Красота и сила

Все что кажется нам важным Тоже кончится однажды

***

      Возможность сбежать была иллюзорной, но Хёнджин бежал. Не в прямом смысле — шёл он медленно, дымил тонкой сигаретой в ночное, усыпанное звёздами, небо и искал, на что отвлечь свой надоедливый, жужжащий мозг, что без остановки терзался сам и не давал жизни своему хозяину. Наушники громко хрипели о том, что всё важное тоже кончится однажды, так, что не слышно было даже проезжающих машин.       Хёнджин не боялся ни их, ни случайных прохожих, ни даже пьяных мужчин, что могли бы… Напасть на него с вполне определёнными намерениями. Было уже не раз, плавали и выплавали. Никакая внешняя угроза больше не имела смысла, когда рвалось и рушилось всё внутри себя, в собственной семье.       Отец, некогда бывший красивым, плотно сложенным невысоким мужчиной, с добрым тёплым взглядом карих глаз и самыми сильными и умными в мире руками, сейчас лежал за две улицы отсюда на больничный койке. Лицо его нехорошо отекло, ноги пестрили синяками уколов, а волосы окончательно поседели и по большей части выпали. Голос отца, всегда такой тихий, но твёрдый, мягкий, наполненный любовью, сделался вдруг хрупким и хриплым. Отец сдавался под напором болезни, что жрала его день за днём и путала врачам все карты, не давая нормально лечить. Шёл уже третий день, как температура его поднималась к опасной для жизни отметке — и это после лекарств-то. Хёнджин навещал его сегодня в обед, трещал о новой работе и друзьях, клялся, что они с отцом все пройдут и поправят, только бы отец держался. Но он точно не горел желанием держаться. Старался, но совершенно очевидно устал. И Хёнджин его не винил.       Больница была больше похожа на площадку хоррор фильма, а в отделении хирургии пахло хлоркой, потом и отчаяньем. Как можно было сохранять позитивный настрой в этом адском месте, Хёнджин и сам не понимал. Икона, висящая над скрипучей старой дверью, казалась ему не светилом надежды, а горькой усмешкой. Хёнджин не верил ни в Бога, ни в дьявола, ни в карты Таро, но сегодня он к иконе подошёл, чтобы попросить её сохранить жизнь самому дорогому человеку в его жизни. Его защите, опоре, тому у которого он всегда находил помощь и утешение. Не верил, но просил, сдерживая слёзы. Плакать было нельзя — отец бы расстроился и сам.       Папа остался дома, за двумя поворотами отсюда — он крепко спал, накинув водки у соседей. В бытность молодым папа Хёнджина был сильным, громким и стойким омегой и растил его Хенджина таким же: не давал спуску в учёбе, требовал дома идеальной чистоты и подчинения. Хёнджин давно уже не узнавал в этом человеке своего сильного папу и страшно злился за все те разы, когда тот несправедливо ругался и требовал, сделав Хёнджина тревожным и гипер контролирующим, под стать себе.       Хенджин не без сухого разочарования носил в своём паспорте стопку рецептов на антидепрессанты и противотревожные, пил их по расписанию, посещал психиатра и стоял перед любыми трудностями. Но злился. И на папу, что сам справляться давно перестал, и на себя, за то, что вовремя это не отследил и не помог, и на ебучих врачей, что бесконечно кололи отцовские ноги и ставили капельницы, а толку всё не было.       Хотелось пойти к психиатру и уточнить, на кого же злиться тут было правильно. Но тот лечил за три тысячи километров отсюда, где Хёнджин жил, давно сбежав из глубинки и старательно выдернув из себя и местный акцент, и привычки. Быть омегой из крупного города было нелегко, но словно бы решаемо: врачи слушали тебя и слышали, друзья кивали и поддерживали, на работе казалось, что делаешь хорошие дела. Но стоило вернуться сюда, в небольшое село среди пыльных степей, и вдруг оказывалось, что правда, безотказно работающая в крупном городе, не работала здесь. Никто не воспринимал всерьёз ни его диагноз, ни психиатров и наркологов, к которым папу хотелось насильно затащить, ни даже возможность увезти отца лечиться в клинику получше.       Хёнджин снова чувствовал себя абсолютно бессильным ребёнком: его мнение, как и раньше, никто не учитывал, а над его словами колко посмеивались, напридумываешь, мол. В то же время на его плечи словно свалили все проблемы этой семьи: и алкоголизм папы, который тот не признавал и абсолютно нелепо пытался прятать, и страшную, сжигающую отца болезнь, и собственный траблы с башкой, что никак не приходили даже в равновесие, за каждый подъём опуская хенджиново состояние ещё глубже в депрессию. Отец смотрел на него с грустью и тоской, стараясь бодриться в душной палате, папа поглядывал со страхом и затаённым ожиданием пиздеца.       Умный вечный отличник Хёнджин знал, как решить все эти беды, но только в теории. В жизни же перед «настоящими взрослыми» тушевался, на их смешки молча сжимал челюсти и щурил глаза, смотрел волком на уставших медсестёр, не поясняющих, зачем отцу опять антибиотики и где уже настоящие лекарства. На все требования ответить за действия, люди его посылали нахуй и вовсе не в переносном смысле. Даже папа, стоило намекнуть, что пить пятый день подряд нездорово, вмиг разъерепенился, пошёл красными пятнами и выдал: «Башку мне тут не еби, нахуй иди, нормально всё». Как парировать такой уверенной доказательной базе, Хёнджин не нашёлся.       А теперь вот шёл сквозь майскую ночь по улицам, знакомым с детства. С детства же он знал, что он прямо сейчас одинаково может отхватить пиздюлей за мобилу и модный шмот, или быть изнасилованным просто потому, что является омегой, и идёт один по пустынной улице ночью выходного. Ещё в студенческой юности переживший две попытки изнасилования, и тогда же научившийся громко и уверенно, понижая голос, на все предъявы за шмот отвечать «А тебя это ебать не должно», он теперь всех этих возможных бед не боялся. Шёл да шёл, вслушиваясь в раскатистый бит, наслаждаясь запахом сирени, расцветшей по всем уголкам села.       