The way to Valhalla

Он проснулся от боли в спине — доски под телом были твёрдые, холодные, будто вытягивали из него остатки тепла. Веки неохотно открывались, мир плыл, раскачивался в ритме волн. Натаниэль не сразу понял, где он. Море шумело где-то рядом, напоминая хриплое дыхание зверя.  Он вспоминал все что произошло. Небо было серым, будто и оно следило за ним. Он приподнялся на локтях, но движение тут же отдалось в затекших плечах. Боль тянулась по позвоночнику, но он стиснул зубы — стон мог привлечь внимание, а он не хотел, чтобы на него снова смотрели. Хотя… Никто и не смотрел. Корабль раскачивался на волнах, тёмный и угрожающий, как сама неизвестность. Доски его были грубо сколочены, украшены резьбой и потемневшие от морской соли. Но Натаниэль не знал, как называется такая лодка. Он не знал, где он. Рядом был ещё один корабль, чуть поменьше, и на нём — такие же, как эти. Воины. Широкоплечие, с косами, в звериных шкурах и с оружием. Они что-то кричали через ветер, переговаривались между судами, смеялись хрипло, будто ничего особенного не произошло. Он был на одном из их кораблей. Пленник. Но никто не обращал на него внимания. Пара мужчин проходили мимо, переговариваясь с тем, кого остальные, казалось, слушались.  Тот, кого Натаниэль про себя называл «тем незнакомцем». Низкий, с длинными светлыми волосами, плотно заплетёнными, и шрамом на брови. Он стоял у носа корабля, опираясь на балку и смотрел вдаль. Он не смотрел на Натаниэля ни разу за всё время пути, будто тот был частью груза, как бочка с рыбой или связка копий. Они плыли уже давно. Время потеряло форму день сменялся ночью, а потом снова день, и Натаниэль уже не знал, сколько их прошло. Один из мужчин время от времени бросал ему кусок черствого хлеба и воду. Его не били. Но и не трогали. Он был невидимым. — Вижу берег, — раздался вдруг голос. Грубый, с хрипотцой, но звонкий. Натаниэль поднял взгляд. Тот, кто говорил это был высокий брюнет с шрамом на щеке, смотрел вдаль. Он тоже поднял голову в том направлении. Берег. Сначала — лишь смутный контур.  Он увидел, как из тумана начинают вырастать очертания суши, горы, высокие и тёмные, будто сторожевые великаны, потом лес, густой, мрачный. И, наконец, деревня. Деревянные крыши. Дым, поднимающийся из труб. Каменные очертания чего-то, похожего на кузницу или храм. Несколько причалов. Люди у берега. Натаниэль сглотнул и замер. Много людей. Сердце билось глухо, как барабан. Он понял «это — их дом». Его новый ад. Они ждали их. Мужчины, женщины, дети, старики. Кто-то смеялся, кто-то показывал пальцем, кто-то просто молча стоял, скрестив руки. Все смотрели на приближающийся корабль. Натаниэля охватило чувство тревоги, похожая на ледяную воду. Всё в нём сжалось. Он не успел повернуться, как кто-то встал рядом. Тот незнакомец. Молча. Он ничего не сказал. Просто подошёл, опустился на одно колено рядом. Взглянул на него как на вещь, которую нужно привести в порядок. И без слов достал верёвку. Натаниэль дёрнулся, но мужчина лишь слегка поднял бровь предупреждающе. И начал связывать ему запястья. Крепко, надёжно.  Это не было жестко, будто это дело было привычно ему. Как будто он делал это сотни раз. Потом накинули его капюшон. Грубый, тёмный, теперь пахнущий кровью и морской водой. Он натянул его Натаниэлю на голову, и мир исчез. Его рывком поставили на ноги. Он услышал только крик чаек. Скрип дерева. Шорох шагов. Всё остальное растворилось в страхе. Натаниэль стоял на неустойчивых ногах. Верёвки на запястьях тянулись  куда то, их держал тот самый незнакомец.  Капюшон всё ещё закрывал лицо, и теперь ткань прилипала к губам, тяжело дышалось. Под ногами было гулкое дерево палубы. Он ощущал, как корабль замедляется. Гребки стали реже, и теперь слышалось, как плещется вода о борта. Потом — резкий толчок. Судно мягко ударилось о что-то твёрдое. Видимо, пристань. Вокруг ожили шаги, голоса, команды. Его дёрнули за верёвки. Натаниэль чуть не потерял равновесие, но удержался. Он чувствовал взгляд незнакомца, тот не говорил ни слова, но его рука была твёрдой и холодной. Он вёл его, и некуда было деться. Лишь покорно шагать вперёд, куда тянут. Шаг. Ещё один. А потом его, не разжимая верёвок, просто подняли на руки.  Натаниэль вздрогнул, не от страха, от того, как легко это было сделано. Словно он весил ничего. Он услышал, как деревянный настил под ногами сменился. Звук изменился теперь шаги глухо отдавались в досках пристани. Его понесли ещё немного, потом опустили на ноги. Парня неосознанно качнуло, но никто не поддержал. Сразу же — рывок, и снова вперёд. Он шёл, спотыкаясь, подталкиваемый чужой рукой в спину. Шум стал другим. Сотни голосов — громкие, глухие, придавленные. Их не понять, они сливаются в одну гулкую массу. Но некоторые слова всё же прорывались сквозь ткань: — Он что, раб? — С юга? — Конунг привёз добычу? — Я думал, он лжёт… — Он говорил, что там есть монахи — …боги, конунг… Под ногами дерево сменилось на нечто мягкое. Песок. Натаниэль успел заметить, как он просачивается в ботинки.  А потом толчок. Его толкнули сильно, без предупреждения. Он упал на колени. Песок ударил в лицо. Он закашлялся. Колени обожгло болью. Ткань капюшона натянулась, а потом резкий рывок. Капюшон сдёрнули с головы. Свет ударил в глаза. Натаниэль зажмурился. В нос ударил запах — сырой, морской, запах дыма, костров и пота. Он осторожно открыл глаза. Перед ним была толпа. Шеренгами, кольцом. Женщины с детьми. Мужчины с копьями. Старики. Все смотрели. На него. А потом рука. Та же, что тянула его всё это время. Мощная, широкая ладонь схватила его за подбородок. Натаниэль попытался отстраниться, но тот сжал сильнее, заставляя голову повернуться то в одну сторону, то в другую.  