Le cauchemar le plus aimé/Самый любимый кошмар

В зимнем саду было достаточно тихо. Именно этого сейчас не хватало императору—простой тишины, и в округе, и в самом разуме его. Все эти навязчивые мысли, переживания, которые роем разъяренных пчел гудели в черепной коробке, не давали спокойно передохнуть, расслабиться. Они держали его в своих коварных лапах, которые с каждой минутой сжимались все крепче и крепче, понижая шанс выбраться из пучин своего сознания. Но, к счастью для императора, свежий морозный воздух смог ослабить эту «хватку», и весь негатив постепенно отходил на второй план. Вдыхая зимнюю свежесть, Николай наконец обрел какую-то свободу, хоть и мимолетную, фантомную, но все же свободу. Голову покинули мысли о государственных делах, о только что произошедшем конфликте с женой, о всех трудностях взаимоотношений с Бенкендорфом, о всем—мыслей просто не осталось. С одной стороны это раздражало—из крайности в крайность: то мыслей слишком много, из-за чего они буквально вырывают тебя из реальности, заставляя перевести все внимание на них, то их вообще нет, а внутренняя пустота начинает заполнять даже разум.. не лучшее чувство, скажу я вам по секрету, но ведь если посмотреть с другой—это ли не блаженство? Особенно в данный момент, когда нагружать себя дополнительными мозговыми процессами вообще не хотелось. Сейчас, пока ты хоть на миг свободен от функции под названием «Мыслить», именно сейчас ты ощущаешь всю прелесть окружающего тебя мира: хоть и затянутого серыми тучами, но все еще очень даже живописного Петербургского неба, застеленных природным белым ковриком тропинок, припорошённых, словно сахарной пудрой, пушистым снегом кустарников и деревьев, едва заметного, но все же различимого солнечного света, который отчаянно пытается пробиться сквозь тяжелые столичные облака, чтобы одарить жителей города каким-никаким теплом в этот угрюмый день. Николай легкой походкой прошел мимо фонтана, который не работает в это время года по понятным на то причинам, но все равно выглядит величественно и очень даже прелестно, укрытый снежной простыней, словно в дорогое убранство, сшитое специально для него. Неспеша, самодержец свернул налево, заходя в маленькую аллейку, по бокам которой были высажены кусты любимых императорских алых роз, правда сейчас они, как и все другие кустарнике в столице, были накрыты огромным слоем снега, толщиной примерно в вершок, но это не мешало царю насладиться их прелестной красой. Видел он в этой живой картине что-то особенное, что-то в ней трогало измученную душу. Спящая природа поистине прекрасна.. Способна она вызвать различные эмоции у наблюдателя: у кого-то она вызовет тоску, ведь сейчас природа в какой-то мере ослабла и бросает все свои силы на то, чтобы просто выжить, у кого наоборот—надежду, ведь почему она так отчаянно сражается с крепкими русскими морозами, с ненастной вечерней пургой, с промерзлой почвой? Правильно—она знает, что за холодной зимой всегда следует теплая весна—новая жизнь. А ведь все суждения и убеждения смотрящего зависят только, только от него… Пройдя дальше через аллею, взглядом попрощавшись со спящими цветами, взору Николая открылась чудесная картина: небольшая липка, которая стояла поодаль от своих сестриц, вместо раскидистой кроны примерила на себя изумительной красоты шапочку, ну или же платочек, как кому заблагорассудится, который укрывал ее голые ветви от свирепой метели и стужи. Иногда резкие порывы ветра срывали часть снега с кроны и развеивали белоснежную пудру по саду. Это напоминало то, как кондитер, своей легкой рукой посыпает сладости сахаром или чем-то иным, как бы завершая приготовление блюда и ставя победную точку. Романов слегка улыбнулся. Давно он вот так не наблюдал за природой, а порой хотелось, причем очень, но никак удобного случая не подворачивалось. Хотелось сбросить тяжелый груз, что так давил на плечи, заставляя горбиться и прогинаться, хотелось забыться хоть на мгновение и просто лицезреть, чувствовать, вдыхать, ощущать все вокруг без посторонних мыслей, которые навязывались одна за другой, создавая нескончаемый поток, хотелось жить. И вот теперь он может в полной мере насладиться всей красотой русской природы, ее величием, могуществом, присущей только ей одной. Ведь было что-то в ней такое неповторимое и прекрасное, что помогало узнать ее из тысячи, из сотни тысяч других, это необъяснимое родство, которое пробирало все тело, пронизывало каждую клетку и волокно своим теплом и нежностью, оставляя после себя приятное ощущение чего-то значимого и близкого сердцу чувства.. Сделав своеобразный круг, император вернулся к фонтану. С неба начали падать маленькие снежинки, которые