The way to Valhalla

Волны разбивались об скалы, их подгонял ледяной ветер с севера. Нос жгло от каждого вдоха, а горло болело от температуры воздуха. Он молился Молился Богу, зная, что тот не услышит. Натаниэль сжал пальцы, дрожащие от холода, и опустил руки в воду. От ее прикосновения он содрогнулся — как от кожаного кнута по спине. Всё будет хорошо. Бог простит. Бог услышит. Бог увидит. Он даже не плакал. Он давно разучился плакать.  У сломленных не было слёз. — Господи, почему именно я? — юноша прошептал эти слова и посмотрел на горизонт. Он поправил капюшон, который так и норовил соскользнуть с головы. Сегодня море было неспокойным. Скоро начнется вечерняя служба, и люди сбегутся сюда со всех уголков города. Люди придут в храм, тратя свое время на то, чтобы вновь покаяться перед Господом. Парень усмехнулся, сначала люди грешат, а вечером бегут спасать свою душу, надеясь, что их простят, и их душа не будет страдать вечность после смерти. Вся эта история с христианством казалась ему неправильной. В детстве он боялся такой мысли, особенно мысли, что «молитва — это глупость» и «христианство — это чушь», даже если она появлялась на секунду. Ведь как он, сын епископа, мог заниматься таким богохульством? Хотя это со слов его отца. Подняв глаза к небу, он прищурился, всматриваясь. Где-то в облаках сверкнула молния, намекая, какую погоду стоит ожидать. В это время года такая погода не была чем-то необычным. Тяжело вздохнув, он в последний раз глянул на воду, развернулся на носках и побрел к задней двери храма. Ему было запрещено заходить с главного входа. Его не должны были видеть «лишние» глаза. Отец не желал, чтоб он попадался кому-то на пути, особенно в дни, когда раны на нём ещё не затянулись, а продолжали быть ярким напоминанием о недавних «покаяниях». Храм возвышался над ним, с суровыми башнями и крутой крышей, покрытой тёмным шифером. Стены из серого камня, без излишней отделки только высокие узкие окна с витражами, через которые свет пробивался внутрь. Вместо каких либо украшений — строгий крест на шпиле, словно копьё, устремлённое в небо. Даже птицы не садились на него. Казалось, что он давит на всё вокруг — своим весом, молчанием, ожиданием. Люди всегда замедляли шаг, проходя мимо. А Натаниэль — каждый раз чувствовал, как холод от стен пробирается под кожу, будто храм знал о нём больше, чем он сам. Внутри было почти темно. Каменные колонны уходили в полумрак под своды, где терялись в тенях. Воздух был пропитан запахом воска, ладана и влаги. Иконы смотрели со стен строго, почти с укором, освещённые дрожащими огоньками свечей. Всё звучало тихо - шаги, шепот, молитвы. Как будто храм впитывал в себя всё, что происходило внутри. Это было не место утешения — это было место долга. Подчинения. И страха. Открыв деревянную дверь, он прошел вперёд. Коридор освещали редкие факелы, но мрак этого здания всё равно будто съедал их свечение. Он сильнее натянул капюшон на голову, поправляя волосы под ним, пытаясь удостовериться, что их не видно. Он тихо прошел по пустому коридору. Но даже тут были на стенах – иконы с измождёнными ликами святых, страдающих и умирающих с верой в глазах. Он предпочитал смотреть на листья и клубки пыли. Создавалось впечатление, что в этой части храма никогда не убирались. Да и кроме него этими коридорами никто не пользовался.Он подошел к двери в главный зал и остановился. Голос отца заглушал любые другие звуки, а значит, он не опоздал. Для него это значило, что сегодня ему, возможно, не придётся терпеть очередное наказание. Он поправил полы своего плаща и, тяжело вздохнув, открыл дверь. Тихо прошмыгнув внутрь, он опустил голову, смотря в пол, и медленно двигаясь в сторону отца. Дверь за ним с грохотом закрылась. Отец ненавидел шум, особенно тот, который издавал его сын. Зажмурив глаза, он сделал ещё один шаг и задел рукой какой-то подсвечник, из-за чего в тишине раздался металлический лязг. Он чувствовал взгляд своего отца — он