коленях, и дрожащая лампочка под куполом, будто подвешенная на нитке света.       Лампа едва пробивалась сквозь зимнюю тьму, отбрасывая длинные мягкие тени на руки Мортема, затаившегося в дальнем углу, и золотистые блики на волосы Сепальта. Шейн обнимал маленького Эмбри, завернутого в какой-то безразмерный шарф — тот слегка подергивался во сне, посапывая, как щенок. Сирша грациозно прыгнула с лавки на крышу беседки, села и принялась умываться. Остальные коты расселись на ребрах скамеек, балках даже плечах.       Вошёл Бенджамин, словно из другой реальности, с большой, толстой свечой в руках. Он зажёг фитиль. Пламя дрогнуло — и сразу дало всем ощущение чего-то важного. Как будто в воздухе появился центр притяжения. Всё стихло.       Бенджамин начал говорить спокойно, но его голос звучал глубоко и уверенно: — Итак, друзья… Я благодарен вам за то, что вы все собрались здесь, в этот знаменательный вечер. Последний месяц означал для нас большой прорыв, как для творческого объединения. Каждый из вас сделал огромный вклад в общее дело. Вы выложились на максимум, и я это очень ценю. Не только как руководитель… как человек, который прошёл через всё это рядом с вами. Он провёл ладонью по волосам, будто стирая остатки усталости. — Моментами было нелегко. Конфликты, напряжение, бессонные ночи, страхи. Но мы дошли до конца — без потерь. Мы стали ближе. Теперь я хочу попросить каждого из вас высказаться. Кто держит свечу — имеет право голоса. Потом передаёт её тому, кого сам выберет. Главное — искренность. И… благодарность.       Он повернулся и протянул свечу Мари. Она чуть опешила, но взяла ее обеими руками, как нечто драгоценное. — Ну… ой… про что говорить?.. — Она замялась, поджав губы. Потом вдруг сделалась серьезной, как на гимнастических соревнованиях. — Наверное… это было круто. Это было моё первое настоящее путешествие. Я уже ездила на сборы, да… но это — другое. С вами я была… частью чего-то большого, яркого, живого. А там — каждый сам за себя. А здесь... Она запнулась, чуть покраснела, опустила взгляд. — Спасибо. Всем. Особенно дяде Бену! За то, что отмазал меня от школы на два месяца! Тихий, добрый смех прокатился по кругу. — А свечку я передаю… Исааку! Он взял её осторожно, будто боялся обжечься не столько о воск, сколько о внимание. — Благодарю тебя, Мариэль, - он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, - думаю, хочу начать с благодарностей. Вы подарили мне новую жизнь. Я не ждал, что когда-нибудь увижу новые города. Не представлял, что однажды моей чудаковатостью будут восхищаться, а не смеяться над ней. Я привык к унижениям, насмешкам, камням в спину – буквально. Да, я по-прежнему «странный парень с флейтой и кошками», но уже с совсем другим оттенком смысла. И, если уж надо быть откровенным… Цирк «Диаболика» позволил мне вырваться из нищеты. А еще… думаю, я, наконец, смогу изменить отношение своей достопочтенной бабули к цирковому искусству, когда вернусь домой с гонораром, - он неловко улыбнулся.       Ребята заметили его смущение и начали хлопать в ладоши в знак поддержки. — Так, ну, все.. эм.. передаю микрофон… Бенджамину? Так ведь можно? Он ведь еще не высказался от себя. — Да, к сожалению, можно, - Бенджамин с ироничной досадой принял свечу, - мне придется говорить не как ведущему, да? Черт, я к такому не привык, вы поставили меня в тупик! Можно я отдам свечу Мортему? – он протянул огонь Безликому, но тот не принял его. — Сначала скажи. Потом возьму я. — Жестоко! Так… ну… ох. Вы заставляете меня чувствовать себя живым, ребята! И.. нужным. Временами, правда, приходилось сталкиваться с эмоциями, которые было чересчур тяжело выносить, — он посмотрел на Мортема краем глаза, потом на Эмму, — однако… это здорово – что мы вызываем друг у друга отклик. Мортем, держи слово!       И вот огонь уже в руках Мортема вспыхивал на фоне его тёмной балаклавы, как метка какого-то древнего ритуала. — Окей. Большая честь для меня быть услышанным всеми вами. Держать в руках этот маленький символический костер. Всё не зря. Не зря..       Ко всеобщему удивлению, Мортем выбрал нестандартный путь для свечки и передал ее Александру, — Алекс, спасибо, что своим смелым письмом сподвигнул господина Флетчера на организацию гастрольного тура. Никто не забыл, что без внезапного появления на нашей территории Лунных бродяг мы бы не сделали ничего настолько масштабного?       Фокусник будто не сразу понял, что всё это происходит на самом деле. Он расправил плечи, резко приосанился, словно принял боевую стойку. Цилиндр слегка съехал набок — он поправил его важным жестом. — Благодарю вас, господин Безликий, за оказанную… эм… безмерную честь, — торжественно начал он, и в его голосе прозвучал нарочитый пафос. — Взять в руки этот артефакт силы — великая привилегия. Уверен, в этот самый момент где-нибудь в горах Элайтерии вспыхнула звезда. Или упал дракон. Или ожила древняя статуя. Впрочем… к делу. Он вдруг сбавил тон, чуть потупился. — Мне, как вы понимаете, тяжело выражать эмоции простым языком. Я — мастер трюков и фокусов, а не речей и исповедей. Однако... даже у самого заядлого иллюзиониста иногда заканчиваются карты в рукаве, — он помедлил, — я… благодарен вам. Всем. За то, что приняли меня. За то, что не посмеялись. За то, что позволили быть собой и… немного кем-то ещё. Ведь, как известно, на сцене мы все примеряем другие маски — а вы позволили мне найти ту, которая мне действительно к лицу.       Он чуть тронул поля цилиндра, словно благодарил его за верность, а потом перевёл взгляд в сторону. — А теперь… я бы хотел передать свечу… Эмме. Потому что… э… просто потому что… В общем, слово — тебе, — он протянул свечу почти поспешно, и лишь самые внимательные могли заметить, как его пальцы чуть дрогнули, когда пламя приблизилось к её руке. — О, хаха… — Эмма тихо рассмеялась, поправляя прядь с виска. — Не хочу повторяться, но я искренне согласна со всеми — это было потрясающе. Мы справились. Мы — настоящая команда, мощная, яркая, дерзкая. И я счастлива быть частью этой энергии.       Она на мгновение замялась, взгляд её скользнул по кругу, задержался на ком-то особом. — Хочу поблагодарить одного парня, — проговорила она с лёгкой, почти лукавой интонацией.       Где-то сбоку Александр чуть выпрямился, взгляд его ожил, но уже через секунду потух. — …парня с вечным хаосом в волосах и... в голове, — Эмма продолжила, не сводя взгляда с Сепальта, — с железками на лице и добрым большим сердцем. Ты, оказывается, вовсе не просто скоморох. Ты — чуткий, глубокий, удивительный человек.       Она на миг прикусила губу, словно сама смутилась своих слов, но тут же вернулась к прежнему тону: — Но! Свечу тебе я передать не могу. Потому что некто в балаклаве решил отмазаться общими фразами. Думал, всё — и проскочил? Не тут-то было. Держи, герой. Она передала свечу Мортему. Тот нехотя, но без слов принял её. — Ну и ну, — пробормотал он, — бывает же такое. Думал, соскользну незамеченным. По кругу пробежала волна сдержанных смешков. — Но… — Мортем чуть вскинул голову. — Честно? Мне кажется, и так всё ясно. Я… люблю вас. Всех. Очень. Аплодисменты вспыхнули почти сразу. Кто-то даже радостно свистнул. — Эй-эй, — Мортем вскинул ладонь, — хотите заставить меня окончательно смутиться? Он повернулся к Сепальту: — Фред, по всем правилам свеча сейчас должна быть у тебя. Просто представь, что Эмма сразу её тебе передала.       Сепальт с улыбкой покачал головой, но послушно протянул руки. Взял свечу, будто она была чем-то более важным, чем просто пламя. На мгновение закрыл глаза, собираясь с духом. — Спасибо, — выдохнул он. — За то, что помогаете мне бороться. Без шуток. Он чуть усмехнулся. — Знаете, какой у меня сегодня день чистоты? А я вот уже сбился со счёта. — Пятьдесят шестой без веществ и семьдесят седьмой без алкоголя, — тут же поднял руку Шейн, — надеюсь, это не было тайной?       Сепальт посмотрел на него с такой нежностью, что в голосе прозвучало почти детское восхищение: — Вот это — образец настоящего друга! — Кхм, — подал голос Мортем, — прошу прощения, но… я тоже считаю дни. — А это уже пример настоящего брата! Сепальт слегка склонил голову, глядя в круг. — Вы — моя опора. Те, кто видит во мне что-то хорошее, даже когда я сам в это не верю. Он обернулся к Эмме. — Это я про тебя. Ты — мой тихий причал, Эмма. На фоне всего бардака, который я ношу внутри, ты остаёшься чем-то чистым. В тебе — свет, которого мне так не хватало. Ты — симфония огня, вдохновения и живой крови. Ты… просто прекрасный цветок. Ландыш.       Эмма не сводила с него взгляда, её глаза сияли, лицо озаряла улыбка — открытая, искренняя. — И, да… — Сепальт перевёл взгляд на Шейна. — Ты, кхм… великолепный… партнёр. По танцу, по жонглированию… да и вообще. Он улыбнулся снова, на этот раз с теплом. — А вот тебе, Морти, мне есть что сказать, но… с глазу на глаз. Он встал и торжественно передал свечу Шейну.       Шейн встал, закрутил свечу в пальцах, будто это была не восковая колонка, а нечто живое, пульсирующее, как его собственное сердце в этот момент. Он бросил короткий взгляд на Эмму, перевел его на Сепальта и, мягко улыбнувшись, начал: — Спасибо, Пейл. Моё солнце. У нас с тобой впереди ещё будет чертова уйма возможностей поблагодарить друг друга, и я обязательно ими воспользуюсь. Но сейчас… сейчас я хочу сказать кое-что другой своей команде.       Он перевёл взгляд в сторону Лунных бродяг, теперь уже, по сути, бывших. В воздухе повисло ожидание. Невысказанная грусть. — Алекс. Соул. Марго. Он выдохнул, отводя глаза. — Как вы уже поняли, сегодня… финал. Мы прощаемся. Не знаю, случится ли ещё, что мы выйдем на одну сцену. Может, никогда. Может, однажды.       Он посмотрел в темноту за пределами беседки, где внезапно начавшийся снег мягко искрился под редкими фонарями. — Я благодарен вам. За то, что позволили мне быть частью вашего пути — и за то, что были частью моего. Он усмехнулся, склонив голову набок. — Это было, мягко говоря, непросто. Глубокий вздох. — Я вырос. Об вас. И вы, надеюсь, немного выросли об меня. Он повернулся к каждому по очереди. — Марго… я буду скучать по тому, как ты не давала мне спать своими бесконечными истериками. Лёгкий смешок, и Шейн посмотрел на фокусника: — Алекс, вмешивание в твои семейные драмы тоже, надо признать, оставило отпечаток. Он перевёл взгляд на Соула, уже с широкой ухмылкой: — А ты, брат, опускал меня ниже плинтуса с такой страстью, что это даже стало чем-то особенным. Небольшая пауза. — Всё это в прошлом. Вы стали взрослее, я стал сильнее. Мы были нужны друг другу на своём этапе. Надеюсь, вы не держите на меня зла. И… нет. Меня никто не переманивал. Это моё собственное решение. Взвешенное. Осознанное. И… Он сделал шаг вперёд, протягивая свечу, — …Маргарет, держи огонь.       Та дрожащими руками взяла свечу. Отражение пламени трепетало в её влажных глазах, в отблеске ресниц, на тонкой коже щёк. В груди копилось слишком многое. Слишком давно. Но она не могла выдохнуть это сейчас. Не здесь. Не при всех. — Шейн… я… буду… очень скучать, — выдохнула она почти шёпотом, слова падали в пустоту, как хрупкие лепестки. Соул тихо приобнял её, поглаживая по спине. — Тише-тише, потом скажешь, — прошептал он ей в ухо, почти беззвучно. Только она и Александр рядом услышали. Маргарет моргнула резко, стряхивая слёзы и собираясь. — Простите. Просто… Она подняла голову, прямая, уверенная. — Я очень рада, что была частью «Диаболики». Да, я могла быть сложной. Могла кого-то задеть. У меня характер… ну… не сахар. Но я старалась. Она повернулась к Мортему. — Мортем, мы с Соулом… то есть… я хотела поблагодарить тебя. За знания. За то, что на практике ты научил нас гораздо большему, чем в нашей шараге могут за четыре года. Спасибо. Она подала свечу брату. — Оу… эээ… — Соул потёр затылок,— я, кхм… хотел бы извиниться. Но и вы все, конечно… Он покосился на своих соседей — и получил по локтю с обеих сторон. — Ай! Ну ладно, ладно. Было весело. Продуктивно. Местами катастрофично. Но… круто. Он кивнул Бенджамину: — Спасибо, Бен. Спасибо, Морти. Вы — профессионалы своего дела. Соул подошел к Мари и вручил ей свечу. — Замыкаем круг. Держи, звезда. Мари торжественно выпрямилась, лицо её сияло от гордости. — Ура! А теперь — ОБНИМАТЬСЯ!!! Всех без исключения!!! — радостно выкрикнула она и кинулась в центр круга с раскинутыми руками.       И через несколько секунд — кто-то поддался, кто-то хихикал, кто-то жаловался на холод, но один за другим артисты слились в неловкую, шумную, искреннюю кучу-малу. Кошки тоже не остались в стороне: кто-то запрыгнул на плечо, кто-то прошмыгнул меж ног.

