Le cauchemar le plus aimé/Самый любимый кошмар

31 декабря 1825г. Предновогодняя суета не дает спокойно вздохнуть: все куда-то бегают, готовятся, веселятся. Залы уже украшены, елка давно наряжена, а повара начинают готовить блюда на праздничный стол. У всех присутствует новогоднее настроение: на лицах блистают радостные улыбки, дамы выбирают, в чем они пойдут на бал, мужчины упаковывают подарки и накрахмаливают воротники своих камзолов, вокруг царит идиллия, а сердца трепетно бьются в предвкушении празднества. Лишь сердце императора бьётся с какой-то необъяснимой тревогой. Люди ждут его, он–главное лицо этого бала и без него праздник не начнется, но этот факт Николая не сильно-то радовал. Все эти люди только давили на него, возлагая на своего царя огромные надежды. Они ожидали от него чего-то грандиозного, шумного, веселого, что развеет их тоску, хотя бы на ближайший месяц. Романов сам понимал свою участь, и поэтому за неделю уже начал репетировать речь, улыбку, тон разговора и тому подобное, чтобы все выглядело максимально правдоподобно, ведь на самом деле император не мог выдавить из себя и самой крохотной улыбки. У него просто не было на это сил. Дни, которые текли так долго и нудно, что сливались в один неразличимый серый поток, забирали у него больше всего энергии. Монотонность –главный страх Николая. Каждый день одно и то же. Все повторяется. В некоторых моментах всплывает мерзкое ощущение дежавю, которое заставляет морщиться. Но самое главное—пустота.. Она никуда не исчезает. Она наоборот все растет и растет внутри, словно какая-то опухоль, причем такая, которую нельзя вылечить обычными лекарствами. Императору становилось легче только тогда, когда рядом с ним был его «целитель». Рядом с ним он забывал что болен, что его ждет его государство, которым он так не хотел царствовать, и его внутренняя пустота на время растворялась в нежных взглядах, душевных разговорах и томных молчаниях. Бенкендорф видел, как в его присутствии Николай буквально расцветает, словно его любимые алые розы в царском саду, и от этого на душе становилось теплее. Осознание того, что ты точно так же важен человеку, который важен тебе—разве нет выше блаженства? Все эти многозначные взгляды, которыми он каждый раз одаривал своего императора, неуклюжие , якобы случайные, прикосновения—это все подогревало и разжигало страсти, которые так давно томились в их сердцах, не зная, куда деваться. Только вот, оба считали, что это лишь благосклонность одного к другому и что это «не более чем обычный взгляд» «не более чем случайное прикосновение».. Хоть император и был у нас человеком проницательным, когда он влюблялся (а влюбился он словно маленький мальчишка) он был абсолютно слеп, как новорожденный котенок, а про Александра Христофоровича вообще и говорить не надо: в делах государства он смышлен и одарен, а в делах любовных… ну как тут помягче выразиться.. не очень.. Поэтому обоих гложил вопрос и не утихала тревога по поводу взаимности своих чувств. Особенно сильно волновался император. Его неустойчивое моральное состояние сильно сказывалось не только на его физическом состоянии, но и на векторе его мыслей. Мужчина постоянно сомневался в себе. «А вдруг это просто иллюзия, созданная моим больным воображением?»--каждый раз задавал он себе вопрос, когда ловил себя на мысли, что граф мило ведет себя с ним. Мысли не давали спать. Самодержец итак путался в собственных чувствах до того, как начал осознавать, что Бенкендорф ему симпатичен не только как хороший подданый или верный друг, а сейчас этот «клубок» из терзаний, мыслей, сожалений, переживаний, непониманий только увеличился, запутывается еще больше. Император долго размышлял о своей "нездоровой" привязанности к своему подчиненному и эти размышления были ужасны. Обычно эти мысли захлестывали его в моменты одиночества, когда на него никто не смотрел. Тогда в голове воцарялся полнейший хаос. Думы бурлили в черепной коробке, словно масло в котле, из-за чего слегка поднималась температура, а на лбу выступали пару капелек пота. Дыхание сбивалось. Это все неправильно! У него императора есть жена, у графа в конце концов есть жена! Царь точно болен.. очень сильно. В моменты осознания своей "неправильности" и "порочности" Николай рвал на себе волосы, царапал, бил себя, оставляя чуть заметные ссадины на своих руках. Он не хотел быть таким. Он бежал. Он бежал от себя. Он не понимал, не хотел понимать и принимать. Это