таяли даже не долетая до самой земли, настолько крохотными они были. Глаза слегка болели от этого белоснежно яркого покрова, нос уже был красный от мороза, а кончики пальцев рук неприятно пощипывало и покалывало из-за того что перчатки Николай позабыл в кабинете из-за сильной спешки и рассеянности при выходе.. Пора бы возвращаться во дворец. Вдохнув побольше свежего воздуха, словно в последний раз, в свою крепкую грудь, Николай направился ко входу. Но тут его внимание привлекла мужская фигура, возникшая рядом с фонтаном. Император не сразу узнал гостя, только когда тот развернулся к нему лицом, заметив его. Темные волосы, с редкой величественной сединой, которая говорила о горьком и богатом жизненном опыте ее обладателя, крепкое и довольно стройное телосложение, шинель, сшитая специально на заказ, причем хорошо знакомая императору, уставшее от бессонных ночей лицо с парой тройкой морщинок на нем—из всего вышеперечисленного прекрасно складывается портрет только одного человека, с которым, к сожалению, встретиться именно в данный момент хотелось меньше всего. «И почему именно сейчас?!»—вопросил голос в голове. А ведь царь только-только избавился от терзающих его переживаний, как вдруг на горизонте появляется этот мужчина, заставляя их вернуться обратно в его чертоги разума и нагнетать обстановку с каждой секундой все больше и больше… Бенкендорф подходил ближе и ближе. Лицо его было спокойно, как будто бы между ними ничего и не произошло. Хотя именно такая реакция от начальника третьего отделения была самой логичной и ожидаемой. В руках он держал какую-то папку, на вид довольно увесистую. «Что движет этим человеком?»—спрашивал Николай у самого себя. Он просто не мог найти логики в его действиях. А может он и не пытался искать? Ведь ответ на этот вопрос скрыт очень глубоко в подсознании графа, даже очень [настолько, что он и сам не понимает и не может объяснить своих же действий]. Неприятное чувство засело в районе диафрагмы и постепенно тянуло вниз, словно увесистый камень, постепенно вдавливая императора в землю. Это была смесь страха, непонимания, гнева и тревоги. Они все были вызваны одним простейшим фактом, записанным у Николая в подсознании—он хотел контролировать всех и вся. Оно и понятно—он ведь император, ему подвластно все.. за исключением чувств, как своих так и чужих. Он не мог знать, о чем переживает Александр и что гложет его сердце, не мог знать и то, что он ответит ему и это навеивало ужас и нескончаемую тревогу. Романов не мог контролировать его полностью, не мог контролировать именно тот аспект, который был ему нужен. Это раздражало. Очень раздражало. —Ваше Императорское Величество,—сказал граф своим холодным точно сталь голосом и поклонился по пояс. —Александр Христофорович, как неожиданно..—с ноткой сарказма проговорил царь, пытаясь скрыть свое волнение.—И какие же дела требуют того, чтобы вы лично пришли ко мне?—Николай фальшиво улыбнулся. Впервые он одаривает его такой улыбкой.. —Это новые отчеты по делу декабристов.—протягивая папку, чеканил Бенкендорф.—Будет еще несколько, но их я доставлю вам чуть позже. В этот момент ледяная, точно покрытая толщей льда, рука императора с багровыми от холода пальцами накрыла графскую, чуть теплую, обветренную, с мелкими шрамами на ней. Опять это «случайное» прикосновение, которое продлилось всего пару секунд, но и этого было вполне достаточно, чтобы боле не считать его таковым. Александр невольно вздрогнул и чуть отдернул руку. Сердце чуть ёкнуло, но вида военный не подал, уж слишком постыдно это выглядело бы. Глаза чуть заметались. Они смотрели куда угодно, только не в очи напротив. Граф не мог допустить одну и ту же ошибку дважды.. Он себе этого не простит. Шеф жандармов прекрасно знал: именно эти лазурные бусинки, подобные огромному океану в тихую погоду—его главная слабость. Если заглянет в них хоть на секунду—его тут же затянет на самое дно мощнейшим водоворотом самых разных чувств. —Хорошо, спасибо за ваш труд, я вам очень признателен.