***

      Холл ночной гостиницы тонул в тишине, нарушаемой только потрескиванием радиатора и редким шорохом шагов по ковролину. Лампочки под потолком светили тускло, будто сами засыпали, устав за день.       Эмма шла по коридору, в хорошем настроении, на губах ещё играла полуулыбка после «свечки». Она уже собиралась свернуть к лестнице, когда из тени вынырнул Александр, ловко перехватив её движение, будто знал, где она окажется. — Мадемуазель Огненная Симфония… — фокусник слегка поклонился, с важностью поправляя свой цилиндр, — позвольте хотя бы одним словом выразить вам восхищение этим вечером. Ваш номер — чистое волшебство. Хотя нет… вы сами — волшебство.       Эмма хмыкнула, но остановилась. Было поздно, и, если честно, ей было даже слегка приятно услышать это напыщенное благоглупое восхищение. — Спасибо, Александр. Ты как всегда чересчур, но… в пределах нормы. Он шагнул ближе, держа дистанцию, но с намерением в каждом движении. — Хотелось бы верить, что не оставил о себе исключительно нелепое впечатление. — Ну… ты оставил. Но с изюминкой, — усмехнулась Эмма.       И вдруг — без всякого предупреждения — он подался вперёд и коснулся её губ своими. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Почти. Но Эмма застыла. Пульс в горле. Гнев, стыд и неожиданная волна растерянности захлестнули с головой. Она отпрянула резко, как обожжённая, и, не сказав ни слова, развернулась и побежала прочь.       Она влетела в номер к Сепальту как буря. Глаза блестели, голос дрожал, пальцы сжимались в кулаки. Он сидел на кровати, смотрел в окно, но тут же повернулся. — Что случилось? — Этот… этот клоун… — выдохнула она, почти захлёбываясь. — Он… он поцеловал меня. Просто вот так. Я стояла, слушала его дурацкий пафос, думала, пусть, последний вечер же… а он… черт, я… я так себя чувствую — как будто меня изнасиловали. Это было так мерзко…       Сепальт молча поднялся. Ни слова. Он слушал. И в этот момент в нём что-то сдвинулось. Лицо стало каменным, в глазах поплыло, в висках — стучит кровь. Он не надел куртку. Просто развернулся и вышел.       Фойе. Александр стоял у кофейного автомата с Соулом и Маргарет. Беззаботный, довольный собой. Улыбался. И тут — тяжёлые шаги за спиной. Чья-то рука с силой схватила его за плечо и резко развернула. — Что…?       Сепальт смотрел в упор. Без слов. Без эмоций. Только холод. Презрение, почти отвращение. Тишина длилась секунду. И затем — удар.       Кулак угодил фокуснику точно в челюсть. Александр пошатнулся, чуть не рухнул, его удержала Маргарет. — Эй, ты с ума сошёл?! — крикнул Соул. — Что он тебе сделал? Сепальт вытер костяшки пальцев об рубашку. — Он сам расскажет. Если не соврёт. Он развернулся и ушёл.       Когда он вернулся в номер, Эмма всё ещё сидела на кровати, сжав в руках плед. Он сел рядом. — Ты куда ушёл? Я же… — Показывал умнику, что за поступки иногда приходится платить. — Ты его что — избил? — Совсем немножко, — невинно бросил он, чуть склонив голову. — Блин… Надо было вырубить.       Они засмеялись. Смех сгладил острые углы внутри. Сепальт обнял её — крепко, надёжно, не навязчиво. Просто был рядом. И в этот момент в дверь постучали. — Эй, голубки! — раздался голос Шейна. — Мы собираемся выдвигаться. Через пять минут все внизу, ясно? — Принято! — крикнул Сепальт, не разжимая объятий. — Эй, только не целоваться без нас! — добавил Шейн и скрылся за дверью. — Убью его, — тихо усмехнулся Сепальт.