болезнь, ужасная болезнь. Он–император, он–публичное лицо, за которым идут люди, разве он может быть таким?.. После приступа паники, который продолжался по ощущениям несколько часов, а на деле длился всего лишь час император проваливался в сон, где его ждала все та же печальная картина: день восстания.. И так изо дня в день, словно белка в колесе, крутился император убегая от себя и своих навязчивых мыслях, находя спасение в источнике своих страданий, как бы иронично это не звучало… День празднества особо ничем не отличался от других—разве что было более шумно из-за образовавшейся суеты вокруг, от которой голова шла кругом. Перед началом бала император чувствовал необъяснимую тревогу, которой он не предал особого значения—он давно научился скрывать такие мелочи, поэтому был уверен, что никто ничего не заметит. *** Девять вечера. Гости начинают съезжаться. На бал были приглашены многие люди из высшего общества, поэтому народу было предостаточно. Картина, представленная перед глазами, была потрясающей: столичные дамы в пестрых, пышных и явно в своих лучших платьях порхали по зале, словно бабочки на весеннем лугу, джентльмены на них невольно засматривались, и ведь право, как на таких красавиц не обратить внимание, причем все разные—любуйся не хочу! Комнату наполняли шумные обсуждения, легкие смешки, цоканье каблуков и другие различного рода звуки, присущие таким мероприятиям. В воздухе витали приятные нотки аромата сосны и блюд, которые вот-вот должны были подать к столу. Николай находился в эпицентре всеобщего внимания. Окруженный толпой, он стоял под руку со своей женой, медленно потягивая шампанское из своего бокала и ведя беседы с людьми, которые его окружали. На лице императора красовалась давно отрепетированная и натянутая улыбка, которой он одаривал каждого, с кем повстречается. Разговоры текли непринуждённо, очень даже плавно. На удивление Романову было не настолько паршиво, как он себе представлял. Все же он еще не на столько болен.. Темы бесед и сами собеседники менялись довольно часто, что даже сам самодержец не мог понять, к какой момент на смену первому приходил новый человек со своими вопросами. Хоть некоторые беседы и вправду очень даже интересными, большую их часть Романов пропускал мимо ушей из-за назойливого желания отыскать среди всех этих незнакомых, или чуть знакомых, лиц родное и давно запавшее глубоко в душу. Бенкендорфа Николай пригласил лично во время одной из бесед. Александр не являлся поклонником такого рода мероприятий, но чин обязывал его присутствовать на них хотя бы раз в месяц, а тут приглашение от самого императора—отказаться от него было бы совершенным преступлением. Да и как граф мог отказать своему императору, причем в такой обыденной просьбе? На балу он занял свое любимое место в углу, где его особо никто не замечал—вот и славно, меньше придется общаться с этими напыщенными красавцами, которые строят из себя непойми что, лишь бы привлечь внимание общества. Такие личности очень сильно раздражали шефа жандармов. Терпеть он их не мог, так как являлся их полной противоположностью. Подпирая стену, Александр медленно отпивал шампанское из своего бокала и рассматривал всех в округе, иногда прислушиваясь к диалогам некоторых личностей, находящихся неподалеку. Глаза метались по всему залу, цепляясь за разных людей: у кого платье красиво сшито, иль наоборот, у кого форма лица вычурная, у кого прическа необычная—за этим всем было интересно наблюдать со стороны, особенно прекрасен тот факт, что к графу особо-то никто и не подходил, чтобы завести разговор—все прекрасно знали, что кроме раздраженного взгляда и пары сухих фраз больше они от него ничего не получат. Поэтому Бенкендорф наслаждался своей «неприкосновенностью» и с хитрой ухмылкой изучал каждого присутствующего. Иногда взгляд останавливался на Николае, которого заслоняли собой другие гости, обступившие его со всех сторон, что слегка раздражало Александра. Так много людей и все хотят с ним словом обмолвиться.. Да, это не удивительно, он же император как-никак, но почему-то именно факт того, что Романов уделяет так много своего времени этим лицемерным самовлюбленным глупцам, будил в графе чувство, схожее с гневом, но им не являющееся. Он.. ревнует? Бенкендорф поймал себя на такой мысли и тут же зарыл ее поглубже в чертоги разума, чтобы не мешалась. Он давно стал замечать, что подобного рода мысли стали слишком часто возникать в его голове, и это его очень