—Тихо и размеренно проговорил император, принимая отчеты и перекладывая их в перебинтованную руку. Взгляд графа зацепился за нее. Вина потихоньку начинала заполнять разум. Между мужчинами повисла гробовая тишина, прерываемая только воем студеного ветра, который заставлял перекатываться с ноги на ногу и плотнее закутываться в свои шинели. Маленькие снежинки превратились в снежные хлопья, которые постоянно летели то в глаза, то на губы, то еще куда-то и там же моментально таяли, оставляя после себя неприятный мокрый след, который усиливал ощущение холода в несколько раз. Ужасное чувство беспомощности проросло в груди словно безобразный сорняк на цветущей клумбе. Они оба знали для чего тут, но молчание прерывать никто не собирался. Бенкендорф пытался собраться с мыслями, но это было довольно трудно сделать из-за ощущения постоянного взгляда, который хотел прожечь в нем дыру. Страх, а вместе с ним и чувство собственной никчемности пустили корни по всему телу, забирая жизненно важную энергию. Они разъедали плоть изнутри, принося невыносимую, хоть и фантомную, но боль. В горле пересохло. Слова застряли поперек него. Они хотят выйти, хотят быть сказанными и услышанными, но им мешает это чувство, эта неопределенность. Граф боится. Боится своих чувств и вследствие настоящего себя, ведь именно чувства определяют тебя подлинного. Он отказывается это принимать. Отказывается принимать те факты, которые всплыли в его сознании, словно трупы в водоеме, из-за того что он слишком долго их прятал от всех и от себя в том числе. Бенкендорф не может их принять, но и оставить свои чувства так просто он тоже не в силах. Он погряз в этом болоте и с каждым днем увязает все больше и больше, не давая другим и шанса помочь ему. —Почему вы стали избегать меня?—вопрос резким звоном в ушах отразился в сознании. Резко, даже необдуманно, на эмоциях он был задан. Глаза самодержца хищно блеснули. Он, точно беспощадный волк, учуял страх, который, словно пыльца или что-то подобное, витал в воздухе и особенно сильно сгущался вокруг графа. —Почему перестали заходить ко мне? Доклады передаете через жандармов уже неделю, а теперь резко являетесь лично?—с каждым вопросом император делал шаг вперед, подбираясь все ближе и ближе к своей жертве. И вновь они оказались слишком близко. Это переходило все границы дозволенного, все грани приемлемого, но это было необходимо. Необходимо, как глоток воздуха после долгого нырка, как теплая шинель в холодное время года, как затяжка дорогим табаком после тяжелого рабочего дня.. Это одновременно и пугало, и приносило удовольствие, причем обоим. Эти мгновения были чем-то запретным, и от того они становились такими нужными и желанными. Но какова цена за это мимолетное блаженство?.. —Вы даже на меня не смотрите…—Николай легким движением своей исхудалой руки взял Бенкендорфа за подбородок и аккуратно развернул его лицо к себе. Взгляды встретились. C'est la fin(Это конец)… Сердце заколотилось в грудной клетке. Словно птица заточенная в неволю. В небесных глазах напротив отражалась смертная тоска и печаль. Он скучает.. Очень скучает по их вечерним беседам, которые постоянно затягивались до поздней ночи, по кротким взглядам и мимолетным прикосновениям. За то время они стали такими обыденными, что потеря всего этого ощущалась как потеря частички самого себя, очень значимой частички.. Затем во взгляде блеснула надежда. Надежда на счастливый конец, на светлое совместное будущее, на то, что все будет как прежде, но эта искра чуть поблекла, сталкиваясь лицом к лицу с суровой реальностью. Они позволили себе слишком много, вкусили «запретный плод» и теперь отплатят за это собственными душевными муками. —Вы ответите мне? Comte, ne vous taisez pas (Граф, прошу вас, не молчите)..—голос слегка дрогнул. Разум понимал, что надежды не оправдаются—это было слишком очевидно. Но чувства.. они заглушали здравый смысл, внушая необоснованную веру на счастливое будущее. «Ну же, скажи что чувствуешь то же, что и я..»—умоляло сердце. Оно беспокойно ждало ответа, точно приговора, а ведь он таковым и являлся. Граф не мог ничего ответить. Голос пропал, воздух в груди спёрло. Александр лишь молча всматривался в его голубые глаза, родные, нежные, с одной стороны любимые, а с другой пугающие и отталкивающие прочь… Он не хотел рушить все это, но ведь нельзя же остаться в мгновении навечно, хоть порой этого очень и очень хочется.. Осознание того что любой его ответ приведет к одному результату—они не буду счастливы, ведь граф точно не тот, кто нужен Николаю как партнер—задевал за живое, разрывал сердце, сжигал его заживо.. Они обречены. Это и есть их расплата. —Я.. я—Сердце не могло определиться, что оно чувствует на самом деле. Он любит его? Или он просто преувеличивает раздувая из мухи слона? Почему этот человек вызывает столько противоречивых эмоций? Глаза, напоминающие синие холодное море в сильный шторм, пожирали Бенкендорфа, пронзали его, словно штыки, наводили ужас. Руки слегка вздрогнули. Порыв ветра обдал щеки леденящей свежестью. Момент застыл. Тишина. В одно и то же время такая нужна и нагнетающая повисла в воздухе. Этого не избежать. —Я.. не могу…—отчеканил Александр, отворачиваясь в сторону.—Прошу меня простить.