Он показывал его. Как товар. Как вещь. — Полюбуйтесь, — сказал голос за спиной громко. Глухо, почти с насмешкой. — Христианский монах. Прямо с Юга. Теперь он мой личный раб. И доказательство того, что всё, о чём я говорил — правда. Толпа шумела. Одни замолкали, другие шептались. Натаниэль чувствовал себя как на витрине. Сотни глаз в упор. Кто-то прикусил губу. Кто-то все ещё шептался. Все смотрели. Рядом выступил другой мужчина. Тот высокий, черноволосый. Его голос был спокойным, уверенным: — Как вы видите, Конунг Эндрю говорил правду. Многие из вас смеялись, сомневались. Но теперь вы должны извиниться. И перед ним, и перед богами. Мы вернулись не с пустыми руками. Мы привезли золото, серебро. Но важнее всего — этот раб. Он доказательство. Он знак. Боги благословили нас, наш путь прошёл без бури. Они позволили взять его, и он теперь — наш талисман. Мужчина продолжал говорить, но Натаниэль не слушал. Его сердце билось в висках. Он не видел дороги, не знал, где оказался. Его тело дрожало от бессилия и унижения. Толпа не была молчаливой. Кто-то из детей хихикнул, кто-то бросил комок земли. Один мальчишка, едва выше пояса взрослого, прокричал: — А у него правда не было оружия? Они все там такие — мягкие? — Это правда, что они верят в человека на кресте? — удивлённо спросила девушка с заплетёнными в косы светлыми волосами. — В одного? Без молота? Без меча? — А он умеет работать? Или только молиться? — презрительно хмыкнула женщина в шерстяной накидке, вжав руки в бока. — Покажи, как он молится! — выкрикнул чей-то голос, грубый, смеющийся. — А он говорит по-нашему? Или рычит, как пёс? — донеслось с другого конца. — Где его метка? Его клеймо? Почему он не в цепях? — Он красивый. Слишком. Может, это ловушка. Южанские уловки, — с подозрением бросила одна из старших женщин, прищурившись. — Что, если он пришёл, чтобы проклясть нас? — Он пахнет… странно, — сказал кто-то тихо, почти брезгливо. Натаниэль пытался закрыться, втянуть голову в плечи, но рука на его подбородке держала его крепко. Он чувствовал себя выставленным на рынок. Без права на голос. Без имени. Даже его вера — не щит, а мишень. Он был другим. Он был чужим. А потом кто-то бросил: — Убейте его. Прежде чем он успеет навлечь беду. И было молчание. Короткое, но пугающее. Молчание ожидания. Эндрю, всё это время стоявший за его спиной, не пошевелился. Но голос его прозвучал отчётливо — Он останется здесь. Под моей защитой. Он мой трофей И как бы просто ни были сказаны эти слова, в них чувствовалась угроза. Вес. Гранитная твёрдость. Шепоты прекратились. И в этот момент Эндрю — теперь он знал его имя — снова дёрнул за верёвки. Натаниэль вскочил и пошёл. Снова, волоча ноги. Сквозь деревню. Сквозь толпу. Сквозь новые взгляды. Словно шел не человек, а тень. И эта тень — теперь принадлежала ему. Он спотыкался и оступался. Верёвки резали запястья, но он не пытался освободиться. Под ногами шуршал песок, вперемешку с гравием, но вот — твёрдое.  Каменная дорожка. Сухая, покрытая пылью и отпечатками множества ног, копыт, босых ступней. Деревня раскрылась перед ним, как незнакомый мир. Слева и справа шли деревянные дома — грубые, кривоватые, с соломенными крышами, подлатанными досками и звериными шкурами. Из некоторых шёл дым, и запах копчёного мяса смешивался с вонью навоза. Где-то лаяла собака, то ли злобно, то ли играючи. Несколько кур метнулись через дорогу, вспархивая крыльями. Под навесом двое мужчин разделывали тушу свиньи, а кровь уже натекла в жёлоб. Мухи вились над ней чёрным облаком. Натаниэль старался не смотреть по сторонам, но всё врезалось в память само — дети босиком, с растрёпанными светлыми волосами, тянулись за кораблём, за ним, с криками. Один, совсем маленький, держал деревянный меч и дёргал мать за подол: — Это и есть раб? Он правда с Юга? Девочка постарше, с грязным лицом, показывала на Натаниэля пальцем и что-то говорила про его волосы. Наверное, рыжие. Непривычные. Его вели по этой дороге как животное. По обе стороны — любопытные, напряжённые взгляды. Кто-то шептался. Кто-то просто молчал. Никто не улыбался. Запахи были резкими. Дым, кислое молоко, зола, гниющее сено. Натаниэля мутило, но он шёл. Они прошли мимо загона, где рычал вонючий козёл, и мимо пруда, в котором копошились дети. Одна из женщин полоскала бельё, и смотрела на него исподлобья. Из её рта торчала трубка. Дом, к которому они приближались, возвышался над всеми. Он был из чёрного дерева, высокий, с широким крыльцом и резными балками, на которых висели старые щиты. Перед домом лежали шкура волка и обгоревшие кости. Из окон шёл густой дым, пахло жареным мясом и чем-то пряным. Это был Дом Конунга. Перед ступеньками стояли двое. Мужчина с татуированным лбом и женщина, в шерстяной тунике. Они молча склонили головы, когда Эндрю подошёл. У порога рабы. Все молчали. Опрятные, чисто одетые, но по взглядам было видно: они — вещи. На верхней ступени стояла она. Белые волосы, будто инеем посыпанные. Уложены в косу. Яркие, живые глаза. Платье тёмно-синее, закрытое, но ткань дорогая, добротная. На ногах — кожаные сапожки. Она держала за руку ребёнка, но