сильно настораживало, ведь иногда эти мысли переходили всякую грань дозволенного, заставляя тут же встряхнуться и подумать: «Боже! Как мне такое вообще могло прийти в голову?!». Граф не вел счет времени, поэтому оно пролетело с невообразимой скоростью, при этом мужчина успел выпить несколько бокалов шампанского. От своих рассуждений его прервало легкое касание за плечо. Перед ним стоял Николай, который наконец-то смог выбраться из толпы желающих с ним поговорить и пришел к своему любимому собеседнику. --Александр Христофорович,--мило протянул он, уводя графа из его угла. На его лице улыбка засияла новыми красками, что означало, что он больше не притворяется, а взаправду раз видеть шефа жандармов--что ж вы как не родной-то? Стоите в стороне, вам разве не одиноко?—с некой долей сарказма спросил он. --Мне совсем не одиноко, Ваше Величество,--чуть приподняв уголки губ ответил граф,--все эти светские мероприятия не для меня..,--пока он это говорил, Николай уже успел вывести его в соседнюю комнату, где людей было значительно меньше. --И вам не скучно? Не скучно стоять одному и просто глазеть на всех этих людей?—с неким непониманием в голосе заметил Романов. Хоть ему тоже не доставляло особого удовольствия общение с этими людьми, но он считал, что лучше уж находиться в центре внимания, чем быть незаметным призраком на балу. --Нисколько, Ваше Величество,--ухмыльнувшись ответил жандарм.—Я нахожу это занятие гораздо увлекательнее, чем оно может показаться на первый взгляд. Порой услышишь на этих балах такое, что неделями из головы не вылетает, уж поверьте мне.—отпив из своего бокала ответил Александр, окидывая взглядом группу молодых людей, которые что-то бурно обсуждали,--Вот например они,--граф, незаметно для посторонних, указал рукой на компанию,--Разве вам не интересно узнать о чем они беседуют? Так еще и с таким пылом. --Я погляжу, что вы любитель слухов,--лукаво заметил император, чуть толкнув Бенкендорфа в бок локтем.—Никогда бы не подумал, что вы любитель подслушивать.. «Любитель слухов». Звучит обидно. Что-то на ровне со «Сплетником». От такого замечания выражение лица у графа резко изменилось. Он и сплетни—каков вздор! Как император вообще мог такое озвучить? --Я не «Любитель слухов», Ваше Императорское Величество,--с явной ноткой недовольства заявил граф,-- Я просто слежу за порядком даже вне работы—это мой долг. На это Николай лишь ехидно улыбнулся и, взяв Бенкендорфа под руку, зашагал в сторону своей персональной комнаты, где никого не было, ведь на то она и персональная. Дальше разговор шел как обычно. Мужчины мило беседовали, слегка забываясь, что находятся на балу, а не просто на какой-либо встрече, но это мало кого волновало. Как это бывает в хорошей компании темы менялись одна за другой и даже сами беседующие не понимали в какой момент они перескочили с той или иной темы на другую, так и граф с императором не поняли, как разговор затронул тему любви. --А вот вы верите в любовь с первого взгляда?—хитро улыбаясь спросил Николай делая очередной глоток алкоголя, от которого уже чуть помутнел рассудок. --Это почему же?—с удивлением спросил самодержец, сокращая расстояние между собой и собеседником на пару шагов. --Потому что такой любви нет. Симпатия—пожалуйста, но ведь она же не любовь, уж поверьте! --А вы кого-нибудь любили, иль может любите? М?—игриво вопросил Николай, слегка наклонив голову. Он рассчитывал получить отрицательный ответ или не получить его вообще, потому что считал, что Бенкендорф еще не готов обсуждать с ним такие «интимные» темы, но каково было удивление Романова, когда Александр продолжил разговор, не уходя от темы. --Могу сказать вам по секрету, что любил и люблю,--это было сказано под действием алкоголя который слегка развязал графу язык и мысли, ведь даже такой суровый и тактичный человек, как граф, может дать слабину и ненароком проболтаться, на то он и человек-- поэтому поверьте—любви с первого взгляда не существовало и не будет существовать! Любовь это слишком глубокое и таинственное чувство, чтобы оно зарождалось так легко… Романов слегка напрягся. Как любил? Как любит? Нет.. он явно что-то перепутал.. --Любите?..—робко переспросил император, понижая тембр голоса. --Да, а вас это удивило? --Буду с вами честен—удивило.. А могу ли я спросить, в кого?