прожигал его. Поднять взгляд на отца в такой момент равнялось приговорить себя к большим часам мук, чем изначально. Поэтому он старался не двигаться и замереть. Спустя пару минут он огляделся: отец улыбался и разговаривал шепотом с мужчиной преклонного возраста. Он поспешил подойти к ним и, не поднимая головы, встал по правую руку от отца. — Сер Хемистон, большое спасибо, что почтили нас своим визитом, — громко начал отец. Парень закатил глаза на лесть отца, но за его капюшоном никто этого не увидел. Он ненавидел всех людей с титулами: они пытались отмолить все свои грехи сразу и чаще всего золотом. Хотя сами в это время были олицетворениями чревоугодия и жадности.А отец всё так же продолжал подлизываться к старик — Надеюсь, вы задержитесь после вечерней службы? Он кивнул и обратил свое нежелательное внимание на пришедшего парня. — Ах, Натаниэль, мой милый мальчик. Всегда рад посетить вас с отцом, — седой мужчина похлопал его по плечу. Юноша поморщился, когда его схватили за подбородок, подняв его голову и потянув на себя. — Я привёз твоему отцу книг и всякую другую утварь. Думаю, он будет не прочь посмотреть. Да, Натан? Мужчина кивнул, поблагодарил и удалился на улицу, оставляя юношу со стариком один на один. Он опустил его подбородок и снял с него капюшон. Поправил рыжие волосы и провёл по ожогам на скуле, от чего парень зашипел и дёрнулся. Вижу, что ты начал путь исправления. И как далеко вы с отцом уже? – Мужчина приблизился к его лицу, заглянул в его глаза. Парень пытался отодвинуться, но его потянули за волосы, действия парня явно раздражали мужчину. – Надеюсь, что ты вскоре излечишь душу от этого страшного греха. Юноша промолчал и отвел глаза в сторону, ему было больно и противно вспоминать это. И чувствовать последствия всей ситуации на себе. – Ты тоже его приворожил, как это сделали с твоим отцом. Ты прям как твоя мать, потаскуха рыжая, – мучина дернул Натаниэля за волосы, заставив упасть на колени. Смотря на него сверху вниз, он облизнул свои губы и продолжил, но уже тише. – Может, ты и меня ублажить сумеешь, тогда я, наверное, пойму, стоила ли Виктору ночь с тобой его жизни. – Твой сын сам предлагал мне такое, он чуть ли не на коленях меня просил. Может, и старый хрен начнёшь меня молить, – съязвил Натаниэль. В нём кипела злость в перемешку со страхом, сейчас в храме не было никого другого, только они вдвоём. И его крики никто не услышит, только отец. Но ему было плевать, видимо, ему за это уже заплатили. – Хотя твой засохший отросток я не желаю видеть. Думаю, как-нибудь сам разберёшься. Мужчина покраснел от злости и ударил его по лицу, щёка зажглась, а раны на ней снова открылись. Он чувствовал, как кровь начала стекать ручейками и капать на его мантию. – Ты совсем невоспитанный Абрам, хотя что уж говорить о манерах. Какое воспитание могла дать твоя мать, она же была варваром? – Юноша вырвался и ударил мужчину по ноге, а потом и в живот. – Не смей так говорить о ней, ты чертов грешник. Тебя и твою душу не одна молитва не спасет, тебя уже ждет твой котел, – выплюнул юноша и побежал к двери, он дернул её на себя, но она не подалась. Черт, заперли. – Хемистон, ты в курсе, что за черт происходит? Он повернулся и наблюдал, как на него надвигается мужик. Он тут же рванул в другую часть храма, к своим личным коридорам, они были тоже закрыты. Он хотел уже побежать к последнему входу, как его потянули за капюшон и уронили на пол. Мужчина уперся ногой в его грудь и нависал над ним.  Стало труднее дышать, казалось, будто вот-вот сломаются ребра.        – Натан продал твое тело всего за 12 золотых, и пару книг с востока. Так что теперь просто не рыпайся, нам нужно успеть до вечерней молитвы, – он схватил Натаниэля за волосы и ударил пару раз об пол. Взял за руку и потащил к скамье, он не мог сопротивляться, голова кружилась и пульсировала. – Ты точно сгоришь в аду, чертов извращенец, – прошипел парень и попытался дернуться, но вышло слишком слабо. Натаниэль стиснул зубы. Он не собирался умолять. Уже не в первый раз и вряд ли в последний. Он научился молчать, пережидать, прятать боль под равнодушной маской. – Урод… Натаниэль хотел было что-то съязвить, но его резко поставили на колени и уложили грудью на скамью. Он пытался вырваться и ударить, но лишь поцарапал руку старика. – Натаниэль, неужели ты так сильно не хочешь? А я всё ещё помню, как ты осквернял моего сына. Из-за тебя он был убит! – Мужчина поднял полы его одеяния и сжал рукой его талию. Натаниэля сковал страх, теперь он мог только трястись. А мужчина продолжал свои поглаживания. – Его мать не вытерпела такого горя и позора в итоге сбросилась в море. Ты убил их обоих, они погибли из-за тебя! – Ты сам сжёг своего сына, пытаясь спасти свою шкуру. Тебе было важно общественное мнение и титул, а не твое дитя, – выдавил он, и получил удар по голове. Сознание поплыло. – Маленький сучонок, прямо как твоя мать. Даже не понимаю, почему твой отец не убил эту северянку… – Он начал водить руками везде: грудь, шея, спина. – Хотя ты ужасно уродлив, везде эти противные шрамы. Прямое доказательство, насколько ты испорчен. Дальше Натаниэль ничего не слышал, сознание стало только больше плыть. Он чувствовал все прикосновения, эти грубые руки, которые, казалось, были везде.  Он не мог поверить, что отец его продал. Натан был не лучшим отцом, он бил, заставлял делать кучу грязной работы. Но ведь это всё для его блага? Отец всегда говорил, что всё ради него. Чтобы он после смерти попал в рай. Он же просто беспокоился, что его сын станет грешником. Глаза начинали жечь от горячих слёз. Но ведь отец всегда всё делал для него. Множество хорошей одежды, горы книг, еда, всё, что ему нужно было. Но теперь он продал его, так ещё и за такую жалкую сумму. 12 золотых монет. Натаниэль не мог в это поверить. К холодным, грубым рукам присоединились противные шершавые губы. Они кусали шею, единственное место, где не было шрамов, будто собирались съесть. Было мерзко, хотелось убрать это чувство с себя, смыть, сжечь, срезать неважно, главное, чтобы оно исчезло.  К горячим слезам добавились всхлипы, тихие, хотя это было непонятно. Голова гружилась только сильнее. А в глазах всё плыло.  Мозг отключился, и это были лучшие моменты. Когда этот ад сменялся на блаженное ничего. Просто темно, просто тихо, и без чего-либо. Он уже не знал, сколько он находился в сознании, минута или двадцать. Но ощущалось это вечностью, перед следующим ничем. Он просто начинал обожать вот это ничто. Это был кусочек Рая. Натаниэль и не понял, в какой момент он лишился штанов. Просто холодный воздух окатил ноги, из-за чего по телу пробежались мурашки. Противные губы уже оказались на ногах, а руки мяли его задницу. Он хотел бы дать отпор, оттолкнуть, хоть что-то. Но его лёгкое брыкание вызвало лишь ещё один удар.  После этого кромешная темнота. Блаженную тишину прерывали чьи-то голоса, много голосов. Они были где-то далеко, будто под толщей воды.  Кто-то кричал, кто-то о чём-то просил. И были ещё голоса, они чем-то отличались. Казалось, будто он их не понимал, но и понимал одновременно. Гул в голове стал сильнее, Натаниэль попытался открыть глаза. Но у него не получилось.  Казалось, будто он мог только выплюнуть все свои органы наружу. Он чувствовал тяжесть и боль в теле. Но от мыслей его отвлек голос, он звучал так близко, и отличался от всего остального. Где-то вдалеке кто-то звал его по имени. Голос был чужой и близкий одновременно. Он не мог открыть глаза, но сердце забилось быстрее. Он хотел ответить. Он почувствовал, как кто-то толкает его, как кто-то кричит другим. Кричит какой то странный вопрос, а потом уже более тихое утверждение. «Он ещё жив» Натаниэль хотел что-то сказать, но губы не слушались. «Кевин, этого с собой. Он нужен мне живим» Громкий крик. Наступила тишина. Он почувствовал, как сознание снова его покидает. И последнее, что он помнил перед тем, как отключиться, были снова чьи-то руки.