отпустила, когда увидела Эндрю. Улыбнулась. Тихо. Не фальшиво, но не радостно. Эндрю, не останавливаясь, подошёл и рывком толкнул Натаниэля вперёд. Тот оступился, упал на колени у самой ступени, почти в ноги беловолосой. — Рене, — голос его был тихим, но твёрдым, — найди ему комнату в моем доме. Никакого намёка на дверь. Объясни ему всё. Он понимает наш язык. Он посмотрел на Натаниэля, прищурившись. Янтарные глаза горели, как жар под золой. — Враньё не забирай. Пока что он в роли трофея. Потом… — он чуть склонил голову, будто раздумывал о дальнейших действиях, — придумаю для него что-нибудь. Рене не смутилась. Ни его словами, ни взглядом. Она кивнула. Всё в ней было мягко и аккуратно. Спокойствие. Безразличие. — Ваша жена ждёт вас у вас в комнате. Отчёт сдам позже. Эндрю даже не ответил. Лишь кивнул коротко и исчез в доме. Рене наклонилась к Натаниэлю, её голос был тёплым, почти дружелюбным, но от этого лишь становилось страшнее: — Вставай. Пойдём. Я покажу тебе, где теперь твоё место. Он с трудом встал. Камень под ногами был горячим. Солнце било в спину. Люди на улице всё ещё смотрели. Некоторые с любопытством. Другие же с ненавистью. Он шагнул за ней в дом. Деревянная дверь закрылась за ними глухо. И мир изменился. Дом конунга был как отдельный мир — не просто жилище, а олицетворение власти, силы и древних традиций. Когда Натаниэль впервые переступил порог, в грудной клетке у него что-то дрогнуло: тепло от очага, тяжесть воздуха, насыщенного запахами, и ощущение, что он вошёл в пасть зверя: могучего, древнего, живого. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но замер. Веки опустились на секунду, как в молитве. Он почувствовал, как мир вокруг стал глуше, и даже тепло от очага не касалось его кожи. Рене, стоявшая рядом, метнула на него короткий взгляд. В её глазах промелькнуло что-то — может, жалость, может, просто желание закончить всё поскорее. Она быстро развязала его руки, словно хотела, чтобы момент уязвимости длился как можно меньше. Узлы распались, кожа на запястьях осталась красной, чуть припухшей. Она не сказала ни слова, лишь указала жестом, чтобы он шёл за ней, и двинулась дальше, оставляя за собой запах трав и чего-то холодного, как утренний иней. Центральный зал был огромен. Пространство тянулось вверх до самой крыши, где массивные балки из тёмного дуба сходились в точке под самой маковкой. Потолок был высок, перекрыт толстыми балками, на которых можно было различить вырезанные вручную руны и сцены откуда то. Мужчина висящий на дереве, волки, сцены битв, корабли с щитами на бортах.  Эти узоры не были просто украшением — каждый штрих казался молитвой, застывшей в дереве. Между балками висели цепи, на которых покачивались медные светильники и сухие пучки трав. Иногда — старые шлемы или мечи, выкованные может десятилетия назад, потускневшие, но всё ещё грозные. В воздухе висел стойкий запах дыма, жира, железа и горелого дерева. Всё было тёплым, тёмным, насыщенным. В центре зала располагался длинный пиршественный стол, способный вместить не одну дюжину воинов. Лавки с обеих сторон были покрыты овечьими и медвежьими шкурами, местами уже изношенными, но оттого только более живыми. Скатертью служили тонкие тканые дорожки с геометрическими узорами. На столе стояли кувшины из глины и бронзы, миски, блюда, кое-где валялись кости, обглоданные на прошлой трапезе. На полу между столами – очаг с раскалёнными углями, над которым висел котёл. Жар от него поднимался до самого потолка, закручиваясь в танце с дымом. На самом возвышении, у противоположной стены, стояли два трона — резные, из тёмного дерева, покрытые толстыми шкурами. Один из них был шире, с более высокими подлокотниками и спинкой, украшенной изображением ворона. Над троном — тканое знамя с тем же символом, натянутое на копья, вбитые в стену. Вокруг — щиты, украшенные знаками, видимо клана.  Второй трон, чуть меньше, но не менее величественный, был для явно для жены конунга. Его спинка украшена переплетающимися змеями — может быть просто символ силы женского рода. Оба трона стояли у каменной стены, где между факелами был встроен небольшой алтарь с фигурками богов — мужчины с молотом, женщины с ожерельем, и странной грубой фигуркой без лица, возможно, символизирующей по всей видимости Смерть. Сами стены дома были из камня и дерева. Камень — ниже, ближе к полу, нёс на себе вес, а выше всё сменялось деревом: полированные брусья, гладкие в одних местах, грубые — в других.  Вдоль стен шли резные колонны с изображениями древ, извивающийся змей, волки, охотники, сцены ритуалов и жертвоприношений.  В углах стояли сундуки, украшенные узорами, плетёными мотивами и латунными набойками. Всё в этом доме дышало мифами: стены словно слушали, колонны — наблюдали, балки — шептали истории. Каждый предмет, даже ведро или кувшин, имел знак, метку, узор, будто все вещи здесь несли свою сагу. Вокруг главного зала было множество проходов — арки без дверей, ведущие в другие помещения. Кто-то входил и выходил, кто-то останавливался, чтобы посмотреть на Натаниэля, но не вмешивался.  