***

      Вокзал был светлым и стеклянным, с холодным, почти стерильным сиянием ламп. Прямые линии панелей, металлик на лавках и спинках стульев, сияющие табло, на которых неспешно сменялись города и платформы. Воздух был сухой, пахло кофе из автомата и чем-то синтетическим.       По залу были раскиданы горы багажа — чемоданы, кейсы, тубусы с реквизитом, коробки, пакеты с подарками и вручёнными грамотами. Всё это делилось между двумя лагерями — остатками «Лунных бродяг» и артистами «Диаболики».       Бродяги сидели в дальнем углу кучкой, ссутулившись, будто боялись потревожить лишним движением тишину. Что именно сказал им Александр после инцидента — неизвестно. Но теперь даже Соул смотрел на него как на пустое место. Маргарет избегала его взгляда, а Александр держался от них чуть поодаль, изображая гордое равнодушие. Диаболика же разместилась ближе к окнам. Смеха не было — слишком много усталости, слишком густая ночь вокруг, — но внутри их молчания теплился уют. Они знали: уезжают вместе.       У дальнего окна, спиной к залу, стояли Мортем и Бенджамин. Их силуэты отражались в стекле, расплываясь среди отблесков дальнего света. Мортем что-то говорил полушепотом, его рука невзначай касалась локтя Бена, потом — плеча. Бенджамин улыбался, чуть опуская взгляд, будто слова Мортема разогревали ему грудную клетку. Казалось, еще чуть — и стекло за их спинами запотеет от этой плотной, тягучей близости. Желание не было громким — оно пряталось в полувзглядах, в том, как Мортем медленно поправил ворот Бенджамина и оставил руку чуть дольше, чем требовалось.       В стороне, на краю их зоны, сидел Шейн. Оперся локтями о колени. Курить хотелось отчаянно, но знал: в помещении нельзя. Он поднял голову в тот самый момент, когда увидел, как Маргарет отрывается от своей компании. Соул остался с Александром, она шла к нему — медленно, будто через болото, сжав кулаки в рукавах. Села рядом. Не смотрела в лицо. — Марго, — тихо сказал он. — Давай выйдем? Покурим.       Она лишь кивнула. В её взгляде — безмерная благодарность, перемешанная с болью. Они прошли мимо автоматов, охраны, мимо яркого света и шагнули в зимнюю ночь. На улице воздух был хрустально чист, с прожилками инея. Свет витрин и экраны растекались по снегу, как пролитое молоко. Шейн достал сигарету, закурил, затянулся. Потом протянул ей. — Держи. — И вставил сигарету ей в губы, поджёг спичкой. — Спасибо, — прошептала она. Молчали. Оба курили, глядя куда-то в сторону стоянки такси. — Шейн… — голос Маргарет едва не сорвался. — Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.       Он долго молчал, втягивая дым в легкие. В груди у него будто щёлкнул замок. Не неожиданность — он знал. Не отвращение — вовсе нет. Просто… неправильно. — Маргарет, — он выдохнул медленно, — я ценю это. Уважаю. И, честно… надеюсь, был достоин твоих чувств. Она смотрела на него, глаза блестели. — Милая, — Шейн повернулся к ней, его голос стал мягким, но уверенным, — ты всегда была для меня как младшая сестричка. Я проживал всё это именно так. Прости.       Она не выдержала. Дёрнулась вперёд и обняла его со всей силой, зарываясь лицом в его куртку, разбиваясь в рыданиях. Он медленно обнял её в ответ, рукой прикрыл затылок. — Прости, Шейн… Прости… Я дура, правда… Всё вела себя как ребёнок… как девочка глупая… — Ничего, Марго… Всё нормально. Ты просто жила, как умела. Он погладил её по спине.

***

      С минуты на минуту должен был прибыть поезд до Тарвина.       Команда «Диаболики» подтянулась к «Лунным бродягам». Шейн и Маргарет возвращались с улицы, и он, по-дружески приобняв её за плечи, слегка встряхнул — будто сбрасывая с них обоих остатки неловкости. Они уже смеялись.       Александр стоял в отдалении, демонстративно занятой: сделал вид, будто читает расписание, затем подошёл к кассиру задать какой-то надуманный вопрос. Гордость умирала в нём не сразу.       Прощание было окончательным. Уже без обиняков, без иллюзий.       Соул — всё так же на стреме, взгляд искоса, руки скрещены. Маргарет же смотрела на ребят иначе: с теплом, смягчившим её взгляд, с благодарностью за опыт, за боль, за рост. Она первой подошла к Мари — та радостно бросилась ей на шею. Эмма тепло обняла её следом. Мортем чуть склонил голову, глядя на Соула: — Творческих вам успехов. Не закапывайтесь. Дышите. Шейн шлёпнул Соула по ладони: — Держись, дружище.       Исаак улыбнулся Маргарет по-настоящему, искренне. Потом коротко кивнул, проверяя крепления карабинов на поясе. Семеро котов сбились вокруг его ног: кто-то фыркнул, кто-то лизнул лапу, кто-то принялся карабкаться по спинке лавки. — Ребята, подошли прощаться, — позвал Исаак негромко.       Маргарет опустилась на корточки, потрепала Дарси и Талиона, провела ладонью по мягкой шерсти Фроста. Соул, на удивление всем, подошёл к Исааку и… обнял его. Не вежливо, а крепко, почти трепетно. Исаак на долю секунды застыл, а затем осторожно коснулся его спины обеими руками, как будто боялся спугнуть этот жест. — Валите уже, — сказал Соул, хрипловато, — ещё чуть-чуть — и я разревусь. Бенджамин протянул Маргарет визитку. — Если что — пишите. Телеграфируйте, отправляйте воробья с лентой. Связь нужна. Фокусник… — он прищурился, — в общем, его контакт оставлять не нужно. — Учтём, — кивнула она, принимая карточку обеими руками, как нечто весомое.       Соул дал «пять» Мари и наконец впервые чуть улыбнулся. Тем временем «Диаболика» начала движение к платформе. Кто-то катил чемодан с реквизитом, кто-то нёс подарки от зрителей в пакетах.       Исаак ненадолго отстал. Отшагнул в сторону, как будто вспомнил о чём-то. Подошёл к Александру, который стоял у стены, будто был здесь совершенно один. — Эй, Алекс. Тот поднял брови, не оборачиваясь. — Мы с тобой неплохо сработались, — продолжил Исаак. — Было круто… смешать две магии. Ты классный артист. Удачи тебе. Прощай. Он уже уходил, когда Александр, не глядя, сказал: — Прощай. Исаак догнал остальных. Пора домой.