***

Зелёная крона дерева укрывала их от солнца, будто купол. Высокая трава щекотала кожу и скрывала их от чужих глаз. Время здесь текло медленно, почти останавливалось. Натаниэль лежал у корней дерева, тёплых и мягких, как подушка, а рядом сидел черноволосый парень и смотрел в небо. Он рассказывал, как отец впервые привёл его в храм. Голос был ровным, успокаивающим, будто журчание ручья, но Натаниэль его почти не слышал. Он смотрел на его профиль. Кудри чёрных волос отливали синим, кожа казалась слишком белой, почти светящейся. Глаза — бездонные, как вода. Виктор был выше его, шире в плечах, и от этого рядом с ним было… безопасно. Натаниэлю это нравилось. Натаниэль был противоположностью ему. Отец считал, что он воплощение греха. Его рыжие волосы и ярко-голубые глаза напоминали о собственном грехе. Он был копией матери, по словам отца. Ему всё нравилось в Викторе. Голос, рука, лежащая в траве, — сильная, натруженная, будто не нарисованная, а вырезанная резцом. Натаниэль чувствовал, как время в этом месте тянется, вязкое, как мёд, и в этом было что-то прекрасное. Даже голос Виктора стал отдалённым, будто сквозь толщу воды: — …а потом отец сказал, что Господь не осудит, если…– Виктор замолчал, долго изучая его лицо, а потом эмоции беспокойства сменились осознанием.– Ты ведь меня даже не слушал, так ведь? Слова потонули. Воздух стал плотнее. Виктор продолжал говорить, но его лицо начинало расплываться, черты — теряться, как на старой фреске, облупленной временем. Натаниэль вдруг ощутил, как крона дерева будто наклонилась ближе, словно слушает. Его грудь сжалась. — Да, извини, Виктор. Я думал о своей матери и о том, как… — юноша замолчал и посмотрел куда-то в пустоту перед собой. — Извини, расскажешь ещё раз? Я честно буду слушать в этот раз! Виктор лишь покачал головой и убрал выбившуюся рыжую прядь от лица. А потом она коснулась щеки. Место, где была теплая рука парня, обожгло холодным воздухом.  Натаниэль потянулся за ней, но замер. Он посмотрел в глаза парня, а потом опустил взгляд на его губы. Они были все в ранках, от того что парень часто их кусал. Он почувствовал дрожь — не от страха, а от того, как реальность начала рушиться. Слишком белая кожа. Тишина, которую нельзя услышать наяву. — Ты говорил, что Бог простит, если искренне покаяться? — голос его был тише, будто сквозь воду. Виктор кивнул. — Тогда мне искренне жаль, что мне на него насрать. Поцелуй был, как вспышка. Всего пара секунд. Но через секунду холод, парень напротив отпрянул. — Нат, ты чего это? — светло голубые глаза бегали по его лицу, пытаясь что-то понять. Это начинало раздражать. – Для чего? – Включи мозги, Виктор, что именно я делаю. И почему я это делаю. — Натаниэль потянулся и посмотрел на небо, погода была прекрасной. Белые облака медленно плыли по небу, в их очертания можно было найти разные предметы и животных. Он лёг обратно на траву. — Ты не глупый мальчик, поймёшь. Подул холодный ветер, пробирая до костей. Он вздрогнул и скрестил руки на груди. Обычно такой ветер не свойственен этому времени года.  Стоп, откуда может быть такой ледяной ветер, если ведь только тёплое солнце светило? Он взглянул на Виктора. Его глаза стали пустыми. Натаниэль попытался коснуться его, но рука прошла сквозь плечо. Виктор растворялся — прямо на глазах, превращаясь в тень. Он моргнул. Облака на небе застыли. А потом распались, как глиняные маски. И тут налетел ветер. Ледяной, неестественный. Он ударил по лицу, пробрался под кожу. Натаниэль дёрнулся. Всё исчезло. Только шорох