—Царь знал, что этот вопрос никогда не задается, но необъяснимое и прежде незнакомое чувство все же сподвигло его задать этот не очень корректный вопрос. Внутри как будто бы бурлил океан. То ли это алкоголь, то ли ужасно навязчивое чувство, которое заставляло императора закипать с каждой секундой все больше и больше. Он, конечно, понимал, что Бенкендорф в праве любить кого пожелает—даже он не в праве указывать кого ему любить, но это неоткуда взявшееся чувство поражения.. Оно неприятно осело где-то в области живота и заставляло сильнее сжать бокал от злости. Романов не любил проигрывать. Очень не любил. На заданный вопрос не последовало ответа. Граф лишь изумленно посмотрел в лицо Николаю, а затем на часы. Без десяти полночь.. --Ваше Величество, я думаю, что вас заждались..—шеф жандармов медленно развернулся и хотел было направиться к выходу из этой, довольно темной, комнаты, как его остановили, крепко схватив за запястье. --Mon ami, подождите,--Николай, сам того не понимая, притянул графа к себе так, что между их лицами оставалось не больше десяти сантиметров. Вторая рука, выпустив уже опустошенный от шампанского бокал, самовольно легла на талию мужчины, еще больше прижимая того к себе. Обжигающе горячее дыхание с хорошо различимой ноткой алкоголя опаляло лицо и иногда вздрагивающие губы графа. Слышалось, как сердце начинает биться с бешенной силой. Пальцы у обоих иногда вздрагивали. Если я скажу, что Александру это не понравилось—я нагло вам солгу, или может и нет.. Это состояние.. прекрасное.. Чувство эйфории разлилось по всему телу Бенкендорфа, окутывая каждую его клетку своим приятным теплом. Но в сердце закралась тревога, которая никогда не покидала графа, но сейчас она выразилась более ярко, чем прежде. Медные глаза впились в лицо по соседству, такое родное, но в то же время отталкивающее от себя. Лазуриты глаз смотрели на графа пронзительно, изучая каждую морщинку, каждую неровность на его, уже давно не молодом, лице. Время остановилось. Вокруг все замерло. Мужчины окончательно забылись, погрузились в мир фантазий и грез, забыв, что они все еще находятся на балу, и что к ним в любую минуту может кто-то зайти. Но в этот момент им было абсолютно все равно. В мире существовали только они. Только их беспокойные сердца бились в унисон, все больше и больше сближаясь друг с другом. Но всю эту идиллию прервало резко накатившееся осознание реальности. Боже, какой срам! Что они творят! Еще и на балу! В мужчин словно ударила молния. Они быстро метнулись друг от друга, как будто их тела были раскалены до предела, и рефлекторно им пришлось отстраниться прочь. Не зная, как скрыть свое смущение они продолжали смотреть друг на друга, пытаясь каждый для себя придумать оправдание своему странному поведению. Глаза Александра заметались, как у загнанного в угол зверька, но после остановились на слегка подрагивающих губах Николая. В груди поселилось новой чувство. Ему.. противно?... Только что он купался в неге, которая покрывала его с головы до ног, а сейчас к горлу подступила терпкая желчь, непойми откуда взявшаяся. Что с ним?.. Губы дрогнули и скривились. --Прошу меня простить,--тихо прохрипел Бенкендорф. Он небрежно быстро поклонился и вышел вон, прикусывая нижнюю губу от накатившейся волны отвращения ко всему вокруг: к обществу, к празднику, к неприятному запаху, витающему в округе, почему-то к Романову, и, самое главное, к себе. Николай остался стоять в оцепенении, лишь иногда моргая и слегка вздрагивая от волнами то усиливавшегося, то утихающего шума. К векам почему-то подступили слезы. Что? Что это было? Все случилось настолько быстро, что информация не успела перевариться и приходилось принимать усилия, чтобы ее нормально обдумать и усвоить. В груди вновь возникла до тошноты знакомая пустота. В этот момент императору резко стало плохо. Хотелось блевать, но не чем-то материальным, нет. Хотелось выплюнуть это ужасную пустоту, которая заполняла всю грудную клетку, хотелось выплюнуть душу, хотя была ли она вообще? Стало мерзко осознавать, что ты—это ты. Что ты ТАКОЙ.. Граф убежал.. скрылся. Он… ОТВЕРГ его?.. Все эти знаки—иллюзия? Обман, в который больной разум самодержца поверил? Нахлынула паника. Она сковывала грудную клетку, не давая сделать полноценный вдох. Отвращение. Страх. Неопределенность. Император нервно укусил себя за внутреннею часть щеки, прогрызая ее насквозь. По рту разлился знакомый и довольно сладкий вкус свежей крови. Неприязнь. Нежелание принимать действительность. Избегание проблемы. Боязнь оступиться. Боль. Боль. Боль. БОЛЬ. БОЛЬ. БОЛЬ. Она неприятно долго разливалась по телу, заставляя его вздрагивать. По спине пробежали мурашки. «ПОЧЕМУ?»