Повсюду чувствовалась структура, порядок — скрытый, но непререкаемый. Рене шла впереди, будто вписанная в этот дом, как один из его символов. Её шаги были уверенными, но тихими. Она шла к дальней части дома, где было чуть темнее, тише, плотнее воздух. Они свернули в узкий коридор, где резьбы на стенах были грубее, скорее утилитарные — символы защиты, имена, возможно, проклятия. — Здесь, — сказала она и остановилась перед дверным проёмом, в котором не было створки. — Это твоя комната. Комната Натаниэля была крошечной, едва ли три шага в длину и два в ширину. Потолок — низкий, как будто гнетущий. Стены — голые доски, местами треснувшие. Вместо окна — узкая щель под крышей, которая почти не пропускала свет. Пол — просто доски, кое-где покрытые рогожей. В углу деревянная кровать, сбитая из грубых досок, покрытая двумя слоями шкур и тёмным, поношенным одеялом. У стены — низкий табурет, на котором стояла деревянная чаша и кувшин с водой. На противоположной стене крюк, на котором висел старый шерстяной плащ. Воздух здесь был тёплым, но спертым. Пахло древесиной, пеплом и чуть-чуть плесенью. Свет снаружи почти не проникал, но даже в полутьме было понятно — он в клетке. Не из железа. Из дерева, обыденности и страха. — Ты не выходишь отсюда без приказа, — тихо сказала Рене. — Здесь ты никто. Когда тебя позовут — тогда выйдешь. Понял? Натаниэль кивнул. Он не смотрел на неё. Только на стены. На трещины. На крошечную щель, через которую видно было кусочек тьмы. — Добро пожаловать, — сказала она. Теперь улыбка не сходила с её лица.— Ты теперь в сердце Севера. Рене не ушла. Она стояла у порога, а затем медленно, почти лениво, обвела взглядом комнату. В её лице не было неприязни, но и теплоты тоже — что-то другое, сдержанное, будто она сама не знала, как к нему относиться. Она осмотрела его, а потом оглянулась. В её жестах читалось напряжение, она держала осанку ровно. Она будто ждала что то то произойдет. Натаниэль почувствовал, как напряжение в его теле нарастает. Он стоял, опустив голову, будто её взгляд был весомым. Рене чуть склонила голову, потом повернулась к нему. — Как тебя зовут? — спросила она неожиданно. Голос был почти шёпотом, словно вопрос был секретом между ними. Он молчал, не сразу понимая, что ему отвечать — имя? Настоящее? — Натаниэль, — сказал он, всё ещё не поднимая взгляда. Она кивнула, будто пробовала это имя на вкус. — Правда из южных? — мягко спросила. — Ты из города? — Да. Там, где… каменный собор, — он запнулся, — и река… с мостом. Он описывал все так, будто девушка сама все это видела. И знала про что именно он говорит. Она снова кивнула, теперь чуть теплее. В её осанке всё ещё оставалось напряжение, но голос стал мягче, почти дружелюбным. — Ты можешь оставить крест при себе, — сказала она негромко, заметив взгляд, соскользнувший на шею, где под плащом и рубахой висела тонкая цепочка. — И свою веру тоже. Если она тебе нужна. Он поднял на неё глаза, чуть дрогнув. — Здесь это…— она показала пальцем на его шею,— считается ложью. Неправдой. Но Эндрю сказал, ты можешь. Пока. Натаниэль моргнул. Фраза Эндрю — «враньё не забирай» — вдруг стала яснее. Это было про крест. Он хотел, чтобы тот сам сделал выбор. — Тут все почитают наших богов, — продолжила Рене, подходя ближе. Она говорила не угрожающе, не поучающе, а как старшая сестра, которая рассказывает, как тут всё устроено. — Одина. Его зовут Всеотец. Он отдал глаз, чтобы обрести мудрость. Он висел на дереве девять дней, чтобы узнать силу рун. Его сопровождают два ворона — Хугин и Мунин. Мысли и Память. И волки. Он — тот, кто знает всё. Он ходит среди людей, переодетый, наблюдает. Рене остановилась у узкой деревянной кровати и указала на неё лёгким, почти небрежным движением руки: — Сядь, — сказала она тихо, но без колебаний, словно это был не вопрос, а распорядок, которому стоит следовать. Натаниэль колебался. В этом голосе не было грубости, но и мягкости он не чувствовал — только спокойная уверенность. Он подчинился, опустился на край кровати, чувствуя, как доски под ним скрипят под его весом. Рене молча посмотрела на него пару секунд, затем присела рядом, аккуратно поправив подол своего платья, чтобы не запачкать его о пол. Натаниэль чуть отодвинулся, но она будто не обратила внимания. Она держалась сдержанно, с тем спокойствием, которое всегда настораживает. Её осанка была прямой, движения точными, отточенными — будто она репетировала это заранее. — Ещё есть Фрейя, — продолжила Рене. — Богиня любви и войны. К ней обращаются за плодородием. И Тор — бог-громовержец. Он защищает нас. У него молот, Мьёльнир, он всегда возвращается к нему. Его молотом благословляют дома и новорождённых. Он слушал, и всё внутри сжималось. Это было… неправильно. Неверно. Но при этом — звучало так, как будто он уже слышал это. Где-то. Когда был маленьким. Может, от матери, когда она гладила его по волосам и пела странные старые песни. Он тогда не понимал слов. — Лодки, на которых вы пришли, — дракар. — Она указала рукой в сторону, будто могла показать их через стены. — С головой дракона спереди. Чтобы пугать духов и врагов. – она снова замолкла на несколько секунд. — Эндрю конунг. Это не просто вождь. Это тот, кому дали силу. Кто сам взял силу. Он ведёт и защищает деревню. Знай он не из слабых. Натаниэль кивнул. Медленно. Он почти не дышал. Всё это казалось сном. Как будто он умер — и попал в другую веру, чужую, не свою, но живую. Может это и есть ад, о котором говорили. Он подумал, что должен помолиться. Надо просить Бога. Пусть подаст знак. Спасёт. Он повторил про себя «Отче наш», тихо, только губами. Но слова казались пустыми. Здесь, в этом доме с рунами и волками, его молитва тонула, как камень в глубоком озере. — Всё будет хорошо, — сказала