***

      Ночной поезд неспешно катил по заснеженным равнинам. За окном мелькали редкие огоньки станций и заснувших деревень, на стекле выступил иней, а купе наполнялось уютным полумраком, размытым светом бра и редким пощелкиванием колес. В проходе стоял аромат растворимого кофе и слабый запах шерсти от дремлющих котов, лениво распластавшихся по второму купе. В первом – чайники, кружки, пледы, раскладывающиеся койки, лёгкая дрожь пола.       Мортем сидел, откинувшись на подушку, с кружкой в руке, и смотрел на свои пальцы — будто пытался в них что-то прочесть. Шейн валялся напротив, в футболке и с растрепанными волосами. Бенджамин устроился у столика с блокнотом — страницы покрывались нервными линиями и схемами. Он не вмешивался. Лишь время от времени что-то подчеркивал и морщил лоб. — Шейн, — внезапно сказал Мортем, не поднимая глаз. — Мы ведь о тебе почти ничего не знаем. Раз уж пошли такие разговоры… расскажешь? Что тебя привело в цирк? Кто ты был до всего этого? Шейн сдвинул брови, на мгновение задумался. — Не люблю особенно лезть в прошлое, — честно признался он, — но… вам, думаю, можно это доверить. Вы не просто какие-то люди из коллектива. Он подтянул плед, поёрзал, и, не глядя ни на кого, начал: — Меня растила бабушка. Катастрофическая женщина. Полный контроль, ноль личного пространства. Рыться в моих вещах, диктовать, с кем мне дружить, пытаться сосватать меня с соседской девчонкой — всё это было нормой. Когда та проявила ко мне интерес, я честно сказал ей, что я пидор. Она, к счастью, отреагировала адекватно — пообещала никому не рассказывать. — А бабушка?.. — мягко спросил Мортем. — Бабка пыталась вылечить меня… от проклятия. Ну, как она считала. Окружала меня оберегами, поила какими-то отвратными настоями, приносила камни, тряпки, коренья. Думала, что я "бунтую", потому что на мне сглаз. — А родители? — всё так же тихо. Шейн пожал плечами. — Я их не помню. И бабка ни разу ничего не говорила. Думаю, я вообще подкидыш. Не знаю. Он слегка усмехнулся, горько: — В четырнадцать меня сорвало. Заторчи, побеги, секс с мужчинами, которым явно не стоило подходить к парню моего возраста. Курево, шмаль, бухло. Потом героин. Но, при этом, я много читал. Писал стихи, рассказывал байки на улицах, жонглировал на площадях. Гроши, конечно, но жил. — Жил? — с легкой тенью ужаса переспросил Мортем. — Ну, скорее — существовал. А у бабки крышу окончательно сорвало. В какой-то момент меня просто вытащили с притона какие-то сектоиды и притащили обратно. Она закрыла меня в комнате, позвала этих своих колдунов. Они окуривали меня, поили какой-то бурдой, привязывали, читали молитвы.       Мортем молчал, и даже Бен, хотя продолжал писать, на мгновение замер. Только равномерный гул поезда сопровождал повествование. — Почему ты не обратился к адептам? — всё же спросил Мортем. — Ага. Я же торчал. Если бы меня засекли — отправили бы лечиться в Теплицу. А я не хотел, очевидно. — Ты сбежал? — Вырвался. Ночью. Разбил окно. Они его заколотили — «чтобы не лез дьявол». Я собрал свои жалкие пожитки и дал дёру. С тех пор — скитания. Город за городом, ночь на вокзале, дни — в дурмане. Один раз так намешал, что чуть не отъехал. Буквально. — С того момента…? — Мортем говорил почти шёпотом. — Да. Больше не употреблял. Ни капли, ни грамма. Молчание. Мортем наконец поднял взгляд и — не свойственным ему тоном — сказал: — Это безумно сильно. Шейн… сколько же дерьма ты пережил. Тот пожал плечами, но по глазам было видно, как важно было это признание. Он бросил взгляд на Бена: — Ну, а что ты, чувак? Мы тут душу выворачиваем, а ты блокнот мараешь. Бенджамин улыбнулся уголками губ, но не поднял головы. — Моё детство… — произнёс он чуть тише обычного, — давно кануло в лету. — Оу… что бы то ни значило... Мортем подался чуть вперёд, свет из окна на секунду упал на его глаза так, что они показались совершенно светлыми. — Шейн, — сказал он, — благодарю за доверие. И… я рад, что ты выжил. Шейн смущённо усмехнулся: — Ну а ты, Морти? Что у тебя за багаж?       За окном прошёл редкий поезд — и их отражения поплыли в темноте. Мортем поставил кружку на край стола, сложил пальцы в замок, откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок, будто собираясь мысленно вернуться туда, куда не хотелось. В его голосе звучала неустойчивая, колючая усталость. — Да… ничего особенного, — тихо сказал он. — Я был за старшего с восьми лет. С момента рождения Сепальта. Мне начали вешать взрослую ответственность, как будто детство можно отменить по щелчку. Мелкий всё время был на мне. А дома... дома все как будто теряли рассудок. Он фыркнул, отпив остывшего чая. — Мать — властная, жесткая, всё под её контролем, всегда недовольна. Сестра, Оливия, на два года старше меня — та же мразь, только с подростковым гонором. Они вдвоем меня гнобили. Унижали, чмырили за пристрастие к цирку, стебали, что я "паяц", "фрик", "никем не станешь". — А отец? — осторожно спросил Шейн. — Отец… был нормальным мужиком, но тюфяк тюфяком. В молодости — циркач, вроде как даже артист с перспективой. А как влюбился в эту женщину — всё, пришлось уходить из искусства, "заниматься чем-нибудь посерьезнее", — передразнил Мортем насмешливо, женским ядовитым голосом, —, потом забухал. Сидел на диване, раздавал приказы, читал газеты и отращивал пузо. Инфантильный, мелочный, но добрый. Ребенок в теле взрослого. Он на секунду улыбнулся, по-настоящему. — Он учил меня жонглировать втихаря. Уговорил мать отдать меня на акробатику. В двенадцать я понял, что надо бежать. Прятал карманные деньги, с четырнадцати подрабатывал, в шестнадцать сбежал. Жалко было бросать мелкого на произвол судьбы, но и он тоже уже был… подвержен влиянию этих людей. Было за него страшно. Ну, по итогу, я его оттуда вытащил. Мы с ним начали общаться после смерти отца. Ты представляешь, спустя 9 лет. — Подожди. А как в итоге вас свела судьба с Бенджамином, с "Диаболикой"?.       Бенджамин оторвался от блокнота, не закрывая его, и повернулся к ним вполоборота. — На самом деле, мы были знакомы ещё задолго до «Диаболики». Даже до рождения Мари. Черт подери, сейчас это прозвучит очень глупо… Я был его преподавателем. — Преподавателем?! — Шейн чуть не упал. — Ты преподавал?! — Да, и такое было. Историю циркового искусства. Вёл курс и факультатив по сценарному мастерству. Мортем был одним из самых талантливых студентов. Эксцентричный, живой, полный идей, яркий, эмоциональный. Энергия через край. — Бен! Раскрываешь карты! — Да перестань. Пора бы уже, — Бен усмехнулся, — Он выделялся. Делал проекты, которые потом по всей кафедре обсуждали. А ещё он добровольно таскался на мои факультативы. Хотя там сидели сплошные занудные ботаны. Шейн рассмеялся: — Обалдеть. Так что — он тебе нравился? — Да, — честно сказал Бенджамин. — Это и правда звучит глупо, но… да. Нравился. — А он мне тоже, — хмыкнул Мортем. — Молодой, красивый, харизматичный, заряженный. Было видно, что человек тащится от дисциплин, которые ведет, действительно разбирается в деле. Он отлично преподносил материал, живо и… сексуально? Шейн покачал головой: — Вот это вы, ребята, даёте. Но, Мортем… Как же тебя тогда угораздило жениться? — Ну… ты же понимаешь, как это работает. Гомосексуальные связи в обществе принято осуждать. А у нас были ещё и отношения ученик-наставник. Потом появилась Морриган. Это была мощная история. — Вы осознанно завели ребёнка? — Как, наверное, видишь, я – да. Насчет нее сомневаюсь. Когда Мари было года полтора, эта мать года ушла в отрыв. Ходила налево, иногда возвращалась домой под утро... А у меня работа: репетиции, выступления, еще и преподавание. Но, к её чести, Мари одну не оставляла. Потом свинтила. С концами. -Ох, черт. Ты рассказываешь об этом с улыбкой на лице, но я не представляю, насколько это было тяжело. Ты поэтому типа.. спрятал лицо? И…себя. — А что мне остаётся? — Мортем усмехнулся. — Это было адски тяжело. Я выгорел. И, да… я начал скрываться. Лицо. Эмоции. Себя. Потому что понял: невозможно ранить того, кого нет. Шейн медленно кивнул. Поезд стучал, словно подтверждая каждое слово. — Вы оба — просто… невероятные. Мне чертовски повезло оказаться с вами в одном купе. Бенджамин чуть опустил блокнот, но продолжал вертеть в пальцах карандаш. — А я на тот момент уже пару лет как свалил из Люменвилля в Тарвин, — сказал он, слегка усмехнувшись. — После того, как Морти окончил академию, мы не виделись. И, скажу честно, без него всё стало каким-то… тухлым. Рутина, тупик. Потом сменилось руководство, меня стали прижимать за мою инициативность и стремление все модернизировать. Сказали, что факультативы ни к чему, а мне за них доплачивали, вообще-то. Мои студенты очень расстроились, подписывали петицию, чтобы сохранили допы. Но… я понял, что не хочу бороться. Слишком много гнили. Вот и уехал. Мортем хмыкнул. — Да, и тут я. Внезапно. Отправил ему факс на какой-то стремный адрес, который с трудом выпытал у старого директора. —И вот представь себе: я, всю жизнь мечтавший собрать собственную труппу, выкупил это здоровенное здание, которое в Тарвине никому не усралось, сделал в нем ремонт и начал поиски артистов. Попадались одни дураки. Был один талантливый мужик, он сейчас подпольно торгует алкоголем, Мортем, ты вроде с ним пересекался. В один прекрасный вечер я прихожу в свой кабинет и вижу, что из факса торчит какое-то пафосное письмо на голубой бумаге. Читаю. Написано было официально, почти чопорно, на высокопарном языке, каллиграфическим почерком. Бла-бла, достопочтенному Бенджамину Уолтеру Флетчеру от его ученика, с превеликим уважением... — Перегибаешь! — театрально проворчал Мортем, но не смог сдержать улыбку. — Заткнись, это было прекрасно. Он излагал, что намерен сбежать из Люменвилля, забрать дочь и младшего брата, и что, дескать, "не хочет доставлять мне неудобств, жильём обзаведётся самостоятельно". А я, читающий это, едва не расплакался. Во-первых, это он — Мортем. Во-вторых, я уже знал, что он чёртов гений эквилибра. — Сепальт тогда жил в Парсеке-9, в нашем родном аду. Мать продолжала его терроризировать, а Оливия поддакивала. Я понял — или сейчас, или никогда. Надо было вытаскивать его. И себя. — А у вас всё ещё были чувства друг к другу? — спросил Шейн, с интересом наблюдая за переплетением воспоминаний. — Да, — ответили они одновременно. Мортем продолжил: — Мы просто… не могли этого озвучить. Даже самим себе признаться. Сперва мы очень крепко сдружились, стали коллегами, строили планы по развитию цирка. Бенджамин разделил со мной ответственность за Сепальта, который нуждался в надзоре и помощи. — А потом всё пошло по пизде, — подхватил Бенджамин, с усталой усмешкой. — Мы тянулись друг к другу, дико друг друга хотели, не физически даже — эмоционально. Но всё усложнялось. Было нельзя. Мы начали отдаляться, держать дистанцию. К тому же Мортем, казалось, с каждым месяцем становился все более закрытым и холодным. — И ты стал чересчур загадочным. Создал себе образ высокомерного мудрого режиссера. — И как же всё разрешилось? — Шейн наклонился вперёд. — Я слышал, вы вместе всего пару месяцев? — Ну, я просто трахнул его, — равнодушно бросил Мортем, будто о погоде сказал. — Просто трахнул? — Ага. Жёстко. А потом впал в самокопание, загнался, меня вырубило психосоматикой, и мы не общались недели две. — Всё так, — подтвердил Бенджамин. — Было... бурно. — Вы даёте! — Шейн покачал головой. — Поздравляю! Предлагаю выпить за любовь. На этот раз чаю. Они чокнулись кружками. За окном пролетела заснеженная станция, название которой никто не прочёл.