--крутился вопрос в голове. Хотелось кричать, но, приоткрыв рот и набрав побольше воздуха, выдавить из себя получилось только глухой хрип, которого и слышно-то не было. Руки затряслись, словно осиновые листвы на ветру. Вот-вот и самодержец потеряет контроль над собственными эмоциями… Послышалось сильно бившее по неподготовленным ушам цоканье, явно женских, каблуков. В комнату впорхнула Александра Федоровна. --Mon amour, tout le monde t'attend.. qu'est-ce que tu fais ici? (Любовь моя, тебя все ждут.. а чем ты тут занят?)—неловко спросила женщина, подходя ближе. Николай сразу же встряхнулся. Паника никуда не исчезла, он не могла так просто взять и раствориться в воздухе, когда на сцене появлялся другой персонаж, нет. Просто под неким действием адреналина маска наползла на лицо сама собой, не хочется разочаровывать зрителя, верно? --Tout va bien, chérie, j'ai juste réfléchi..( Все хорошо, дорогая, я просто задумался),--улыбнувшись, ответил император и, взяв жену под руку, направился к выходу. Войдя в залу, он сразу же начал выискивать глазами графа, словно хищник, потерявший свою жертву, которая была у него под носом, но, как и ожидалось, его снова обступили со всех сторон те же самые люди, от лиц которых хотелось вывернуть себя наизнанку. Весь этот гулкий шум сливался в один неприятный для ушей звук, сравнимый с металлическим скрежетом. Николай слегка поморщился от слишком резкого наплыва на привыкшие к тишине уши совершенно не сочетающихся между собой звуков и речей, но это выражение лица он сохранил всего на долю секунды. Затем оно сменилось на уже всем привычное: милая, даже заразительная улыбка, легкий прищур голубых глаз, которые в свете пламени многочисленных свечей отблескивали лазурью неба в безоблачный день. Он должен был показать людям, что «Все в норме». Он обязан быть сильным. Обязан. Через пару минут кто-то из придворных зазвонил в колокольчик, привлекая всеобщее внимание. --Без пяти минут полночь!—объявил мужчина, смотря на императора, и удалился. Настало время речи. В таком, скажем так, не очень оптимальном для публичных выступлений расположении духа Николай вышел на середину залы и, взяв очередной бокал шампанского громко начал. --Ну что ж, друзья.. Пожалуй, за эти пять минут я вряд ли  успею выразить все мои чувства и пожелания, поэтому постараюсь быть краток… Этот год для меня как императора начался не так давно, но за этот короткий срок я узнал, увидел собственными глазами и осознал для себя многое. Я искренне надеюсь, что предстоящий год будет максимально благоприятным. Что в нем будет много нового, что мы постигнем и обуздаем, как делали это прежде, что в новом году будет много приятных сюрпризов, неслучайных встреч и других благ, которые мы бы хотели увидеть в нашем будущем. Но в одиночку вряд ли кто-нибудь сможет чего-то добиться. Без верных напарников и поддержки никто не заходил далеко, поэтому все мы должны объединиться, чтобы построить прекрасное будущее для своей страны и народа, ведь именно мы—люди этого государства, определяем ход событий и их хронологию в истории. Что ж, друзья, за наше совместное светлое будущее! Виват!—император, под овации публики, поднял бокал и разом осушил его. Пробило полночь.. Все последующие действия были словно во сне, хотя были ли они вообще? Яркий свет, все тот же назойливый шум, от которого нигде нельзя было укрыться, толкотня и беготня гостей, духота, которая обжигала трахею—все казалось настолько нереальным.. Царь не оставил свои надежды найти Бенкендорфа, которого он не смог найти в толпе во время речи, но в таком «расслабленном» состоянии это было сделать достаточно трудно. Повторно обрыскав своими глазами, которые уже отдавали стеклянным блеском, что свидетельствовало о некой степени нетрезвости самодержца, каждый угол каждой из комнат седой макушки так нигде и не нашлось. Выйдя на улицу, якобы продышаться, Николай его тоже не увидел. Уехал. И впрямь, спросив у прислуги, где граф все разом отвечали: «Уехал, Ваше Императорское Величество, сразу же после боя курантов уехал». Ожидаемо.. От этого факта на душе стало тяжело. Император чувствовал себя брошенным щенком, с которым дети, встретив на улице, поначалу играют, ласкаю, а после уходят по домам, оставляя бедное животное одного. Вновь. Внутри не было ничего. От слова совсем. Только пустота, смахивающая больше на  какую-нибудь плесень