Он знал, что прогулкой ночью ему от своей жизни не сбежать, что вернуться и решать все эти проблемы когда-то, но придётся. Но всё равно свалил, в надежде найти отвлечение для себя хотя бы на пару часов. Чтобы поглазеть на жизнь другую, которой и сам когда-то жил: на подростков-школьников, пьющих дешёвое пиво и поющих под гитару в парке, на студентов, катающихся в центре села на отцовских тачках и клеящих нескладных омег. Ему хотелось, чтобы это наблюдение за жизнью, годами неизменной в провинциальном местечке, отвлекло его. Заставило вспомнить, как он и сам был юн и нескладен и мечтал, чтобы его склеил студент на отцовской Ладе.       Хёнджин двигался по тротуарам и обочинам узких дорог, но словно плутал в своих мыслях, в попытке найти нужную и потянуть. Чтобы она спасительной соломинкой вытащила за собой и правильные решения, и порядок в мыслях, и решение всех-всех проблем. Может, не сразу и не насовсем, но вот уж хоть на сколько-нибудь. Зафиксироваться, выдохнуть, решить вопросы бытовые, потерявшие под ужасом этих дней свою важность: найти работу, отскакав по собеседованиям, снять новую уютную квартирку в городе за три тысячи километров отсюда, начать снова разговаривать с людьми и слышать их. А потом можно и снова в бой, только бы перерыв получить.       Он знал, и оттого было стократ хуже, что может прямо вот сейчас вернуться в родительский дом, покидать свои пожитки в сумку и утренним рейсом улететь обратно, к мелким проблемам, закрыв глаза на творившийся тут ужас. Как и все прочие, как его собственный брат-альфа, заняться своей жизнью, и сделать вид, что всё само решится, все будут живы, здоровы и понемножку счастливы. Знание это невыносимо тянуло болью под сердцем, лёгкие сжимались в ужасе от предполагаемого уровня равнодушия к самым близким своим людям. И Хёнджин не разворачивался. Сбегал по покровом ночи, зная: отец спокойно спит под снотворным в больнице, а папа спит под поллитром водки. И никто не обнаружит его мига слабости, не увидит его разбитости. Знал, что к утру вернётся и сделает вид, будто никуда не уходил, снова станет лучшим сыном для отца, и слепым ребёнком для папы. И продолжит истязать свои мозги в поиске возможности эту роль сменить.       На подходе в парк его высокий силуэт обрисовал контуром свет фар паркующейся рядом тачки — не то Kia, не то Polo универсал, белый, притёртый одним боком и почти наверняка одолженный у отца. Хёнджин даже головы не повернул: он больше не юный глупый омежка, а от его нескладности и вовсе ничего не осталось. Он был красив, ухожен и строен до излишней худобы. Внешне даже уверен в себе, а его злого взгляда побаивались окружающие.       Выпрямив спину, он шёл прямо посреди аллеи и ни от чего не скрывался. Смотрел упорно вперёд, даже если окружающие пялились на него и открывали рот — их голоса перебивал синтетический звук наушников. Голос в собственной голове он перестал перебивать год назад, но альтернативы лучше Хёнджин пока не нашёл.       Вокруг на потрескавшихся скамейках кучковалась молодёжь: как и семь лет назад они пили пиво из пластика, смеялись, шутливо дрались и обнимались. Свет на аллее парка местами отсутствовал, и там, под тенью деревьев тоже угадывались силуэты: не то наркоманы, не то по-настоящему наглые парочки, вглядываться было противно. Впереди на широком перекрёстке дорожек ярко блестел начищенным боком мотоцикл, на который низкий и крепкий альфа подсаживал тощего костлявого омегу, тот хохотал, пытаясь изящно перекинуть ногу, но его короткая юбка постоянно приподнималась, и он пробовал сесть как-то иначе. Тогда альфа, одной рукой удерживая мотоцикл, прижал юбку к заднице омеги и провёл ей ниже, позволяя опустить на ладонь зад. Удивительная бесцеремонность позволила омеге не спалить нижнего белья, и он сиял, довольный помощью своего кавалера.       Хёнджин искал взглядом свободное местечко, продвигаясь дальше, а сам думал, как глупо было вернуться в своё прошлое. Это место изменилось совсем незначительно: добавилось плитки на дорожках, молодые берёзки подросли, а ребята вокруг больше не носили скинни. Сам же Хёнджин ощущал себя человеком из совсем другого мира. Словно за прошедшие семь с хвостиком лет он постарел на всю двадцатку, нажрал говна за троих, а насмеялся — за десятерых. Целая жизнь отделяла от его собственных ночей в этом парке, но возможно, так казалось из-за насыщенности молодых лет. А возможно, из-за того дерьма, что ушатом лилось на него уже целый год, и конца он не видел.       Присесть удалось только на бортик неработающего фонтана на главной дорожке, освещённой яркими фонарями. Народ теснился и тут: группка омег болтала правее него, а смешанная компания расположилась на ближней лавочке. В центре сидел совсем ещё юный альфа в очках, крепко сжимая гитарный гриф. Что-то такое Хёнджин и искал, а потому звук в наушниках убрал на ноль. Совсем музыку выключать не стал: для этого телефон нужно было достать, а любой взгляд на экран с уведомлениями теперь сопровождался паникой и страхом обнаружить там пропущенный из больницы.       Звук доходил словно через вату, но Хёнджина это устраивало. Он слышал, как ребята на скамейке откровенно ржут, и вразнобой орут «Эту сумку мне муж купил», а некоторые омеги даже пританцовывают, отставляя зелёные стеклянные бутылки прямо на землю. Стайка омежек справа от него тоже подпевала, но тише, а потом один из них тонким голосом взволнованно оповестил: «Он ответил», и все тут же воткнулись взглядами в экран его смартфона, напряжённо вчитываясь.       — Что значит, «пригоняй»? У него тачка, пусть сам и пригоняет!       — Не читай, не читай, нельзя ему отвечать сразу!       — Блиин, да просто попроси его покатать. Если один и с тем губастым не спит — приедет!       