—тихо сказал он и, небрежно поклонившись, удалился, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Они окоченели. То ли от холода, то ли от страха. В мыслях бардак и полнейшая неразбериха. Граф пытается оправдать себя, оправдать свой ответ. «Это было самым верным решением»—думал Бенкендорф, в безуспешных попытках успокоить протестующее сердце. Оно не согласно, предательски быстро колотиться в груди и норовит из нее выпрыгнуть. Чего оно хочет? Александр сам не знает. Чувства, которые вызывает одна мысль об одном и том же человеке, слишком разные и нескладные, чтобы дать точный ответ. На душе разразился самый настоящий шторм. Разум—потерянный корабль посреди него, который каждый раз захлестывает новая волна ощущений. Сначала отвращение, затем легкое раздражение, которое перерастает в терпкую злобу. «На кого?»—спросите вы—на все вокруг, и на себя в особом размере. Это просто нелепо. Они не должны были поступать ТАК. Кто угодно, но только не они. Это было слишком опрометчиво. «Ладно Николай, он ещё молод и не может полностью контролировать свои эмоции, хотя по-хорошему ему стоило бы научиться это делать..»—рассуждал про себя Бенкендорф, шагая в сторону выхода.—«Но я.. Как я мог такое допустить?! Смешал службу с эмоциями, позволил им развиваться.. и к чему это привело? Страдаю не только я, хотя было бы лучше, если бы страдал только я, но ведь по моей, МОЕЙ оплошности страдает он…». Вина мертвым грузом упала на плечи, неприятно сживая их. Затем она болезненным спазмом скрутила низ живота и затмила разум своими грозовыми тучами—мыслями. «Это твоя вина», «Виноват только ты», «Твои чувства ужасны», «Ты противный», «С тобой что-то не так»—все эти фразы перебивали друг друга, мешались между собой, заглушая одна другую, и с каждой секундой становились всё громче, громче, громче, громче, громче… Эти ощущения показались Александру знакомыми. Он где-то их уже испытывал.. Новогодний бал, точно. Мысли, чувства, этот громогласный голос запертый в голове—всё возвращало именно туда. Противное ощущение дежавю расползалось в груди, словно плющ по стенам старого разрушенного дворца. Графа захлестнула паника. Перед глазами всё плывёт. Сложилось ощущение, что мир вокруг—незаконченная картина художника, который успел лишь нанести небрежные мазки на свой холст. Дыхание сбилось. Он сбежал. Опять. Даже не попытался бороться, не попытался ответить, разобраться. Животный страх мешал это сделать. Распутывать ведь, накопившийся за то время, клубок чувств было для шефа жандармов сущей пыткой. Он был готов сразиться с сотней врагов, стерпеть тысячу порок розгами или даже кнутом, но только не столкнуться с теми болезненными для восприятия фактами, которые он так долго прятал и отрицал. Сам факт наличия мысли о «Слишком сильной привязанности» к императору заставлял выходить душу из тела. Александр считал это грехом, очень страшным грехом.. и все же он поддался соблазну. Бенкендорф и сам не заметил, как оказался у себя в кабинете прижатый спиной к стене, с запутанными в седых волосах руками. Глаза слегка намокли. Но это слезы или растаявший снег, который огромными хлопьями залепливал все лицо по дороге сюда? Тревоги, неозвученные слова и чувства, страхи, не отпускавшие ни на секунду, и, самое главное—крик о помощи застряли в гортани, создавая ощущение фантомной тошноты. Он не должен был этого допустить. Этого не должно было случиться. «Эти чувства грязные и пошлые, разве на них ты должен был полагаться?», «Это все по твоей вине», «Из-за тебя страдает ОН», «ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ». Рокот мыслей, словно непрерывные залпы пушек, перебивал здравый смысл. Появилось ощущение удушья. Кислорода не хватало для нормальной мозговой деятельности. Графа посетило чувство изолированности: он перестал что-либо осязать и слышать, почти ничего не видел—перед глазами тот разбитый взгляд, которым самодержец одарил его в последние мгновения их диалога. Все рухнуло, словно карточный домик, также легко и быстро. Александр разбил надежды, словно драгоценный хрусталь, потушил искру в этих беспокойных и уставших глазах. Он понимал, что все ведет к этому, готовил, настраивал себя на такой конец, но почему же так больно.. —Простите.. простите.. простите.. простите..—без остановки шептал Бенкендорф, медленно сползая вниз по стене, садясь на холодный паркет.—Простите.. это я.. я… простите меня.. Чувствам не было конца. Они лились через край и не желали останавливаться. Граф больше не мог их контролировать, они взяли количеством. Душевный шторм достиг своего апогея. Кошмарные волны без остановки накрывали корабль-разум и носили его из стороны в сторону, в попытках опрокинуть. Корма вся в трещинах, нос судна сломан, мачта с грохотом сломалась и упала на палубу. Маска треснула.