или опухоль, которая прогрессирует с невообразимой скоростью, поражающая самый ценный орган (если таковым его можно назвать), который только есть у человека—душу. В таком невыносимом состоянии прошел весь оставшийся бал. На утро вспомнить все. Что произошло ночью было достаточно трудно, но это было связано не с алкоголем, из-за которого голова трещала по швам, а конечности неприятно ныли (Николай не до такой степени напивался—он знал себе меру), это было просто потому что уставший мозг императора не особо-то и хотел запоминать что-то, ведь большая часть того времени была проведена за обычными и в принципе никому не интересными поверхностными диалогами. *** Прошло несколько дней с новогоднего бала и, по совместительству, последней встречи Александра и Николая. После того случая Бенкендорф больше не показывался на глаза императору и даже избегал его. Оно и понятно. Романов предугадал это, но все же надеялся на лучшее. Увы, чудо не произошло и теперь между мужчинами повисла неразрешенная пропасть недосказанности, которую нечем заполнить. А чем? Сам император терялся в непонимании, ведь с одной стороны он хотел поговорить, обсудить и прийти в совместно обдуманному решению вместе с графом, а с другой.. С другой стороны находился страх быть отвергнутым и страх осуждения. Шеф жандармов уже наверняка все понял, обо всем догадался и именно поэтому не идет на контакт. Может это и есть ответ? Хотя как это может быть ответом? Эта недосказанность, это непонятное чувство.. с каждым днем все это становилось в разы больше и масштабнее, пожирая, поглощая царя практически полностью. Он старался не подавать виду, делал вид, что все в порядке, но его эмоциональное состояние как-никак сказывалось и на его самочувствии. Болезненный вид лица только усугубился, так как глаза все больше и больше теряли блеск, который придавал им оттенки жизни, а от теплой улыбки практически ничего не осталось. Особенно сильно переживала за Николая его супруга, которая видела, как ее муж буквально увядает на глазах, хоть и говорит, что он в норме. Она хотела помочь, но ей не давал сделать это как раз-таки сам больной. Муж постоянно пропадал в своем кабинете, поэтому виделись они только на приемах пищи, чаще всего за завтраком, потому что император то ли вообще не обедал и не ужинал, то ли просил принести еду ему в кабинет, чтобы не отвлекаться от дел на «столь несущественные» дела, которые могут и подождать. Каждый завтрак проходит в оглушительной тишине, которая прерывалась только звоном посуды и редкими вздохами мужчины. Александра Федоровна не могла понять, что происходит с ее, ее Николаем, тем мужчиной, который был словно лучик солнца среди грозных туч, который звонко смеялся и уделял ей большую часть своего свободного времени, который любил ее.. трепетно и нежно, любил, как свою жизнь или даже больше.. Неужели восстание так сильно его подкосило?... Очередное утро. Придворные накрывают на стол. Николай, как обычно, сидит в своем кресле, а напротив сидит Александра, читающая какой-то очередной роман то ли на французском, то ли на немецком. Женщина окинула взглядом мужа, который очень пристально рассматривал погоду за окном. Нет. Она больше не может терпеть это! Не может! Она переживает, волнуется за него, спать ночами не может, а он и говорить с ней не хочет! Она все-таки его жена! Это ее долг. Она клялась перед Богом.. (Весь последующий диалог должен был быть на французском, так как изъясняться на русском Александра Федоровна не сильно умела, а разговор будет объемным и, чтобы каждый раз не писать перевод к реплике, то мы просто все дружно представим, что персонажи говорят на французском(я все равно иногда буду использовать франц. местоимения, т.к они лучше передают атмосферу происходящего)) --Дорогой, нам надо поговорить..—робко заявила императрица, закрывая книгу и кладя ее на край стола. Николай окинул прислугу грозным взглядом, давая тем самым понять, что им нужно немедля выйти. Серьезный разговор, которого так боялся Николай вот-вот должен начаться, а император к нему совсем не готов. Только после того, как в комнате остались только два человека, женщина продолжила. --Mon cher, что случилось? Что происходит в последнее время?—Александра Федоровна встала из за стула и, вспорхнув, словно птичка , оказалась подле мужа. Она положила свои фарфоровые ручки на его исхудавшие плечи,--Я понимаю, что то событие сильно ударило по тебе,--она положила голову на плечо Николаю,--мне оно тоже не дает спокойно жить и спать по ночам, поверь, mon amour.. но пойми, я очень переживаю за тебя, волнуюсь… а ты даже спать меня отдельно ложишь..