***

      Во втором купе было тепло и уютно. Стены покрывались отблесками от пробегающих за окном фонарей. Коты свободно курсировали туда-сюда, но большинство облюбовало это купе: Альстер лежал у батареи, Сирша устроилась на подоконнике, а Талион прижимал бок к ногам Эммы.       Исаак заваривал травы во френч-прессе — мешал ложкой в прозрачном стеклянном цилиндре густую смесь сушёной мелиссы, зверобоя и чего-то душистого, чего даже он сам не мог точно определить. Эмма вдохнула аромат, закрыла глаза: — Мм… божественно. Как будто в саду ночью, после дождя. — Это... эксперимент, — смущённо отозвался Исаак, — с тех времён, когда у меня была возможность колдовать с растениями. Мари, устроившаяся наверху, свесила голову с полки: — А как твоя бабушка, Лора? — Ох... не знаю. Надеюсь, всё в порядке. Я отправил ей открытку и небольшую сумму, когда мы были в Глисдене. Думаю, она была ошарашена появлением почтальона на пороге. — Слушай, а как она тебя отпустила? — поинтересовалась Эмма. — Она же, вроде, не одобряла твои цирковые наклонности? Исаак сел с кружкой у окна, обернулся на неё: — Да, не нравилось ей всё это. Но никогда не стремилась меня контролировать. Не решала за меня. Всегда молча переживала где-то в стороне. Она знает: я справлюсь. Или... хотя бы постараюсь. — Повезло тебе. Такое отношение ещё заслужить надо, — заметила Эмма. —А мне никогда не удавалось, — хмыкнул Сепальт, — у меня в семье всем известно, что я ни с чем сам не разберусь. Они засмеялись. — Пейл, — сказал Исаак, — ты всегда поражал меня своей искренностью. И умением смеяться над собой. Иногда ты даже... слишком себя попускаешь. —Это он любит, — Эмма потрепала Сепальта по волосам. —Ты сейчас должна сказать: «за это он мне и нравится», — с притворной обидой бросил тот. —Эй, нет! То есть… ну, нравится. Но не за это. Не только за это. Тьфу ты.       Исаак улыбнулся. Эмбри, притихший до этого момента, с важным видом запрыгнул на стол, понюхал чай и улёгся прямо на тетрадку Сепальта. Мари на верхней полке выглядела сосредоточенной — будто ждала, что взрослые случайно забудутся и проболтаются о чём-то интересном. —Исаак, — вдруг спросила Эмма, — ты когда-нибудь… любил? —Что? В смысле — романтически? —Ну, да. Исаак задумался, опустил взгляд в чашку: —Вряд ли. Абсолютно нет. Никогда. —А хотел бы создать семью? — тихо спросила она. Мари мгновенно насторожилась, даже дыхание затаила. —Хмм… рано думать о таком, мне кажется, — осторожно отозвался Исаак. —Почему же рано? — удивился Сепальт. — Тебе ведь семнадцать? Самое время. Как говорится — девки, драки, вино… а ты прозябаешь. —Ага, — Исаак усмехнулся. — Девки. Драки. Я максимум тот, кто говорит с Богом, пока его избивают. А вино? Я даже не пробовал. —Милый, — сказала Эмма мягко, — это просто выражение. Не в прямом смысле. Просто… в этом возрасте люди обычно начинают влюбляться. Вступают в отношения с противоположным— —И не только, — вставил Сепальт. —Ага… полом, — с иронией закончила Эмма. — Ты что, теперь главный защитник прав ЛГБТ? Зачем Исаака втягиваешь? —Вообще-то, я согласен, — сказал Исаак, не поднимая глаз. — Чувства не должны привязываться к полу. Не знаю, как объяснить… если бы мне понравилась девушка, а потом оказалось, что это парень… она... то есть он… не перестал бы мне от этого нравиться. —В этом… есть логика, — сказала Эмма, чуть сбитая с толку. — Но мне всё равно не совсем понятно. —И не обязательно понимать, — тихо сказал Исаак. — Главное — не вредить.       Купе на секунду замерло. Только за окном продолжали мелькать тёмные еловые рощи и далёкие огни полустанков. Эмбри перевернулся на спину, потянулся и уснул, прижав лапы к груди. Сепальт задрал голову, уставился на верхнюю полку: — Мари, а ты чего там уши греешь? А ну слезай, коли не спишь. — Эээй! С чего ты взял, что не сплю?! — донёсся сверху обиженный голос.       Ребята расхохотались. Смущённая Мари сползла вниз, натянув на себя одеяло, как мантию, и уселась рядом с Исааком, почти вплотную, но стараясь делать вид, что ей просто так удобно. Вдохнула его запах. Почему-то пахло хвойным лесом, морозным воздухом… и чем-то спокойным, тихим. — Ты же с мальчиком познакомилась, а? Дуглас вроде? — спросила Эмма, подперев щёку рукой. — А, да… Дуг. Но он маленький! — фыркнула Мари и закатила глаза. Сепальт прыснул, отпив чая: — Маленький, говорит! — В смысле маленький? — удивилась Эмма. — Он же тебя на год старше! — Ну и что?! Я не такая маленькая, как вы все думаете. — Тогда тебе предстоит его многому научить, — подал голос Исаак с лёгкой полуулыбкой, не отрывая взгляда от паров, поднимающихся из чашки. — Уже учу. Как не облажаться при первой дрессуре коз. А он мне такой: "А у нас была овца! И она..." — Мари закатила глаза. — Неважно.       Они рассмеялись. Было что-то особенно домашнее в этом смехе. Коты перестали шнырять туда-сюда и улеглись по углам, будто понимая, что ночь принадлежит разговорам. Мари на мгновение задумалась, поджала колени: — А вы с Эммой целовались? В купе повисла тишина. Сепальт и Эмма переглянулись. Мгновенное негласное соглашение: слишком неловко. — Никак нет! Представляешь, не хочет! — театрально воскликнул Сепальт, скорчив обиженную гримасу. — Конечно, не хочу, — фыркнула Эмма. — Никаких поцелуев до свадьбы. Я не такая. Все засмеялись. Все — кроме Мари.       Она сжала губы. Почувствовала, что её водят за нос. Не то чтобы это было больно... просто немного обидно. Её глаза потускнели, она чуть подалась в сторону, будто отдаляясь от всех.       Исаак, всё так же спокойно потягивая травяной настой, скосил взгляд на Мари. Она сидела притихшая, угрюмая, ссутулив плечи, сжав руки на коленях. Он чуть наклонился к ней: — Ты ведь всё понимаешь, да? — прошептал он, едва заметно улыбнувшись. Мари метнула на него взгляд, настороженный, но полный любопытства. — Что? — Что взрослые иногда ведут себя, как дураки, — он подмигнул. — И это не всегда потому, что они хотят обмануть. Иногда просто стыдно. Или страшно. Мари промолчала. Но уголки её губ дрогнули. «Эх, скорее бы мне исполнилось восемнадцать, — подумала она. — Тогда он не отвертится.» Через пару минут она соскользнула с кровати, хлопнула по коленям: — Пойду проверю, как там папа. Вдруг они уже совсем зажрались без нас. — Давай, — отозвалась Эмма, — скажи им, что мы тоже тут не скучаем.       Мари выскользнула из купе, и дверь мягко закрылась за ней.       Повисла короткая тишина. Исаак допил чай, поставил чашку на край столика. Сепальт смотрел в окно, в черноту за стеклом, где редкие огоньки станций размывались, как воспоминания. — Вы ведь знаете, что я был, мягко говоря, не подарок, да? — начал он с сухой усмешкой. — Мы догадывались, — спокойно сказал Исаак. — Ну так вот. Сейчас будет грязно. И больно. Он вздохнул, потёр лицо ладонями. — Я был подонком. Прямо-таки учебным пособием по моральному уродству. Пользовался добротой брата как воздухом. Лгал. Манипулировал. Давил на жалость. Он спасал меня раз за разом — а я ему врал в глаза. — Сепальт… — начала Эмма, но он поднял руку. — Подожди. Ты должна это знать, пока мы на берегу. Всё. Он замолчал на секунду, будто проверяя, хватит ли духу продолжать. —Перед смертью отец написал письмо. Он оставил его Мортему. Последние слова. Там были извинения… и признание, что он… презирал меня. И сестру. Там была сумма — немаленькая. Для брата. Как помощь. Я… Он сглотнул. — Я спустил её. Всё. До последней круны. На дерьмо, от которого мне тогда было легче дышать. — Ты утаил прощальный текст? — Эмма смотрела прямо, без осуждения, но глаза стали чуть влажными. — Утаил. Ради себя. Ради веществ. Ради ощущения, что я кому-то нужен… хоть кому-то. — Он уставился в чашку. — Бог ты мой, я… тогда считал, что так и надо. Я — жертва, мне можно. Но письмо я сохранил. Оно у брата сейчас. Не уверен, что это можно назвать искуплением, но… — Что было дальше? — тихо спросил Исаак. Сепальт слегка усмехнулся. Но взгляд оставался затравленным. — Хуже и хуже. Престижные ребухи, брат и Бенджамин прятали меня от адептов, спасали. Частные наркологи, туда-сюда. А я не сдавался. Врал, обманывал, прятал. Дальше - финал. Самый низ. Точка. 