Омеги громко сыпали советами наперебой, пока главный герой любовной драмы недовольно поджал губы. Выглядел он симпатично, светлые волосы собраны в высокий хвост, макияж неброский, а сумочка — подделка на Chanel, но без логотипа, всё по уму. Хёнджин даже вытащил один наушник, чтобы среди громкого оповещения, кто и что там «за деньги да», не упустить продолжения этой истории. Смотрел чуть в сторону, уселся более расслабленно, кепку сдвинул, прикрывая глаза, и слушал.       Консенсус омежек решил спросить в ответ «когда подъедешь в центр», якобы ненавязчиво указать своё местоположение. Светловолосый мальчишка тапнул по экрану, отправляя сообщение, и тут же отложил телефон на бортик фонтана, прикрыв глаза руками. Он тихо пищал в сложенные руки, не то в восторге от собственной смелости, не то в смущении от такого наглого ответа. Хёнджин ставил, что всё сразу, омеги вокруг хихикали и подначивали: «Ян просто не понял подката, а сейчас вот как глаза разует, так сразу и примчит, и никакие губастые шлёндры ему нужны не будут».       Тут рядом послышался низкий смешок, и Хёнджин крупно вздрогнул всем телом в испуге — никаких темноволосых альф до этого момента рядом не сидело! Тот сразу же приподнял руки ладонями к Хёнджину и тихо заизвинялся.       — Простите, пугать не хотел, подслушивал молодняк, уж больно они смешные. Если вам некомфортно, то я подальше отодвинусь.       Хёнджин молча оценил пространство от себя левее: группка на скамейке перешла на КиШ, близился припев про бессонницу, что в час ночной меняет образ нелюдимой. Это будет громко, а лишать человека удовольствия честно подслушивать не хотелось. Кто знает, от чего он бежал? Выпивкой альфа не пах, в руках держал только новенький айфон. Хёнджин слабо помотал головой и также тихо ответил:       — Оставайтесь. Только не пугайте, пожалуйста. Я немного нервный. Эм-м работа.       Зачем Хёнджин врал, он и сам не понимал, но раз уж ляпнул про свою тревожку, надо было по-человечески выкрутиться, чтобы не сойти за поехавшего.       — И вас не нервирует подслушивание в общественном месте? — хитро сощурившись, уточнил альфа.       — А я не подслушиваю, в отличие от вас. Я провожу расследование «в поле». Я исследователь. — со смешком отбил Хёнджин, притопывая ногой под гитару. Ребята и впрямь добрались до припева: омеги подпрыгивали, танцевали и веселились, альфы пели во всё горло, юный музыкант бил по струнам с душой, наслаждался своей игрой. Омежки рядом тоже пританцовывали и стреляли взглядами в компанию напротив. Хёнджин и его собеседник оставались незамеченными, чуть выпавшими из этой реальности.       — Прошу прощения, надеюсь, я не раскрою вашей маскировки, — рассмеялся альфа и пытливым взглядом оценил Хёнджина. Тот и сам глянул вниз. Его чёрная брендовая толстовка и оригинальные яркие конверсы выдавали в нём приезжего, но только тем, кто в брендах шарил не в теории.       — Не похоже, что вы отсюда, — продолжил альфа, обводя рукой пространство, а затем растерянно вернул взгляд на Хёнджина — Эм-м-м?       — Хёнджин.       — Феликс. Очень приятно познакомиться, Хёнджин. — альфа руку тянуть не стал, но приветственно кивнул и заулыбался.       Хёнджин же склонил голову и в задумчивости рассматривал Феликса. Он выглядел крепким, но очень сухим: открытые бицепсы не столько большие, сколько натруженные, мышцы явно виднелись и красиво перекатывались, когда Феликс двигался. Икроножные сильно выделялись, видимые за границей длинных широких шорт. Шмотки Хёнджин тоже безошибочно опознал как оригинальные: альфа таскал давно уже не модный Stussi, LV и Джорданы от Nike.       — Рыбак — рыбака? — уточнил Хёнджин, но договаривать не стал.       — Ага, приехал на месяц, решить некоторые вопросы на малую родину. Я живу в Питере. Нотариус и бумажки довели меня до нервного тика, вот, расслабляюсь. А вы?       — А я пока не настолько стар, так что давай на ты? — уточнил Хёнджин, получил улыбку и кивок и продолжил. — Тоже в Питере живу. Сейчас навещаю родителей. Выбрался развеять скуку, не представляю, чем тут заниматься.       — У меня есть для тебя способ! — радостно сообщил альфа, а Хёнджин нахмурился. Вот дерьмо, неужели, всё-таки подкатывает? — Сон. Ложишься и часов двенадцать батонишься. Невероятно медитативно. А как полезно. — и Феликс негромко рассмеялся, буквально светясь счастьем.       Хёнджин захихикал в ответ, неосознанно вытягивая длинные ноги и откидываясь на руку. Омежки по правую руку снова громко расщебетались.       — «Скоро»! Отвечаю, он всё понял!       — Что ещё за ёбаное «Скоро». Хуже только «Посмотрим». Пиши, чтобы точно время указал!       — Да не читай ты так сразу!       Омега-центр-драмы вдруг застыл с раскрытыми глазами и выпалил:       — А если он со своими друзьями приедет? Вы же дождётесь со мной?       Двое омежек в ответ активно закивали, а самый недовольный весьма громко заворчал:       — Боже, опять эти аборигены на шохе, я дождусь, но в это корыто не полезу! Прошлого раза хватило!       — Да брось, классно покатались. У него хотя бы тачка своя, — оспорил центральный из группы и покосился на недовольного темноволосого парнишку. Намекал на его краша, видимо.       — Он оплачивает учёбу, откуда у него бабки на машину?! — ощетинился тот.       — И он всё равно не приглашает тебя на свидание, — уныло дополнил третий, самый невысокий из компании. Его карешка грустно покачнулась вместе с ним. — Если уж вас не приглашают, куда мне до Марка?       Двое споривших тут же переключились на своего друга, резко перейдя в режим утешения и поддержки.       — Да ты самый классный из нас!       — Точно-точно, просто Марка в детстве папка ронял!       — Ты брата его видел? У него на лице написано, что он две ступеньки эволюции пропустил!       — Он боксёр просто. Но что тупой, это точно. Да и красота вся в Марка ушла, не зря родители на второй разок постарались!       И омежки захихикали, кинувшись обсуждать брата неизвестного Марка. Феликс рядом захихикал тоже, а Хёнджин, стараясь сдержать улыбку, тихо выдал ему:       — Они такие поддерживающие. Прямо как я в семнадцать.       — О, а я предпочитал говорить «да похуй, братан». — со смехом признался Феликс.       — И это помогало? — с интересом уточнил Хёнджин. Может, мантра «да похуй» поможет и ему самому?       — Ни единого раза! — с гордостью отозвался Феликс и смущённо продолжил. — Теперь я стараюсь быть другом получше. С омегами только не получается. Словно мои слова только бесят их больше.       Хёнджин поджал губы и задумался: что помогало ему ощутить поддержку самому? Прямо сейчас — ничего. Его отец всё ещё на больничной койке, сгорает, и лучший его прогноз — года два. В тридцати процентах случаев. В остальных — до конца года. Слова близких давно перестали иметь смысл. «Всё будет хорошо» успокаивало, только когда всё могло стать хорошо. Теперь же всё могло стать терпимо и подарить ему ещё пару лет с любимым отцом, но он не представлял, как сможет при этом уехать обратно. Или всё могло стать отвратительно. Тогда он тут месяца на два-три. А потом, он клялся себе, никогда не вернётся. Ни в это село, ни в этот дом тем более. Лезть в отчаянную попытку вытащить алкоголика он отказывался. Дело безнадёжное, а собственная жизнь рискует укатиться к хуям собачьим, да и отношения с папой это не наладит. Тот пока только сильнее злился, если предложить лечение или отвлечение любым другим способом.       — Есть советы, как утешать и поддерживать омег? — тихо спросил Феликс, словно почувствовав настоящее состояние Хёнджина.       Пришлось насильно вытащить себя из болота мыслей, улыбнуться и картинно задуматься.       — Я думаю… Объятия? Сладкое и тёплый напиток всегда помогут, если не знаешь, что сказать. Ну и обосрать обидчика! Это всегда самое ценное, и альфы этого почему-то не выкупают.       — Что, не идти решать проблему, не говорить, как я всех их развалю и скажу, что омега — главный котик на этой вечеринке?       — Говори, конечно. А вот решать ничего не надо. Если помощь нужна, омега придёт уже с техзаданием. А если просто ноет — ну так обхай других вместе с ним. Он поныть пришёл, проблему он и сам решит. Вы, альфы, часто совершенно зря в нас не верите.       — Никаких гендерных предрассудков в мою смену! — отшутился Феликс, но на все советы Хёнджина он кивал. — Хочешь кофе? — совершенно внезапно добавил он.       Хёнджин даже опешил немного. Где этот альфа рассчитывал найти кофе ночью в их залупинске? Любопытство победило, и Хёнджин кивнул. Феликс чуть склонился, чтобы быть ближе, и прошептал:       — Только следи за развитием событий. Интересно, прикатит ли их паренёк на шестёрке. — чуть кивнул в сторону омежек он.       Хёнджин улыбнулся и горячо заверил, что не пропустит ни минуточки жаркой драмы.       Пока Феликс искал среди открытых забегаловок горячий кофе, Хёнджин два раза остановил себя от попытки достать смартфон и проверить уведомления: срочный звонок на второй раз бы пробился громким рингтоном, а остальное могло его и подождать.       Иллюзия недосягаемости словно отрезала от него все проблемы, и плевать, что главные из них спали в этом маленьком посёлке и решения простого не имели. Словно если Хёнджин недоступен для мессенджеров и звонков, он может на секунду перестать быть тем кто… Кто должен жить в этом тихом ужасе. Тем, кто смотрит в больнице в любимые глаза отца и видит гаснущую надежду. Кто смотрит на папу, и видит лишь страх и безысходность, которая толкает его к алкоголю каждый вечер.       Хёнджин давно ни с кем не встречался, никогда ещё не состоял в браке, а потому не мог точно представить, каково это — терять человека, с которым прошёл бок о бок больше тридцати лет. Терять прямо тут, на твоих глазах, свою опору, любимого, с которым вы построили огромный дом, вырастили двоих детей, пережили и голодные девяностые, девальвацию, приватизацию, безработицу и сытые нулевые, и страх перед лицом новой войны и мобилизации. Не ссорились, не расходились и оставались друг другу верны, принимая все изъяны. Никакие новые вмятины и страхи не могли вас разлучить десятки лет, вы стали друг другу дороже даже, чем родители, ушедшие давно. Хёнджин не мог понять этого до конца, стыдился своей злости на папу, а когда пытался осознать его беду — начинал плакать и сжимал рукой горло, в немой задушенной попытке убрать оттуда спазм, перекрывающий даже дыхание.       Осуждать папу было сложно, но сложнее было его не осуждать. Умение прощать всё ещё не пришло к нему в неполные тридцать, умение принимать и жить стало каким-то ледяным, неправильным: оно лишь схватывало морозом часть сердца и позволяло не думать. Но чувства оставались, стоило напомнить.       Толпа психологов, вероятно, ждала его в ближайшем будущем, когда горстка таблеток утром и вечером перестанут быть столь эффективны. А пока он невидящим взглядом резал компанию ребят, что внезапно затянули Сансару. Он совершенно неосознанно задвигал губами, тихо подпевая, чувствуя, как горячие слёзы наполняют глаза и проливаются за край, собираясь на остром абрисе подбородка. Отчего-то стало так тошно и больно, тело затрясло в треморе, голос хрипел и срывался, но он продолжал плакать и очень тихо подпевать. Омежки правее шептались, пока гитарист не дошёл до припева, тогда уж и они присоединились, кто молча наблюдая, кто напевая вместе со всеми.       Хёнджин снова сдвинул кепку ниже, чтобы никто не разглядел его слёз. Хотелось уйти, но не из этого парка, а словно из собственной шкуры, раствориться пылью и забыться сразу для всех, как и не было такого человека никогда в мире. Спуститься однажды в подземный переход и не выйти с другой стороны, перестать быть частью счастливых воспоминаний друзей, перестать быть причиной бед бывших или неприятелей, никогда больше не быть Хёнджином-отличником, примерным сыном, бойким омегой, уверенным профессионалом. Никогда не быть Хёнджином. Никогда не быть.