—девушка исподлобья на императора. Он не знал, что делать.. он понимал ее чувства, ее переживания, он все это прекрасно понимал и осознавал.. но что с этим делать дальше? Как он может ей рассказать, что у него на душе? Как он может озвучить то, что его сердце больше не принадлежит ей, что его украл другой человек.. Он не мог просто так разбить ее хрупкое фарфоровое сердце, которое билось только для него, и он это знал, поэтому не мог просто взять и разрушить это все. Разрушить ее внутренней мир, разрушить ее саму. Эта женщина оставалась для самодержца, хоть уже и не любовью всей жизни, но близким и родным человеком уж точно. А как мы все знаем—мы, в большинстве случаев, причиняем боль тем, кто нам дорог, как бы тоскливо это не звучало. Император легким движением своих бледных рук скинул ее запястья со своих плеч и устало помотал головой, говоря тем самым, что не хочет продолжать диалог. Обычно, Александра Федоровна всегда следовала указаниям мужа, ставила его интересы выше своих собственных и вообще была примерной женой, но в этот раз терпение лопнуло. Так больше не может продолжаться. Слишком много чувств скопилось в ее груди и наконец они смогут выйти наружу. --Коленька, mon seul! Прош, скажи в чем дело! Меня терзают чувства! Они не дают мне нормально жить! Они душат меня, они как будто кандалы на моих ногах! Ответь мне, слышишь?—она взяла уставшее лицо Николая в свои миниатюрные ладошки и развернула к себе,--Я схожу с ума, mon cher! А ты даже не даешь мне позаботиться о тебе! Но я ведь твоя жена! Это мой супружеский долг! Я клялась перед алтарем, что буду для тебя опорой в трудные минуты! Я дала клятву перед Богом!—на последний словах голос стал еле заметно дрожать из-за резкого выплеска эмоций,--В некоторые моменты я позволяю себе мысли о том, что ты разлюбил меня!—императрица посмотрела в глаза супругу,--но это ведь не так, правда? Женщина давно знала, что глаза человека—зеркало его души, и в такие моменты они лучше всего расскажут, что происходит у него не душе поэтому сейчас она выискивала в них ответ на заданный вопрос. Но, к ее огромному горю, узнать правду она не была готова. Небесно-голубые глаза, которые когда-то смотрели на нее с такой лаской, с такой необъятной любовью, совершенно изменились. Раньше эти маленькие бриллиантики можно было сравнить с веселым весеннем ручейком, который бежал по лесам во время оттепели, блики в них напоминали игриво отражающиеся на воде солнечные зайчики, а взгляд был теплым, словно весенние деньки после долгой и студеной зимы. Сейчас же эти глаза больше напоминали маленькие льдинки, блеска в них не было, а взгляд был холодным и рассеянным, в котором сложно было не заметить отчаяние и тревогу, непокидающую разум императора. Уставшие очи наполовину прикрывали тяжелые веки, казалось, что глаза вот-вот захлопнуться под их весом. Александра Федоровна вздрогнула от такого напора холода и, отчасти, безразличия, что увидела в глазах своего возлюбленного только что. Ее теплые ладони обожгло мертвым морозом, который исходил от щек самодержца. К горлу подступил ком, а слезы были готовы вот-вот выступить на глаза. --П-правда?—жалобно заскулила девушка, прикусывая нижнюю губу, чтобы не разразиться слезами. Ответа не последовало. Николай лишь устало прикрыл глаза и отвернулся прочь. Он не хотел видеть это лицо, которое захлестывала волна боли и отчаяния. Лицо близкого ему человека, которому он только что разрушил все мечты и надежды. Сердце разрывалось на мелкие куски и выло от невыносимой боли. Император укусил губу от ненависти к себе. Он не хотел быть таким. Ведь если бы не он и не его глупые чувства—то всего бы этого не было. Императрица отшатнулась и прикрыла рот слегка подрагивающей рукой, нервно хлопая своими обеспокоенными и уже мокрыми от слез глазами. В ту же секунду по паркету застучали каблуки, а затем раздался громкий дверной хлопок, который заставил Романова вздрогнуть, так как он неприятно отдался звоном в ушах и пульсацией в области висков. Мысли вновь стали накручиваться друг на друга, образуя огромный ком, в котором все путалось, смешивалось, терялось, исчезало и всплывало вновь. Глаза бешено метались по комнате, выискивая, за что бы ухватиться, но ни один объект, который попадал в поле зрения, не мог заглушить рокот