31 декабря. Мари три года. У Мортема дома сборище — друзья, праздничный стол. Меня тоже пригласили. Я был зол. Уже не помню, на что. Сорвался. После долгого перерыва. Какие-то смеси, таблетки. Опаздываю к ужину, злой, как чёрт, несу чушь по дороге… Он покачал головой, прищурился, как будто видел это снова. — Прихожу — всё как в тумане. Люди в доме, дети, еда. А я — обоссанный, воняю черти чем, глаза в разные стороны. И, конечно, меня тут же выворачивает. Прямо там, на ковёр. Какой же… как же стыдно, чёрт побери. Стыдно до сих пор. Он мотнул головой. — Мортем вышвырнул меня. Сказал, что так больше нельзя. Я валялся у него под окнами, в снегу. Кричал, кажется. Он вроде как позвонил Саманде, чтобы меня забрали. Или просто сказал кому-то. Я почти не помню. Зато помню снег — холодный и безразличный, как... Мортем следующие пять лет. — Это и стало поворотной точкой? — спросила Эмма почти шёпотом. — Да. После этого начались отчаянные попытки бросить. Срыв за срывом. Я был как побитая собака, а он... он не разговаривал со мной. Просто был рядом. Тихо. Смотрел сквозь. Словно стал чужим. И взгляд у него был, как лезвие скальпеля по коже. Но он не уходил. Сепальт выдохнул. Медленно. — А потом… Он первый подошёл. Первый извинился. Он. ПЕРВЫЙ. За то, что я вычеркнул себя из его жизни. Представьте себе, какой перед вами кретин, а? Он с горькой усмешкой покачал головой. Плечи его дрожали. — Эмма, ты должна была это узнать. Прости. Она не ответила сразу. А потом просто протянула к нему руку. Крепко сжала пальцы. — Спасибо, что рассказал. Я очень тебя люблю. Не за идеальность. А за то, что ты настоящий.       Исаак смотрел на них и молчал. Только чуть опустил глаза, чтобы никто не заметил: они стали влажными.       Внутри купе по-прежнему пахло хвойным настоем и чуть подсохшими апельсиновыми корками — кто-то бросил их на подоконник. Сепальт всхлипнул, потом запрокинул голову, сжал руками лицо и расхохотался — сухо, натужно, зло. Но слёзы все равно потекли. — Чёрт бы меня подрал… какой пиздец, — выдавил он сквозь хохот. — Почему вы вообще меня терпите?       Эмма молчала, глядя на него широко открытыми глазами. В её взгляде — растерянность, нежность и неумение подобрать ни одной подходящей фразы. Она просто была рядом — и, может быть, этого было достаточно.       Исаак тихо передвинул чашку ближе к Сепальту, сел ближе, глядя на него внимательно, чуть склонив голову. — Потому что ты не слабак, — сказал он просто. — Потому что ты смог это всё сказать. Себе. Нам. А это… это очень сложно. И потому что ты честен. Я… правда тебя уважаю.       Сепальт посмотрел на него, будто не веря. Взгляд — как у животного, впервые в жизни увидевшего добро. Признательность, будто вперемешку со страхом. Он кивнул, стиснул губы зубами до крови. И в этот момент — откуда-то изнутри — раздался хриплый смешок. Эмма хохотнула, облегчённо, с надрывом, чуть сквозь слёзы: — Ты, Пейл, полная противоположность тому гадкому фокуснику! Это, между прочим, твоё величайшее преимущество!       Он рассмеялся, сквозь тяжесть в груди — слишком живо вспомнились театральные ужимки Александра, пафос, и то, как тот внезапно полез целоваться. Исаак присоединился. — Помнишь, как он пытался заворожить Эмму теми фокусами с монеткой? — сказал он. — Я думал, она ему врежет. — Я хотела! — Эмма выдохнула со смехом. — Но решила быть дамой.       В этот момент в дверь постучали.       Все замерли. Это не Мари. Она бы не стала стучать.       Раздвижная дверь чуть приоткрылась, в проём заглянул Шейн. Взгляд усталый, но добродушный. — Ребят, не помешаю? — спросил он с полуулыбкой. — Чая не найдётся? У нас, кажется, всё выдули. Трое внутри переглянулись. Сепальт вытер лицо, фыркнул. — Заходи. Мы тут устраиваем клуб анонимных идиотов. Добро пожаловать.       Шейн вздохнул и вошёл, прикрыв за собой дверь.       Купе немного потеснилось с приходом Шейна — он устроился на краешке койки Сепальта, в руках дымящаяся кружка с остатками настоя. Воздух был тёплым, тяжёлым от пережитых откровений. Застилающее стекло окно отражало лица, но едва ли кто-то смотрел наружу.       Сепальт уставился в кружку, потом бросил взгляд на Шейна и, усмехнувшись, произнёс: — Я тут рассказываю про то, какой я уёбок. Ты, вроде, уже слышал. Шейн медленно кивнул: — Кажется, догадываюсь, о чём ты. Но, брат… ничего по-настоящему уебанского я в этом не нахожу. И, честно говоря, я через подобное проходил. — Но ты вывозил себя сам, — тихо сказал Сепальт. — А меня тащили. Постоянно. — Потому что больше было некому. — Шейн пожал плечами. — Тут даже неясно, что хуже: быть одному или знать, что кого-то снова подставляешь.       Сепальт ссутулился. Ему было немного неловко — и от собственной уязвимости, и от того, как тесно стало между ним, Эммой и Шейном. Девушка, в которую он влюблён, и парень, которого… он жаждал. Или даже не только тела, а чего-то большего, тёплого, неведомого. Внутри всё спуталось. Желание, стыд, нежность, злость, страх — всё клубилось внутри, как пар в заварочном стекле. Эмма, уловив это напряжение, аккуратно перебила: — Мы все здесь… с разными чемоданами за на плечах. Думаю, я тоже могу рассказать. Она поправила край пледа на коленях, сделала глоток и, опустив взгляд, продолжила: — Я шесть лет жила с человеком, который считал себя моим спасителем. Он говорил, что я слишком красива, слишком ярка, чтобы быть в безопасности в этом мире. Что он должен меня защищать. Сначала это было даже… приятно. Забота. Уверенность. Но потом он стал запирать меня дома. Сказал, что сцена делает меня уязвимой. Что мужчины смотрят. Что друзья влияют плохо. Запрещал мне танцевать. Писал за меня отказы на кастинги. Когда я пыталась сопротивляться — напивался. Потом начал поднимать руку. Впервые — когда я собралась сбежать. После… стало привычкой. Он бил меня. Иногда до крови. — Так вот, что за шрамы у тебя на теле… Эмма кивнула, глядя в пол. — Да, всё так. Но… всё уже хорошо. Да? Шейн медленно покачал головой, его голос был тихим, но твёрдым: — Может, и хорошо. Но такие вещи никогда не проходят бесследно. Эмма слабо улыбнулась: — Я не жду, что пройдут. Я просто учусь жить рядом с ними. Не под ними. Исаак, который всё это время молчал, обвёл взглядом всех троих. Его глаза были немного влажными. — Удивительно, — произнёс он, — как вы все вообще ещё держитесь на ногах. Сепальт усмехнулся сквозь напряжение: — Мы не держимся. Мы падаем, но не всегда с треском. — Или падаем красиво, — добавил Шейн.