Рене, вдруг наклоняясь ближе. В её голосе была какая-то странная убеждённость. — Тебе не больно? Он помотал головой. Хотя не был уверен. — Хочешь что-нибудь спросить? — она склонила голову, как учительница, терпеливо ожидающая вопроса от робкого ученика. Он посмотрел на неё. У него было много вопросов. Кто они? Что с ним будет? Что им нужно? Зачем Эндрю разрешил оставить крест? Но он спросил другое: — Почему вы вообще меня оставили в живых? Рене тихо улыбнулась. И не ответила. Натаниэль не отводил взгляда, хотя в нём таилась усталость, растерянность и что-то ещё, похожее на страх. Она словно заметила это. — Ты боишься, — проговорила она тихо. — Это отчетливо видно. Она немного наклонилась вперёд, убрала белую прядь волос за ухо. — Я тоже боялась, когда меня сюда привезли. Но если притвориться, что страха нет — он отступает. — её голос был беззлобен, почти ласков. — Здесь иначе не выжить, запомни это. Натаниэль ничего не ответил. Лишь чуть заметно кивнул, будто запомнил. И именно тогда между ними на короткий миг возникло нечто похожее на понимание, зыбкое, хрупкое, но настоящее. Рене поднялась с кровати, поправила пояс. — Тебе лучше отдохнуть. Завтра будет день, который тебе явно не понравится. — Она улыбнулась, на прощание совсем по-человечески, она явно была другой. Не похожей на них. — Я зайду позже. Рене поставила точку в разговоре, оставив Натаниэля одного, в тишине, среди чужих узоров на стенах, под тяжестью странной и новой жизни. Воздух комнаты был тёплым и затхлым, будто сам дом дышал в спину. Натаниэль сидел, уронив голову, сжимая в ладони крест: маленький, деревянный, почерневший от грязи и соли. Он дрожал. Крест — не защита, а жалкий обломок прежней жизни. Здесь, среди этих резных стен, среди запаха смолы, крови и огня, Бог молчал. — Боже мой, Боже мой, вскую оставил мя еси? — он прошептал, и слова резанули, как нож. Псалом Давида. Слова Христа на кресте. И он знал, что не вправе их произносить.  Не он. Его, как Христа, отдали. За двенадцать золотых. Иуда продал Спасителя за тридцать. Его отец — за двенадцать. Меньше. Потому что он стоил меньше. Не ради мира. Не ради спасения. А ради греха. Ради плотской расплаты. Натаниэль вспоминал лицо того человека — грузного, с липкими пальцами. Вспоминал, как его держали. Как он плакал.  И как отец когда то сказал: «Наказание. За гордыню. За твои слабости. Господь всё видит.» И он поверил. Он верил, что страдание — воля Бога. Что боль — очищение. В итоге он оказался на корабле. Но самое страшное — не это. А то, что он всё ещё любил отца. Скучал. Хотел, чтобы тот сказал, что простил его. Что всё было ошибкой. Он чувствовал вину за то, что жив. За то, что не умер там, в храме. Как мученик. Как должно было быть. Он посмотрел на крест в своей руке и впервые подумал, а слышит ли его кто-то? Или и правда всё это было ложью? Рене сказала, что он может оставить веру при себе. Но если Бог есть — почему Он не остановил это? Почему не открыл глаза отца? Почему не отвернул руки палача? Он прикрыл глаза. Вспомнил город. Каменные плиты у храма. Лица, искажённые яростью. Тот крик, и то, как его держали.  Отец ничего не сказал. Он только смотрел. Ровно, как смотрят на грешников, когда их убивают во имя Господа. В горле стоял ком. Жив ли он теперь? Или вместе с прочими был сожжён заживо, когда викинги ворвались в город? Почему отец не спас его? Почему не крикнул, не окликнул? Или он сам отдал его им? Чтобы спасти остальных? Ему снова стало тяжело дышать. В груди жгло. Он сжал крест ещё крепче, до боли. “Ты — доказательство.” Вспоминались слова того, кого здесь называли Конунгом. Трофей. Жертва. Знак чужого бога, подаренный в угоду их языческим. Натаниэль почувствовал себя грязным. Мятым пергаментом, который бросили в костёр. — Боже я не знаю, слышишь ли Ты меня здесь.. – Из глаз лились слезы, соленые как море, через которое он переплыл. — Где мои братья, мои наставники? Где моя церковь, мои псалмы? Я — в логове зверей. И я больше не знаю, кто я. Он говорил, но с каждым словом голос его становился тише, будто сам язык больше не хотел признавать страх. Воздух в комнате будто сгустился, стал тяжелым, давящим. Пальцы на кресте только сильнее задрожали. Он прижал его к губам, будто в поцелуе прощания. И тогда пришла пустота. Сначала это была просто слабость на мгновение, как бывает после долгой молитвы на коленях. Потом стало трудно дышать. Всё поплыло перед глазами будто комната ушла вглубь, стены задрожали. Резкая, будто чужая дрожь прошла по спине. Натаниэль попытался вдохнуть глубже, но вместо воздуха — чернота. В последнюю секунду он успел прошептать: «Господи…» — и провалился в темноту, как в колодец без дна. Тело его медленно соскользнуло набок, тяжело ударившись плечом о стену. 