***

      Феликс вернулся, когда омеги рядом снова что-то радостно запищали, а неизвестная компания рядом уже перешла к последней части песни, повторяя припев вновь и вновь. Хёнджин натянул длинный рукав толстовки на ладонь и аккуратно стёр слёзы со щёк: выглядеть не ревевшим всё равно бы не вышло, но объяснять, почему он плакал под попсовую песню, сыгранную на дешёвенькой старой гитаре совсем не было желания. Феликс, к его чести, вопросов задавать не стал. Откинул крышечку большой чёрной термокружки, на глазах Хёнджина сделал уверенный глоток и протянул стакан ему. Хёнджин автоматически отпил тоже: внутри оказался сладкий кофе три в одном, очень тёплый, но не обжигающий. Ком в горле постепенно отступал, а сам он смущённо покосился на влажные салфетки в руке Феликса. Н-да, кажется, раскис, раз не подумал о гигиене и безопасности.       Феликс же абсолютно невозмутимо спрятал салфетки в карман и уселся рядом, только ближе.       — Я могу тебя обнять? — тихо спросил он, не сделав ни движения лишнего в сторону Хёнджина.       — Было бы славно. — хрипло выдавил он и ткнулся носом куда-то в ключицу альфе. Пахло от него тёплым амбровым парфюмом, что-то мужское, но сладковатое, совершенно не маскулинное. Кепка нелепо сдвинулась, Феликс её подхватил и убрал в сторону, осторожно обнимая и слабо прижимая голову Хёнджина ближе. Ребята вслед за гитаристом затянули Романс, альфа рядом аккуратно уложил подбородок на его макушку, мимо проплыла какая-то пьяная компания, спорившая, кто в этом году поедет на International, Хёнджин пустым взглядом сверлил каменную кладку фонтана и игнорировал боль в шее.       Он бы так и прятался в чужих объятиях, но омеги где-то за плечом снова зашушукались.       — Он написал, что уже едет! Боже, Лекс, дай зеркало. Я нормально выгляжу? Хвост не растрепался? — взволнованно щебетал блондин, пока тот самый невысокий Лекс ковырялся в шопере.       — Ты выглядишь, как его мечта! Пусть только попробует носом повертеть, — тут же заубеждал его омега, с которым они раньше спорили.       — Хвост в норме, поправь блеск, — честнее отозвался другой. Мальчишка поправлял брюки и сильнее подкатывал футболку под топ, открывая тонкую талию.       Хёнджин тихо рассмеялся от этих копошений прямо в футболку, а затем выпрямился.       — Спасибо. Феликс, мне сложно это объяснить, я просто…       — Хей, всё в порядке, ладно? Если тебе нужно плечо, чтобы поплакать или спрятать нос, я тут. Я не буду спрашивать, Хёнджин. Скажешь, если захочешь. Главное правило я выучил: тёплый напиток, объятия и обосрать всех вместе с тобой.       Хёнджин вымученно улыбнулся. Кого поносить на всех хуях в его ситуации, он не представлял, но за понимание Феликсу был благодарен. Слёзы высохли, стянув кожу, волосы растрепались из-за упавшей кепки, тело всё ещё мелко тряслось в треморе, но стало капельку теплее.       — Теперь твой омега будет счастлив и утешен, как следует. Я классный учитель, правда? — поправив голос, с наигранной гордостью спросил Хёнджин.       — Ты очень классный учитель, но утешен будет мой хороший друг. Пары у меня нет, а этот засранец то орёт на меня, потому что у него цикл, то ревёт на моём диване и расхищает холодильник, потому что его начальник опять козоёб.       Хёнджин рассмеялся, забирая кепку из рук Феликса. Вместо того чтобы надеть её, он уселся удобнее, подогнув ногу, повесил кепку на коленку и принялся руками прочёсывать локоны, в попытке привести их в божеский вид.       — Почему ты не сплавишь его ныть и расхищать холодильник к его альфе?       — Потому что он слишком карьерист, чтобы заиметь себе альфу. Отношения его пока интересуют меньше, чем мой запас хорошего кофе и пирожных. — со знанием дела ответил Феликс, часть явно цитируя, так как его голос внезапно повысился на пару октав в начале фразы, словно он неосознанно дурашливо передразнивал друга.       — О, так ты во френдзоне?       — Боже, нет. Нет-нет-нет, я уже приглядел ему партию среди своих коллег. Мне всегда нравились другие омеги.       — Какие же? — не без личного интереса уточнил Хёнджин. Феликс был симпатичным, не излишне маскулинным, внимательным и корректным. А еще, очевидно, владел тачкой, в которой хранил кофе в термокружке. Выглядело, как реальный план отвлечься на одну ночь, чтобы смыться с рассветом навсегда. Найти его Феликс вряд ли бы смог: фамилии своей он не назвал, адреса тоже, только указал крупный город, в котором его не разыскать даже по редкому имени: он там регистрации или собственной квартиры не имел. Раньше такие одноразовые любовники здорово отвлекали. Хотя раньше и проблемы были куда прозаичнее: невзаимная любовь или одиночество.       Феликс показательно задумался, лукаво стреляя взглядом в Хёнджина.       — Стройные, с красивыми глазами и плачущие в парках — абсолютно мой типаж. А если ещё и конверсы оригинальные носят, то вообще, гуляй рванина! — рассмеялся Феликс, и Хёнджин задорно подхватил.       Очевидно, план сбежать от своих мыслей становился всё более реальным. Теперь они вдвоём с Феликсом подпевали незнакомой компании и потягивали кофе из термокружки по очереди. Говорить не хотелось, а уходить было рано: интересовало, чем закончится любовная драма молодого омеги.       Закончилось всё так же неожиданно, как и началось: три высоких альфы подкрались к друзьям омегам. Тот самый Ян щекотал светловолосого омегу и смеялся вместе с ним, двое других парней спокойно знакомились с компанией. Всё взаимодействие выглядело бы даже дружеским, если бы новая компания незаметно не отодвинулась от смущающихся и тихо болтающих влюблённых. А Хёнджин ясно видел, что альфа также светло и ярко влюблён. Так как бывало с ним самим только в юности: безбашенно, неосознанно, так что хотелось вечно улыбаться по-дурацки и смешить своего краша, так что весна вдруг расцветала в берёзовом парке цветами сирени и сладко пахнущими, почти душащими лилиями.       