***

Он чувствовал запах крови, соль на губах. И чей-то крик — резкий, пронзительный. Женский? Его? Что-то загремело. Скрип дерева. Сознание дрожало, будто плёнка на воде. Он пытался ухватиться хоть за что-то, но всё ускользало. Качка. Плавная, ритмичная, но тяжёлая — как будто его снова били, только не кулаками, а изнутри. Он открыл глаза. Небо. Темное, чужое. Густые облака плыли медленно, а между ними — крошечные звёзды. Тело ныло. Его вывернуло. Парень резко сел, упёрся руками и, наклонившись через борт, излил в море всё.  Он долго и глубоко дышал. Жадно, хрипло, как будто боялся снова потерять сознание. И тут щелчок. Натаниэль застыл, чувствуя под руками древесину. Море, звезды, небо. Потом медленно повернул голову — будто она весила слишком много. Корабль. Его взору предстал корабль и мужчины. Двадцать? Больше? Спали кто как — под громоздкими шубами, у кого-то у ног лежали мечи. Их одежда казалась ему странной.  Всё это нереальным. Он тоже был укрыт шубой. Толстой, пушистой, с серебряной застёжкой. Натаниэль закрыл глаза. Попытался вспомнить. Храм. Отец. Сэр Хэмистон. Много рук. Крики. Голоса, которых явно не должно было быть. А потом — поглощающая его пустота. Он попробовал подняться. Мир закружился, и он снова рухнул на палубу, стиснув зубы. Всё тело болело. В ушах звенело. Он сидел на палубе корабля, посреди открытого моря. Сверху на нём была накинута чья-то шуба. Он по-прежнему ничего не понимал где он, что происходит. Последнее, что помнил, храм. Голоса. Те, что казались сном. — Ну и куда ты собрался? — Натаниэль обернулся. На самом краю носа корабля сидел мужчина. Говорил он странно, но понятно — с каким-то акцентом. Незнакомец кивнул в сторону спящих — Не советую их будить. А если попробуешь сбежать — точно разбудишь. Натаниэль обернулся на спящих сзади мужчин. Он не хотел узнать, как быстро они проснутся и что сделают. Он был ловушке. Он снова посмотрел на незнакомца. Блондин лишь усмехнулся ему, внимательно разглядывая его — взгляд то и дело цеплялся за шрамы, будто запоминая и изучая. Натаниэль отвёл глаза, но потом всё же позволил себе рассмотреть мужчину перед собой. Черты лица были чёткими, словно нарисованными. Несколько родинок на бледной коже, лёгкая тень щетины. На лбу — тонкая линия шрама, от лба к брови, а под губой — ещё один, небольшой, но глубокий. Яркие янтарные глаза и почти белые волосы, собранные в короткий, аккуратный хвостик. Он никогда не видел такой внешности. Стало как будто ярче, и он смог различить верхнюю часть рисунка на шее мужчины — замысловатый узор, едва видимый сквозь мех шубы. Остальное скрывал высокий воротник. Он быстро метнул взгляд на небо. Тёмные облака, затягивавшие горизонт, рассеялись, и теперь над головой мерцали звёзды. Луна была полной, огромной, освещая тёмные воды вокруг. Вокруг царила тишина — лишь мягкое плескание волн, будто море