***

Он пришёл в себя резко, словно кто-то дёрнул его за плечо. Дыхание сперло. Он вздрогнул и сел, не сразу понимая, где находится.  Глаза в темноте с трудом различали очертания. Комната все так же была узкой, деревянной, тесной — если это вообще можно было назвать комнатой. Стены, хоть и ровные, были исписаны странными символами. Он не мог прочесть их, но чувствовал, как от этих знаков веет чем-то древним и враждебным. Некоторые символы словно смотрели на него — как глаза, вырезанные в дереве, слепые, но внимательные. Было темно. Он пропустил закат — не знал, сколько спал, и удивился, как мог отключиться в этом месте, полном опасности и чуждости. Голова гудела, тело ломило, особенно спину — после долгой дороги, после толчков и рывков, после того как его бросили перед девушкой. Изредка тени мелькали за проходом, кто-то проходил мимо.  Чужие голоса гудели по дому. Шаги. Иногда смех. Иногда хриплый голос. Он не понимал всех слов, язык всё ещё звучал для него грубо, словно мир был разделён на два лагеря — на шум и его одиночество. Пахло странно: дымом от очага, к которому он не имел доступа, жиром будто варили мясо или жирную рыбу, потом, сильным, въедливым, совсем не как в родном доме. Он вспомнил запаха ладан в соборе, благовония, которыми кропили алтарь. Здесь всё пахло телом, кровью и землёй. Он нащупал крест на груди. Он зажал его в кулаке, прижал к губам. Ему казалось, что он скажет молитву, это всё исчезнет. Или он исчезнет. Но молитва звучала слабо, как чужая, как неуверенная тень тех слов, что он знал с детства. — Господи, взираю на тебя, мой защитник.. — прошептал он. Он почувствовал, как по щекам текут слёзы — он не замечал, когда они начали идти. —Прошу тебя, помоги мне в этом испытании. Дай мне мудрость, чтобы принять правильное решение, и силу, чтобы преодолеть трудности.. — сказать «Аминь» не получалось. Слово будто застряло в горле. «Если Бог и слышит меня, почему он меня сюда отправил?» подумал Натаниэль, задыхаясь от тишины. «Почему я? Почему…» Он уткнулся лбом в колени, сильнее сжимая крест. Он не знал, где его отец. Он не знал, жив ли он. Он не знал, был ли хоть кто-то, кто хотел его спасти. Он слышал только этот дом — скрип досок, голоса, гул. А потом — голос. Женщина кричала. Голос был резким, неприятным, злым. Она кричала на кого-то, срывая его. — Ты привёз это чудище — на мою голову! Натаниэль затаил дыхание. Он прислонился головой к стене, едва касаясь плечом. Слышимость была приглушённой, но он различал слова. — Пусть спит как собака на улице, если уж ты не мог убить его! Почему я должна жить с ним под одной крышей! А вдруг он убьёт нас? А вдруг он опасен!? Он вздрогнул. Он понял, что речь о нём. Он не знал, кто эта женщина. Но по голосу — она была старше, и злее. В её голосе было отвращение. Страх. Ненависть. А потом второй голос. Холодный. Спокойный. Узнаваемый. — Он младше тебя, Адела. Хватит врать себе, мне и богам. Они-то знают правду. А ещё ты видела его волосы из окна. Ты же знаешь, что рыжие волосы были только у них. У южан нет таких волос. Ты слышала жреца. Ты слышала его предсказание. Женщина что-то закричала в ответ, но слова уже сливались в злобный поток. Через мгновение всё стихло. Эта тишина была страшнее, чем крик. Натаниэль не дышал. Он снова обнял колени. Всё возвращалось, как наваждение. Отец, тяжёлый взгляд. Комната. Молча переданная сумка. И голос: «Ты должен… ты сам виноват… Господь всё видит…» А потом воспоминания, снова тот человек. Тот, что купил его. Тот, кто сделал с ним… Всё, что хотел. За двенадцать монет. И отец знал. Он зажал рот руками, чтобы не закричать. Всё внутри горело. Но он всё равно любил отца. Он не знал почему. Или знал. Потому что должен. Потому что «почитай отца твоего и мать твою» — так было написано. Потому что так велел Бог. Он пытался убедить себя, что тот не хотел зла. Что всё было ради спасения души. Что наказания были справедливы. Что боль — очищает. Как учил его отец. Как учили в книгах. Как говорил епископ. Но он помнил. Тепло от рук Виктора. Его дыхание. Его голос. Его молитвы. Тайные. Не как у других. И всё это теперь было мертвым.  Всё оставлено где-то позади. Теперь он был тут. В этом доме. В доме, где стены смотрят на него. Где его тело — доказательство. Где его вера — ложь. Где он — раб, и рыжие волосы его вдруг стали поводом для страха. «Если Ты есть… если Ты действительно есть…» — прошептал он без слов, в тишине, обращаясь к небу, которого не видел. Но в ответ — только скрип дерева. И чьи-то шаги за стеной. Он сел ровно. Медленно, осторожно. Спина ныла. Грудь тяжело поднималась. Дом был не домом. Он дышал. Он жил своей жизнью. Он снова прижался затылком к стене. За ней — мир, которого он не знал. Мир, в котором его сделали рабом. Трофеем. Кем-то, чьё имя не имеет значения. Он вспомнил слова Рене. «Ты боишься. Я тоже боялась. Но если притвориться, что страха нет — он отступает.» Но он не мог притвориться. Он всё ещё чувствовал руки того мужчины. Голос отца. Солёный вкус слёз. И капюшон, в который его прятали, будто он был не человеком, а вещью. И тогда он снова попытался молиться. Только теперь — не словами. Не речитативом. А как умел. Просто: «Господи. Я не знаю, зачем всё это. Но, если Ты есть… Сохрани меня.» Ответа не было. Только шум в доме. Кто-то закашлялся. Где-то хлопнула дверь. Где-то женщина засмеялась. Где-то ребёнок закричал. Но в сердце уже зарождался вопрос, которого раньше не было: А если всё, чему его учили — и есть ложь? Он не знал сколько провел времени в своих мыслях, но когда в голове стало тише. Он прислушался. Сквозь тишину дома, за тяжёлой, вырезанной деревянной стеной, доносились глухие шаги и звуки чьих-то голосов. Иногда — весёлый смех, иногда — ругань, отрывистая и сдержанная. Всё это звучало чуждо, отдалённо, как будто происходило не в доме, где он находился, а в ином мире, закрытом от него невидимой пеленой. Тела. Языка. Статуса. Он лежал на боку, сжавшись. Живот урчал от голода, пересохшее горло будто сжалось в кулак. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, пять. Темнота в комнате казалась вечной, хоть и не была полной, в проем, где должна была быть дверь проникал тёплый свет, оставляя тонкую линию на полу. Она мигала. Кто-то проходил мимо. Он затаил дыхание. — Почему Ты оставил меня?! — сказал он, больше не мысленно, а почти вслух, сквозь зубы. Он сидел, сжав кулаки. Гнев поднимался откуда-то из живота, горячий, почти пьяный. Он вспомнил Писание — не как утешение, а как насмешку: «Господь — помощник мой; я ни в чём не буду нуждаться». — Ложь, — прошептал он. — Ложь. Он вскочил, ткнул пальцем в крест. — Где Ты? — выдохнул он в темноту. — Где Ты был, когда он меня продал? Двенадцать золотых. Всё, что он стоил. Всё, что отец — его отец — захотел получить. Не метафора. Не аллегория. Факт. Торг. Сделка. За его тело. За его страх. Епископ. Наставник. Человек в сутане, с запахом ладана и кожи. Тот, кто целовал его в лоб и цитировал: «Не оставляй наставления отца твоего, ибо это венец благодати для главы твоей…» Он хотел закричать. Хотел плеваться этими словами. — Венец?! — Натаниэль выдохнул, почти смеясь. — Это и есть твой венец, отец? Двенадцать золотых и потная рука на моей шее? В груди у него что-то пульсировало. Гнев становился живым, как зверь, рвущийся наружу. Он чувствовал себя обманутым, преданным, оплёванным. Библия больше не была утешением — она была цепью. Она держала его, заставляя верить в ложь. Он швырнул крест на пол. Тот проехал по полу, ударился об стену, замер. И Натаниэль вместе с ним. Стоял. Тяжело дышал. Смотрел. Впервые — не умоляя. Не прося. А проклиная. Он хотел плакать, но не мог. Слёзы высохли где-то на корабле. Он стоял, обняв себя за плечи, словно это могло остановить дрожь, растущую внутри. Как долго это будет длиться? Он не знал, который сейчас час, день или ночь. Был ли уже рассвет? Или вечер ещё не кончился? Он не слышал петухов, не чувствовал перемены в воздухе, не видел света. Только глухая темнота, затхлый запах дерева и жира, глухие звуки чужого дома, в котором не было ни одного знакомого дыхания. Может быть, его забыли? Нет — не забыли. Он вспомнил слова Эндрю: «Пока он будет в роли трофея, потом придумаю для него что-то.» Как можно забыть вещь, которую сам же выставил напоказ? Но, может быть… может, они просто оставили его тут — умирать? Он вспомнил рассказы, что слышал от паломников. О севере. О захваченных городах, где варвары жгли церкви, насиловали монахинь, а пленников бросали в ямы, выкопанные в мерзлой земле. Там не было неба. Не было воды. Только крысы, и холод, и темнота, от которой рушился рассудок. Люди там сходили с ума. Их голоса становились шёпотом, потом — хрипом, потом — ничем. И никто не выносил их тел, потому что тела — не были важны. Вдруг и его поселили в такую яму? В деревянную, вырезанную рунами. Красивую снаружи, как гроб. Может, это наказание. Может, это жертва? Он прижался лбом к стене, чувствуя, как тёплое дерево давит на лоб. Сердце стучало глухо. Резко. Он будто слышал его не внутри себя, а из-под пола. Жертва за что? «Бог, — прошептал он, — если Ты здесь… если Ты всё ещё со мной… Почему я здесь? Что я сделал?» Ответа не было. Может быть, это и есть ад? Не пламя, не пытка. А одиночество. Неясность. Тьма, в которой ты сам себя сжираешь. Он вспомнил, как однажды отец рассказывал о страданиях святого Иова. Как тот сидел в пепле, покрытый язвами, и говорил: «Да будет имя Господне благословенно.»А потом — как друзья Иова обвиняли его, а он только молчал и молился. Может, и он должен молчать? Молиться? Он поднял глаза, нащупал крест на полу и поднял, одевая обратно — и вдруг понял, что не хочет снова молиться. Он зол, потому что в ответ — тишина. Пальцы соскользнули с дерева, словно тот стал чужим, тяжёлым, и холодным, как камень. А если его никто не услышит? Ни Бог. Ни Иисус. Ни этот дом. Он стоял, и всё казалось зыбким. Реальность как дым, оседающий на пол. Он был в темнице без решёток, без цепей. Только стены, дерево, руны и он сам. Где-то в глубине разума ещё теплела последняя молитва, но даже она казалась чужой не выученной, а украденной. Он начал дремать, проваливаться в беспокойную пустоту. Громкие шаги. Шорох рядом. Он вздрогнул. Его тело напряглось, как у зверька, услышавшего хруст ветки в лесу. В проёме возникла фигура. Тень на фоне слабого света, льющегося из-за её спины. Это была она. Рене. Он сразу узнал силуэт — тонкий, точный, ровный. Она прошла внутрь быстро и без звука, как будто не хотела, чтобы кто-то услышал её шаги. В руках она держала деревянную миску и кружку. Он не успел даже пошевелиться, как она поставила всё на низкий столик у стены, ту самую доску, которую он не заметил раньше. В воздухе запахло чем-то тёплым и грубым, похлёбкой, в которой он различил кусочки лука, трав и чего-то мясного. Пахло не аппетитно, но живо. Она не смотрела на него прямо. Лишь в сторону. Руки её дрожали чуть заметно, когда она отставляла кружку с водой. Потом выпрямилась, и только тогда — встретилась с ним взглядом. — Ешь, — произнесла она негромко. — Но помни: пока ты здесь — ты должен слушаться. Если не будешь, тебе никто больше не принесёт ничего. Это было просто. Ровно. Сухо. Но в этих словах, в её голосе, было что-то неестественное. Что-то, что заставило сердце Натаниэля сбиться с ритма. Он видел, как её плечи напряжены, как она будто ждёт крика или удара. Эти слова, как нож, застряли у неё в горле. Она проглотила их. Он не ответил. Только