***

      Мари сидела рядом с отцом на нижней полке, раскачивала ногами, словно маятник, а Мортем терпеливо и сосредоточенно распутывал расческой колтуны в её густых волосах, шепча что-то одобрительное и на удивление ласковое.       На соседней полке Бенджамин наблюдал за ними с такой нежностью, что едва ли мог сдержать улыбку. "Какой же он у меня… чудесный", — пронеслось у него в голове, и грудь сжалась от светлой, почти болезненной любви. Мортем, прервав тишину: — Так… кажется, чая у нас больше не стало. Шейна поглотило второе купе. Чем они там занимаются, интересно? — Это он просто сбежал от Мари, — усмехнулся Бенджамин, приподняв брови. — Эй! — возмутилась Мари, — неправда! Это вы ему надоели!       Они рассмеялись. Смех наполнил купе, проскочил искрами по стеклу, качнулся в свете лампы. — И о чём вы там разговаривали? — Мортем склонился к дочери, по-отцовски заинтересованно. — Ну-у… о всяком… о любви, — неуверенно протянула Мари, чуть покраснев. — Ооо, — протянул Бенджамин, делая круглые глаза. — Надеюсь, о её платоническом аспекте, — сказал Мортем, явно пытаясь сохранить серьёзность, но уголки губ предательски дёрнулись. — О каком-каком? — Мари подозрительно сощурилась. — О духовно-интеллектуальном! — поспешно добавил Бенджамин с напыщенной интонацией. — Ага! Фратернальном! — подхватил Мортем, едва не расхохотавшись. — Да вы чего?! — Мари вспыхнула. Щёки налилась краской.       Она терпеть не могла, когда взрослые начинали говорить так, будто нарочно хотели запутать её. Самая взрослая девочка на всём белом свете — и вдруг чувствует себя маленькой. Какой позор! Но всё равно улыбнулась, хоть и с обидой. — Ладно-ладно, — смягчился Мортем, отложив расчёску. — Это было жестоко. Прости. Так… значит, о любви? — Угу… и у Исаака никогда не было девушки! — выпалила Мари, как будто это был грандиозный факт, изменяющий мир. — И это тебя заботит? — прищурился Бенджамин. — Я буду первой! Через десять лет… — смущённо пробормотала Мари и тут же потупила взгляд. Мортем сразу перестал подшучивать. Его голос стал мягким, отеческим: — Давай-ка повременим с такими решениями, солнце. За десять лет многое меняется. Представь: ему будет двадцать семь. Он станет взрослым дядькой, почти стариком! А ты будешь юна, свежа и прекрасна, словно весна. — Ой… двадцать семь — это же целая куча… А вдруг у него будет борода? — Мари наморщила нос. — А что хуже — щетина! — добавил Бенджамин с театральным ужасом. — Фу! Не пугайте меня… — Мари захихикала, спрятав лицо в подушке.       Поезд продолжал катиться вперёд. За окном стлалась синяя мгла, и казалось, будто весь этот разговор случается вне времени — в пространстве, где тепло, смешно, и где никто не обидит всерьез. Где у девочки с распутанными волосами целая жизнь впереди — и целая труппа за спиной.