Понаблюдав за идиллией, Хёнджин вернул свой взгляд к Феликсу, допивая уже порядком остывший кофе. Тот поглядывал на юную влюблённость с каким-то трогательным выражением в глазах, с лёгким смущением и стойкой тактичностью, что не давала взгляду задержаться дольше положенного случайному прохожему. Хёнджин отставил в сторону пустую кружку, аккуратно пристроил ладонь на феликсовом плече и опёрся на неё подбородком, когда альфа снова обводил взглядом окружающих. Остановить своё движение он то ли не успел, то ли не хотел, но столкнулись они нос к носу. Хёнджин шире распахнул глаза, разглядывая крапинки в тёмных глазах и мягко затушёванные веснушки на щеках. Феликс явно боролся с собой: взгляд от глаз Хёнджина то и дело падал ниже, альфа тихо выдыхал и с усилием возвращал его обратно.       Хёнджин пакостливо улыбнулся, в душе тихонько ликуя, и сам потянулся вперёд, мягко касаясь чужих губ. Он даже не целовал: лёг на губы томной вуалью и прикрыл глаза, ожидая действий. Феликс поддался быстро, но со всей осторожностью, двигался медленно, мягко скользил и прихватывал нижнюю, не напирая, не пуская в ход зубы. В момент, когда Хёнджин осознал, насколько его губы сухие от недавних слёз, да и солёные наверняка, Феликс осторожно прошёлся языком от уголка к уголку, выпрашивая путь дальше, и он бездумно поддался, слегка приоткрывая рот, смыкая веки также неосознанно. Поцелуй получился томным, неторопливым, с солёным привкусом слёз и кофейным ароматом. Кепка шлёпнулась на землю, когда Феликс потянул его за талию ближе, но только для нежных объятий, поцелуй не стал ни быстрее, ни глубже. Томительное исследование, осторожное знакомство, тепло чужих ладоней на талии и никакого давления. Звук приглушился, тактильные ощущения остались только там, где его касался Феликс, а голова приятно опустела.       Оторваться пришлось, когда со стороны послышались аплодисменты и хихиканье: омежки уставились на них, даже тот светловолосый счастливо улыбался. Хёнджин застыл в полуобороте с нелепо приоткрытым ртом, в попытке понять, что стало причиной такой реакции. Видимо, выражение его лица было говорящим, потому что тот омега-спрощик громко их оповестил:       — Мы за вас болели с самого начала! Не упусти его, такой красавчик! — и подмигнул, только не Хёнджину, а человеку за его спиной.       — Напиши своему. А ты Марку. Молодость у вас одна! — со смехом отозвался Феликс, разворачивая лицо Хёнджина, чтобы осторожно поцеловать в щеку. Тоже медленно, заземляя, возвращая в реальность.       Надо же было попасться на собственную удочку! Хёнджин и сам засмеялся и закивал, хоть и не видел омег.       Феликс неуверенно продолжил уже гораздо тише, одному только ему:       — Я могу отвезти тебя домой, если ты нашёл успокоение. Не хочу, чтобы ты снова плакал.       — А хороший кофе в твоём доме найдётся? — кокетливо спросил Хёнджин.       Феликс в ответ лишь усмехнулся, взял его за руку и потянул следом за собой. Водил альфа так же, как и целовался: вдумчиво, не слишком быстро и аккуратно. Всё выдавало опыт вождения в большом городе. Машина остановилась на подъездной дорожке у кирпичного домика с ухоженным садом: здесь кто-то жил постоянно, укрывал высоченные кусты красных роз на зиму и заботливо их поливал летом, освежал краску на заборе и косил сорняки. Не успел Хёнджин передумать, чтобы не знакомиться с родными альфы, как тот открыл перед ним дверцу авто и протянул руку.       — Здесь жил мой папа. Больше… Не живёт. Я один тут и пока не решил, что делать с домом. Но если ты передумал, я отвезу тебя домой!       — Нет, всё в порядке. Розы очень красивые. Твой папа был… прекрасным в садоводстве. — осторожно предположил Хёнджин, вдруг снова ощущая тремор и ком в горле.       У вселенной точно было чувство юмора, и юмор её был чёрным: даже сбегая из дома, Хёнджин умудрился встретить человека, пережившего потерю родителя, судя по всему, не так давно. Феликс лишь нейтрально покивал и провёл его в дом. Вокруг было чисто и уютно, в прихожей ещё висело кремовое коротенькое весеннее пальто, принадлежащее точно омеге, две связки ключей наблюдались на комоде, а три пары обуви на стойке Феликсу не принадлежали. Дом выглядел так, будто хозяин его покинул пару часов назад, и хозяином этим не был альфа рядом. Зеленью пестрели подоконники и столы, всюду расставленные фикусы, бегонии и галатеи смягчали старенький ремонт, делая дом живее.       На кухне и вправду нашёлся дорогущий кофе и модная, блестящая боками кофемашина. Она сюда попала из другого мира, из квартир, что Хёнджину были привычнее, в его постоянном городе, из жилищ его ровесников и снобов. Пока Феликс отмерял нужное количество молотого кофе в фильтр, Хёнджин расслабился, осмотрелся и решил не тянуть кота ни за какие причинные места. Кофе ему всё равно не следовало пить, раз уж тревожный тремор не проходил с тех пор, как он сюда прилетел.       — Феликс, мы можем просто… Обняться? Не нужно кофе, меня и так потряхивает. Сделай только себе.       — Обняться? Да, конечно. Где бы? А-ээээ. — Феликс вдруг засуетился и явно завис, не зная, как спросить.       — Твоя кровать? Ненавижу секс на диване. — Хёнджин постарался казаться тем, кем был всегда — уверенным в себе омегой, не знающим стеснения.       Отчасти это было правдой, никакие разговоры о сексе и даже его девиациях не заставили бы его смущаться. Другое дело чувства — о них он предпочитал молчать, иначе рисковал развалиться кусками и больше себя никогда не собрать. Подвести всех, кто рассчитывал на его помощь и поддержку, подвести отца, который и так потерял веру в выздоровление, и даже ослабшего папу, что прятался от реальности куда разрушительнее, чем он сам, но и куда эффективнее.       