постоянно повторяющегося и уже изрядно надоевшего вопроса, который выжигал что-то в районе груди, словно беспредельно огромный лесной пожар: «ПОЧЕМУ?» Из-за переизбытка чувств конечности начало трясти. Император, закусив итак уже в кровь разодранную губу, нервно перебирал пальцами, чтобы хоть куда-то деть свое волнение, которое уже не знало, куда ему деваться, как тут внутри что-то с треском сломалось. Мужчина со всей силы ударил своим крепким кулаком по столу. Посуда задрожала. По руке стала медленно растекаться почему-то приятная боль. На данный момент только она могла заглушить те душевные терзания, что гложили Николая сейчас. Блондин, по своей неосторожности, напоролся рукой на вилку, которая лежала рядом. По ладони стала струей течь алая жидкость. Рана пульсировала. Николай стремительно тонул в непроглядно кромешной пучине своих страхов. Он правда пытался выплыть, пытался спастись, но этот водоворот оказался гораздо сильнее русского царя. Переживания, страхи, опасения, отторжение себя, ненависть к себе, непонимание собственных чувств, погоня за несуществующим идеалом и примером, удушающее чувство вины—все это тянуло мертвым грузом вниз.. И вот он уже на самом дне. Своем моральном дне, где он бывает впервые. Это состояние безумно трудно описать: такое чувство, что пустота теперь не только в груди, не только в тебе, кажется, что она повсюду, что она заполнила пространство вокруг, заполнила окружающие тебя предметы, заполнила людей, находившихся рядом с тобой, пустота медленно, удушающе медленно поглощает тебя всего с ног до головы, тем самым обесценивая твое существование. Ведь что такое пустота? Это ничего. Ни-че-го. Пустое место, ничего не значившее. И это ничего повсюду… Тело перестает тебя слушаться. Оно больше не твой раб, коим ты считал его все эти годы. Теперь же роли поменялись. Теперь ты—его слуга, а если выражаться точнее то пленник, ведь ты-то думаешь, понимаешь, осознаешь, чувствуешь в какой-то мере, но даже малейшего движения сделать не можешь, ведь ты заперт в клетке под названием «Собственное тело». Мысли с течением времени стали не только заполнять собой все свободное пространство в голове, но и создали непроглядную пелену перед глазами, заставляя тем самым перевести все внимание на них. Словно под гипнозом Николай сидел за столом, не шевелясь, даже не моргая и, кажется, не дыша. С его приподнятой вверх руки капала кровь, пачкая белоснежную скатерть. Глаза уставились в одну точку, но взор был устремлен далеко не на объект перед глазами. Он был направлен как бы «за» мир, который мы можем узреть обычным глазом (то бишь зрением). Император попытался вывести себя из этого необъяснимого и, с каждой секундой все больше и больше его пожиравшего, состояния, но эта попытка, как и последующие, не увенчались успехом. Перед глазами плыл все тот же, уже до ужаса знакомы вопрос «ПОЧЕМУ?». Яркой вспышкой он загорался перед глазами и тут же потухал вновь. Эта агония продолжалась до тех пор, пока кто-то из слуг не «разбудил» царя, тормоша его за плечо. --Ваше Императорское Величество, с вами все в порядке?—этот вопрос неприятно зазвенел в ушах. --Д-да, я в норме..—тихо прохрипел Николай сквозь зубы, вставая из за стола, держась за запястье окровавленной руки.—Принесите бинты, воду и спирт.. Сначала служанка ошарашено глядела то на царя, то на его руку, которая уже все была ярко-красная—даже рукав и слегка локоть были испачканы в бардовой жидкости, что невольно заставляло вздрогнуть от ужаса, но все же приказ она исполнила довольно быстро. Обработав и перебинтовав ладонь Николай вновь сел за стол, чтобы продолжить, вот так вот внезапно прервавшуюся трапезу, но он не смог просидеть и одной минуты. Стены давили, казалось, что они вот-вот схлопнуться, раздавив императора как букашку. В мыслях без остановки крутилось жалобное «П-правда?», которое нагнетало чувство вины и ненависти. Чтобы заглушить мысли, император направился сначала в свой кабинет, надеясь, что работа заглушит навязчивые мысли, но и там его преследовало то же ужасное чувство. Потом он пошел в свои покои—та же история, поэтому Николай принял решение выйти прогуляться. Наспех накинув верхнюю одежду он выбежал в императорский сад и ,наконец-то, вдыхая свежий, прохладный воздух, который слегка обжигал легкие и обдавал морозом слизистую, самодержец почувствовал, как тревоги, которые буквально прилипли к нему и всюду следовали за ним, постепенно начали отпускать его.