шептало ему что-то своё. Натаниэль наблюдал за звёздами. Их холодный свет переливался, словно драгоценные камни в небе. В груди неожиданно расцвёл тихий покой, как будто долгожданный мир наконец достиг его души. Он давно не чувствовал себя так спокойно — ни в храме, ни среди людей. Даже тупая боль в голове и ломота по всему телу не портили этот момент. Он всегда боялся моря — его бездонной глубины и того, что оно скрывает. Но теперь, лёжа на холодной палубе, он больше не боялся. Ничего. Возможно, поначалу было страшно, но сейчас ему было всё равно. Отец продал его и только эта мысль отзывалась болью в сердце. Но здесь явно было не хуже, чем в храме. Как минимум сейчас было так так. Дома ему предстояло стать великомучеником. Но ведь он не мог стать им. Он давно потерял веру в Бога и Иисуса Христа. Они не помогли ему тогда, когда он так нуждался в поддержке, ни разу. Сколько бы он ни молил — ответа не было. Теперь он в лодке, плывёт в никуда, и не в силах представить, что ждёт впереди. Мужчина на носу корабля прикрыл глаза и не обращал на него внимания. Он не видел в Натаниэле угрозы. Натаниэль с удивлением понял: так же и он не чувствовал угрозы от этого мужчины. Его укрыли, надели обратно одежду — словно ничего и не было. Он ещё долго изучал лицо незнакомца, словно стараясь понять больше. — Спасибо, — прошептал Натаниэль. Это снова прозвучало странно. Он и сам не знал, за что благодарит — за спасение или за некое проявление заботы. Но сейчас это было не важно. Эндрю вздрогнул, резко поднял голову.  Янтарные глаза сузились, пристальный взгляд пронзал до мурашек. Он медленно сел, не отрывая взгляда от Натаниэля, словно не ожидал услышать от него эти слова. Чуть наклонившись вперёд, он изучал его лицо пристальным взглядом, а голос его был ровным и холодным, как сталь. – Откуда ты знаешь наш язык? – спросил блондин спокойно, Натаниэль моргнул, не сразу осознавая вопрос, затем замер.  — В каком смысле знаю ваш язык? — слова сами казались странными. Он чувствовал: они звучат по-другому. Знакомо, но чуждо. Пугающе знакомо. И тут он осознал. Это был язык, на котором говорила его мать. — Простите… — выдохнул он. — Я не знал, что помню. Мама учила меня, когда я был ребёнком. Эндрю не ответил. Только крепко сжал челюсть. Он продолжал смотреть, долго, молча, будто что-то решал. Ни один мускул на лице не дрогнул, но в напряжённой позе угадывалась готовность — будто он уже мысленно просчитал всё, если парень окажется опасен. Натаниэль начал дрожать. Он попытался глубже вдохнуть, как будто мог вдохом спрятать страх, и сильнее вжался в доски палубы. Мужчина медленно покачал головой, словно решив для себя что-то. Уголки губ приподнялись — усмешка была скорее усталой, чем доброй. Он откинулся назад, снова принял удобное положение и прикрыл глаза, будто ничего не случилось. Натаниэль старался дышать ровнее. Напряжение постепенно отступало, но тревога не уходила. Он едва заметно кивнул, будто самому себе, и откинулся назад. В голове всё ещё шумело от боли, страха и прошлого, про которое он только что вспомнил. Но усталость взяла верх. Он позволил себе закрыть глаза. Тихие всплески воды и волны укачивали его, только больше помогая уснуть.