***

      Вскоре после весёлого обмена репликами Мортем, с завидным терпением и ловкостью, заплёл Мари две тугие, аккуратные косы. Она оглядела себя в маленькое зеркальце, сияя от гордости, и, поблагодарив, почти ускакала в соседнее купе, где её явно ждали новые взрослые тайны и странные разговоры.       Помещение снова наполнилось тишиной, но не пустотой — она была густая, насыщенная подспудным напряжением, будто воздух стал чуть теплее. Мортем и Бенджамин переглянулись. Взгляд у обоих был почти хищный — такой, какой бывает у людей, слишком долго скрывавших желание, чтобы теперь прикасаться к нему неосторожно. Но они тут же стушевались, как мальчишки. — Рихард, дьявол… — прошипел Бенджамин, отворачиваясь. — Не смотри на меня так. Я же на тебя наброшусь. — Будет странно, если мы запрем дверь, так? — без особого энтузиазма пошутил Мортем. — Однозначно. Слишком странно. И совершенно недвусмысленно, — согласился Бенджамин, уже пересаживаясь на его полку.       Он разулся, закинул ноги, устроился боком — так, чтобы его голова и плечи удобно легли на колени Мортема. Тот сначала застыл, будто не верил себе, а потом медленно, с осторожной нежностью, стал гладить Бена по волосам. Движения были почти кошачьи — и Бенджамин едва не замурлыкал в ответ.       Некоторое время они молчали. Мягкое покачивание поезда, ритмичный стук колёс, убаюкивающий свет лампы — всё было слишком правильным, слишком спокойным, чтобы что-то говорить. Но слова всё равно пришли. — Слушай, Бен... — начал Мортем, тихо, но чётко. — А ты ведь не Бен, да? Тело Бенджамина чуть напряглось. — Чт… что? Мортем смотрел на него пристально, почти сурово, но голос его не был холодным: — Так же, как и я — не Мортем. — М... оу, — Бенджамин сглотнул, — ты действительно хочешь говорить об этом прямо сейчас, да? — Нет, — покачал головой Мортем. — Я не тороплю тебя. Поговорим, когда ты будешь готов. Просто знай… я догадывался. Давно. Обо всём. — О чём? — Это ты расскажешь мне, когда будешь готов, — повторил Мортем. И добавил, чуть тише: — Я не боюсь услышать правду. — Лады… — Бен вздохнул.       Молчание повисло между ними— не неловкое, а наполненное чем-то глубоким и крепким, почти как обет. — И… шрамы у тебя на спине, — сказал Мортем, чуть погодя. — Уж больно похожи на следы от осколков... чего-то. — Мг, — коротко ответил Бен. — Окей. Я понял. Я расскажу. Потом. — Хорошо, малыш, — Мортем слегка улыбнулся. — Просто запомни: ничто не заставит меня разлюбить тебя. Или разочароваться. Ничто. Побудь немного с этой мыслью. А дальше — сколько времени тебе нужно, столько и возьми.       Они улеглись вместе на одной узкой койке, и хоть места было катастрофически мало, тела их, будто созданные друг для друга, улеглись естественно, без суеты. Плечо к плечу, колени в колени. Они переплелись — неловко, но крепко.       Во втором купе царило оживление. Ребята наконец достали свёртки с едой, начались хрустящие шуршания упаковок. Сепальт сбегал к проводнице, нагловато потребовал лапшу быстрого приготовления — «входит в стоимость билета, между прочим!» — и ухитрился выпросить ещё сухпаёк, на всякий случай. Шейн спорил с Исааком о том, сочетается ли вкус черного чая с вишневым соком, Эмма перекатывала чайную кружку между ладонями.       Их заливистый смех то и дело пробегался по коридору, ударяясь в стенки вагона, смешиваясь с гулом колёс.

      А в первом купе было тихо.       Напряжённо.

      Бенджамин шепнул, почти не шевеля губами: — Рихард. Спишь? — Нет. У тебя встал, — мягко, но с усмешкой ответил Мортем. Он ощущал это всей внутренней поверхностью бедра, лежащей поверх тела Бенджамина. — Ты поэтому не спишь? — Не совсем… — Почему?..       Вербального ответа не последовало. Вместо него — поступательное движение. Мортем чуть сдвинулся тазом вперёд, ближе — так, что теперь его собственный эрегированный член уперся в бедро Бена. Тот выдохнул со смесью растерянности, возбуждения и смеха. — Бля… жесть, — прошептал он, не зная, как ещё прокомментировать. — Согласен, — отозвался Мортем, — это одна из причин, почему мы поедем в отпуск. Вдвоём. — Ага… вот к чему были разговоры про медовый месяц… — Блин. Не только к этому, — в голосе Мортема мелькнула укоризненная нотка, но очень мягкая. — Ты зачем всё опошляешь? — Прости… просто… эм… я... Мортем чуть наклонился, губами коснулся его виска — мимолётно, но ощутимо. — Да. Я понял. Прекрасно тебя понял.       Они снова замерли. Телесная близость не требовала срочного действия. Она была фактом. Утверждённой, признанной истиной между ними.

***

      Около шести утра. Сквозь пыльное стекло вагона пробивался первый свет — бледный, холодный, предвещавший зарю. В купе царила полусонная тишина. Мари, Эмма и Исаак спали, укрытые одеялами и обложенные котами — как теплыми живыми грелками.       А в тамбуре Шейн и Сепальт курили, молча глядя в распахнутое окно. Поезд плавно раскачивался на поворотах, в лицо бил свежий утренний ветер. От дыма щипало глаза. Они иногда бросали друг на друга взгляды — короткие, искрометные. Между ними держалась тонкая, терпкая тайна. Не та, что режет душу и требует разглашения, а та, что приятно покалывает под рёбрами, как глоток крепкого алкоголя — втихую, на двоих.       Хоть Мортем и знал, что между ними что-то произошло, — вряд ли он догадывался, что именно и как это ощущается. Да и они сами не знали. Просто… было хорошо. — Пейл, — негромко сказал Шейн. — М? — Ты красивый. Сепальт резко втянул воздух, едва не подавившись дымом. — Чего?! — Я серьёзно. Просто решил тебя уведомить, — в голосе Шейна не было шутки. — Тебе идёт пирсинг. Правда.       Сепальт моргнул, помолчал, а потом кивнул, будто это официальное признание требовало подтверждения. — Ого. С… спасибо. А ты тоже… Я, ну… Мне нравится твоя внешность. Ты один из немногих, кому идёт бритая голова. У тебя, типа… охуительное строение черепа.       Шейн тихо усмехнулся — короткий сдавленный смешок, скорее дыхание, чем звук. Он отвернулся к окну, но по лёгкой дрожи плеча можно было догадаться: он улыбается. — Спасибо. Круто, что ты это заметил.       Немного помолчали. Поезд проносится мимо редких деревень, рельсы скрипят в утреннем безмолвии. — Знаешь, — сказал Сепальт, — так прикольно было… целоваться с тобой. Я про штангу в языке. — О, — с усмешкой отозвался Шейн, — а без штанги было бы не прикольно? — Чёрт, поцелуй с тобой вообще другими словами должен описываться. Тут простое «прикольно» не подойдёт. — М-м… А что подойдёт? — голос Шейна стал чуть ниже. Игривее. — Ты сейчас специально меня смущаешь? — Ну… отчасти. Но мне и правда интересно. Сепальт сглотнул. — Тогда… прекрасно. Чувственно. Страстно.       Он чуть не добавил "и я хотел бы повторить". Почти сказал это вслух. Но остановился — в последний миг. Только вот Шейн и это услышал. В молчании.       Позже, когда Шейн вернулся в купе, его встретила тихая картина: Мортем и Бенджамин спали, тесно прижавшись друг к другу на одной койке.       «Да… у кого-то завтра всё тело будет болеть», — с ленивой нежностью подумал Шейн и улёгся к себе. Смотрел в потолок, слушал постукивание колёс.       Мысли не давали заснуть. Он размышлял о том, что будет, если Сепальт захочет повторить поцелуй. Шейн бы не отказался. Но… что это будет значить для самого Пейла? Как он это переживёт? Захочет ли он большего? Нужно ли это им?       Он ворочался, вздыхал, потом всё-таки уснул. Но даже во сне всё чувствовал этот терпкий вкус недосказанности.