Феликс громко выдохнул, освободил руки и повёл его за собой, мягко переплетая их пальцы.       — Я могу просто тебя обнять. Плачь, спи, говори или молчи. Я… Мне кажется, я просто хочу дать тебе ту поддержку, которой не было у меня самого. Хочу, чтобы это немного облегчило твою боль, что бы не было её причиной.       — Я не хочу плакать, Феликс. Можно я просто забуду обо всём мире на немного? — вот тут голос Хёнджина дал петуха, он говорил не о самих чувствах, но даже такая формулировка делала его уязвимым, приоткрывала что-то внутри, позволяя скользнуть глазами и обнаружить степень собственного разрушения.       Альфа и тут повёл себя по-джентльменски, тапнул по настольной лампе, развернул её плафон в сторону стены и усадил Хёнджина на пустующий стол. В углу комнаты он заметил наполовину выпотрошенную спортивную сумку и лежащий рядом ноутбук. Феликс привёл его в свою комнату. Странно, что тут наблюдалась двуспальная широкая кровать, но ещё страннее, что при этом Хёнджин оказался задницей на жёстком столе.       — Позволь мне посмотреть на тебя. Я помню про кровать и комфорт, — прошептал Феликс ему в губы, а затем поцеловал.       Теперь поцелуй имел цель вполне ясную, он горел на губах страстью и отзывался внизу живота приходящим жаром. Феликс исследовал его рот, напирал сильнее, зафиксировал голову ладонью и вклинился меж бёдер, заставляя прогнуться и поддерживая под спину рукой. Хёнджин автоматически опёрся на собственную руку позади, а второй потянул Феликса за ворот футболки ещё ближе. Они сплетались языками, по очереди позволяя друг другу дразниться, плавно скользили внутри, чтобы в следующий момент прикусить партнёра за губы или совершенно пошло засосать язык в собственный рот. Когда Феликс впервые провернул этот фокус, Хёнджин от неожиданности позволил это безо всякой мысли, больше сосредоточившись на том, чтобы найти край футболки альфы и прикоснуться к тёплой коже. Но когда Феликс сжал его за шею и стал посасывать язык, Хёнджин сбился, забыл, как дышать и тихо застонал — ощущения были крышесносные. Он расслабился, упал на локоть, увлекая за собой Феликса, и спустился по столу ниже.       Тот тут же мягко надавил коленом на пах и обеими руками подлез сразу под футболку, настойчиво потянув ткань вверх. Он продолжал подставлять колено, пока Хёнджин потирался об него, облизывая губы и неловко пытаясь вылезти из шмоток.       — Ты неебически пахнешь, я чуть не словил стояк, пока обнимал тебя в парке, — горячо зашептал ему на ухо Феликс, когда толстовка была отброшена вместе с футболкой. Руки его двинулись от талии чуть выше, большие пальцы ласкали под самыми рёбрами, вынуждая прогибаться сильнее, наталкиваясь на колено и тихо всхлипывая.       — Боги, твоя талия. Ты прячешь такое сокровище, ты и есть сокровище, — продолжал он, спускаясь поцелуями по шее, обдавая её горячим влажным дыханием, легко прикусывая кожу. — Мне стоило найти тебя раньше и забрать себе.       Хёнджин на его слова реагировал охотливо, возбуждался всё сильнее, чувствуя, как смазка пропитывает бельё, и тихо стонал. Поцелуи-укусы спускались по груди, любопытные руки заскользили по спине, сжимая, оглаживая, присваивая себе до самого рассвета. Мир плыл маревом, жёг горячкой внизу живота и тянул сладкой болью по телу, натянутому подобно тетиве.       Жадные горячие ладони прошлись по животу и погладили член сквозь ткань. Феликс втянул его сосок в рот, обвёл языком, и напряжённый Хёнджин затрясся всем телом, а следом по всей комнате затрясся и его ломаный стон. Уложенный локтями на стол, он не мог действовать, но впитывал всю ласку и превращал её в стоны: пронзительные, дрожащие и громкие.       — Ф-ф-феликс, джинсы, — выдохнул он, держась за последнюю нить реальности, и попытался расстегнуть свою ширинку, но руку осторожно вернули на место.       — Т-ш-ш, ты только говоришь. Позволь мне сделать тебе хорошо, — голос Феликса давно упал и иногда срывался в хрип, но тот продолжал тихо и уверенно шептать, пока стягивал хенджиновы джинсы. — Позволь посмотреть, как ты рухнешь от наслаждения. Мне так нравится слушать тебя, — с хитрой ухмылкой закончил альфа.       Его горячий язык заскользил у самого колена и двинулся вверх. Одной рукой Феликс ласкал второе бедро, мягко отводя его в сторону, а другой дразнил чувствительный низ живота, касаясь самыми кончиками пальцев. Мышцы судорожно сжимались, Хёнджин не знал, от какого прикосновения уйти, а к какому податься ближе, жалостливо заскулил, и Феликс укусил кожу на внутренней стороне бедра, до боли её посасывая. Он вздрогнул и дёрнулся, чувствительность сводила с ума, выкрученная на максимум, но альфа лишь прижал его бёдра к столу рукой и принялся оставлять засос чуть выше.       Стон взвился громче, Хёнджин запрокинул голову, разводя ноги шире, открываясь и утопая в наслаждении. Когда горячий рот Феликса пометил всё правое бедро, тот переместился к левому, но Хёнджин вдруг высоко заскулил и попытался вытянуть руку, чтобы альфу остановить.       — Н-нет, Феликс, больше… — голос его сорвался, когда рука альфы прошлась совсем близко к члену, но нырнула ниже, и пальцы уже мягко оглаживали низ ягодиц. — М-мне, мне нужно… Больше.       Альфа слушался беспрекословно, подтянул его за бёдра ближе к краю, насадился ртом на стоящий член и обвёл головку языком. Обе руки мяли ягодицы, пока Феликс спускался по члену ниже, медленно, мокро и горячо.       Одна рука вдруг исчезла и послышался звук молнии, кажется, чей-то стояк больше не помещался даже в широких шортах. Впрочем, мысль эта мелькнула и растворилась, когда Феликс вернулся к головке и сжал её губами, толкаясь кончиком языка в уретру. Сосал он больше распаляя, чем подгоняя к оргазму, медленно и глубоко насаживался ртом, через раз сжимался горлом на головке, а потом быстро выпускал длину, оставляя в жарком рту только головку, играясь с ней.       Оторвался внезапно, вызывая сорванный скулёж разочарования от Хёнджина. Руки тут же нырнули и подхватили его спину, а сам Феликс поднялся и накинулся на его рот, притягивая ближе. Хёнджин закинул ногу на талию альфы в попытке найти трение, но вместо этого был поднят со стола. Он осоловело оторвался от поцелуя, облизал губы и обнаружил себя на руках у Феликса. Тот прижался губами к шее и зашептал в кожу.       — Теперь мне нужно больше. Я перенесу тебя на кровать.       Осознал себя Хёнджин только через десяток секунд, когда его мягко уложили на холодные простыни, требовательно раздвинули ноги и пытались подпихнуть подушку под поясницу. Он выгнулся сильнее, приподнимая бёдра.       — Блядство. Скажи мне, что это реальность. Я сожру тебя, — выругался Феликс, и пальцами погладил его напряжённые соски. Хёнджин зашипел, снова капризно дёрнул бёдрами и поторопил:       — Всё, что хочешь. Или я сам тебя трахну.       Он совершенно не ожидал, что Феликс не шутил и говорил абсолютно прямо. Это не было поддразниванием или горячим комплиментом, альфа резко опустился, снова прижал руку к животу, а второй оттянул ягодицу.       — Нет, нет, нет! — почти пришёл в себя Хёнджин, но Феликс только взглянул на него, а в следующую секунду влажный язык толкнулся в дырку.       Теперь его раскрывали двумя руками, смазка совершенно точно заливала подушку под ним, но альфа не реагировал. Дразнил, кончиком языка проходясь вокруг, а затем ввинчивался внутрь, вырывая стоны, вынуждая метаться по постели и просить, просить непонятно чего.       — П-пожалуйста! Блять… — собственный стон снова прервал попытку выпросить пощады или оргазма. — Феликс, твой член.       — Мммхм? — оторвался тот от его дырки. Взгляд его плыл, сам он выглядел покрасневшим и растрёпанным, тёмная чёлка упала на глаза, скулы в полутьме заострились, губы распухли, а подбородок блестел, угвазданный в смазке. Пальцы альфы толкнулись внутрь и огладили, проверяя растяжку. Хёнджин и безо всяких знал, когда он так тёк, проверять там было нечего.       — Ты н-нужен мне. Внутри.       Феликс наклонился и невинно поцеловал его живот, уже поднимаясь с кровати.       — Дай мне секунду.       Вернулся действительно быстро, спешно раскатал резинку по члену, но входить не спешил. Погладил его ноги, поднялся до тазобедренных остро выпирающих косточек, укусил одну из них и отстранился любуясь. Шмотки так и не снял, пришлось требовательно тянуть за краешек футболки.       Новый поцелуй стал глубоким, жарким взрывом желания, их члены тёрлись друг о друга, Хёнджин постанывал прямо в рот альфе, пока тот мял задницу, приподнимая повыше. Вошёл он медленно и неотрывно следя за его реакцией. Зрачки расширены, ладони крепко сжимают трясущиеся бёдра, а губа закушена.       Хёнджин протяжно выдохнул и прислушался к ощущениям. Не хотелось ничего, кроме трения внутри и объятий. Он кивнул и потянулся за поцелуем, на который Феликс тут же ответил, забирая инициативу себе. Член наполнял нутро в неспешном ритме, растягивая стенки, попадая по простате и заставляя сбиваться в поцелуе, забывать дышать. К оргазму он подлетал на третьей космической: разморённый и доведённый почти до пика возбуждения ласками, Хёнджин не сдерживался. Снова крупно задрожал, впился пальцами в кожу альфы и откинул голову назад, уже не в силах стонать. Сперма пролилась на живот, но Феликс не остановился.       Замедлился, сменил угол, чтобы точно с каждым толчком попадать по простате. Хёнджин вскрикнул, гиперстимуляцию он никогда не пробовал, ощущения были на точной грани между крайним наслаждением и болью.       — Мне остановиться? Ты можешь ещё раз, но если тебе больно…       — Нет, Боже, нет. — дыхание после оргазма не восстановилось, мокрые пряди лезли в глаза, а бёдра невольно чуть скользнули выше и насадились снова. — Я хочу ещё.       — А я хочу твои невероятные ноги на своих плечах, — посмеиваясь, парировал альфа, зачёсывая пряди с его лба назад. Он чуть наклонился и ловко закинул обе ноги Хёнджина выше. — Вот так, кроха. Ты такой роскошный, когда затраханный.       Феликс продолжил двигаться, сначала медленно выстраивал ритм, следя за распадающимся на части Хенджином, потом ускорился, стал двигаться резче и агрессивнее. Ощущения оглушали, всего враз стало слишком много и совершенно недостаточно. Напряжение в паху скручивалось и жгло калёным железом, спина выгибалась, он хрипел и подавался навстречу резким толчкам. Феликс согнул его почти пополам, застонал сам и покрывал поцелуями шею. Простыни промокли от смазки и пота, горячий воздух едва протискивался мелкими глотками в лёгкие, голова кружилась. Последнее, что запомнил Хёнджин, как крупно содрогнулся Феликс, кончая в презерватив, а сам он сжался, белый свет ослепил за закрытыми веками, и его сознание отключилось.

***

      Проснулся Хёнджин резко, будто крючком потянули из сна. Такое с ним часто случалось с тех пор, как началась депрессия, но сегодня хотя бы не было истощающих сознание кошмаров.       Он, чистый и укрытый тяжёлым пуховым одеялом, лежал в чужой постели на тёплых простынях. Феликс обнаружился рядом. Он сладко бесшумно спал на другой стороне кровати, подложив руку под подушку. Его красивое лицо расслабилось, тональник стёрся окончательно, и веснушки теперь были видны ярче. Пухлые ещё яркие губы были приоткрыты, а на спине перекатывались мышцы на каждом глубоком вдохе. Хёнджин залюбовался на пару секунд, но вернул взгляд к окну. На улице светало.       Пора было возвращаться.