смотрел. В её глазах не было жалости, но и злости не было. Были тени. Были страх и долг. Что-то в ней дрожало — не тело, а душа. Он почувствовал это почти кожей. Он хотел сказать ей что-то, хоть что-то. Поблагодарить? Спросить? Попросить остаться? Но она уже повернулась. Ушла, как и вошла, тихо. Снова он один. Только лёгкий запах еды и бледное тепло от миски. Казалось, сама её фигура была иллюзией, миражом. И всё, что осталось этот ужин и её слова, острые, как лезвие: «Если не будешь слушаться, тебе никто больше не принесёт ничего.» Он закрыл глаза, пытаясь не почувствовать отчаяние, которое накатывало медленно, как прилив. Впервые с момента приезда он понял, что голоден. Очень голоден. Но было страшно. Казалось, если он съест — это будет знак согласия. Словно он примет их закон. Их богов. Их жестокость. Он смотрел на миску с едой, не притрагиваясь. Внутри всё было сжато не от голода, а от тревоги. Ему уже не хотелось есть. Но он знал, что должен. Он сел на пол, подтянул миску ближе. Похлёбка пахла варёным мясом и зеленью. Простая, тёплая, грубая еда. Он взял ложку, попробовал. Вкус был незнакомый, странный, но не отвратительный.  И он ел. Жевал медленно, сдержанно, как будто кто-то наблюдал. Может, и правда наблюдали эти символы на стенах, высеченные в дереве. Он ел молча. Тело благодарило его, желудок принимал пищу, но разум всё ещё отторгал происходящее. Он украдкой посмотрел на воду, пил он так же осторожно. Потом снова сел, прислушиваясь.  В доме по-прежнему кто-то ходил, говорил. Всё чужое. Всё не его. Он вытер губы тыльной стороной руки и только тогда заметил, как дрожат пальцы. Не от холода. Запрет был прост и ясен: не выходить. Но шум снаружи, и азарт что бурлил в крови, подогреваемый интересом. Что-то в нём сдвинули медленно, но неотвратимо. Может, это была остаточная злость. Или жажда узнать. Он подошёл ближе к выходу, осторожно, но не с опаской, с тем напряжением, с которым ребёнок касается впервые пламени. Понимая, что может обжечься — и всё же протягивая руку. Он выглянул и мир хлынул на него сразу. Большой зал жил и дышал — шумом голосов, звонким смехом, гулом бесед. Свет от очага отражался в кубках, на лицах, на мечах, повешенных вдоль стен. Пахло жареным мясом, сладким мёдом, потом, дымом, приправами, о которых он не знал ни названия, ни запаха. Всё это било в нос и голову, будто он сунулся в другую реальность. По обе стороны длинных дубовых столов сидели викинги — пёстрые, разномастные, широкоплечие и говорливые. Они ели руками, жевали с хрустом, поднимали кубки, вели себя так, как будто этим праздновали жизнь. Между ними сновали рабыни — женщины, в тёмных туниках, с распущенными волосами. Они разливали питьё, несли блюда, склонялись, улыбались. Но это не были улыбки удовольствия — скорее, привычные маски. Одна, проходя мимо, чуть не уронила кувшин — и ей тут же шепнули что-то грубое, схватив за запястье. Его внимание привлек самый тихий угол. Высоко, на приподнятой платформе. Вырезанный из дерева так тонко, будто каждая линия была жилой, веной. На нём сидел Эндрю. Спокойно. Ровно. Властно. Он не ел и не пил. Он смотрел. И говорил. Напротив — на стуле, чуть в стороне, сидела Рене. Платье тёмно-синее, волосы убраны. Она склонилась чуть вперёд, слушала его, кивала. Иногда отвечала легко, просто, как будто это разговор между двумя равными, не между рабыней и конунгом. И Натаниэль вдруг понял — ей дозволено больше, чем другим. И это было интересно, слишком. Трон жены был пуст. Это почему-то задело. Как будто в узоре этой сцены чего-то не хватало. Но, возможно, именно поэтому взгляд Эндрю так долго задерживался на двери ведущей на улицу. Натаниэль не чувствовал страха. Всё наоборот. Его сердце билось быстро, но не от тревоги — от возбуждения. Он стоял на пороге мира, совершенно нового, дикого, чужого и вдруг хотел узнать его. Не убежать. Не спрятаться. Он хотел понять, как он устроен. И, может быть, найти в нём себя. Ему было запрещено смотреть. Но он смотрел. Он не думал что случиться что то страшное, если он нарушит это правило один раз. Шум зала жил своей жизнью далекий, тёплый, полон голосов и звона. Натаниэль стоял в дверях, прячась в полумраке, когда почувствовал взгляд. Он обернулся — и едва не споткнулся. Перед ним стоял мальчик. Темноволосый, румяный, с лицом, на котором играло любопытство. Он был совсем юным, может лет восемь, не больше и смотрел на Натаниэля как на редкую находку. — Ты правда раб? — спросил он прямо. Натаниэль не сразу ответил. Внутри защемило что-то животное. Он отступил вглубь комнаты, будто хотел спрятаться, но мальчик не ушёл. — Почему ты живёшь тут? — продолжал ребёнок. — Раб моего дяди спит в хлеву, с овцами. А ты — в доме конунга. Это дом богов, а не рабов. — Я не выбирал, — тихо начал Натаниэль но его перебили. — Конечно, — кивнул мальчик серьёзно, будто понял всё. — Потому что ты — как в легенде. — В какой? Мальчик подошёл ближе. Его голос стал тише, почти шепотом. — Была семья. Много зим назад. Ярл и его дети. У всех были рыжие волосы. Как у тебя. Их считали отмеченными — благословением. Но однажды в деревню пришёл странник. Он рассказал о землях на юге, где солнце всегда высоко, а боги говорят с ветром. Ярл поверил. Он послал людей искать знамение, искать пророчество. А его старшая дочь — красивая, с волосами цвета огня, ругалась. Она говорила, что нельзя лезть к чужим богам. Но всё равно отправилась туда. Сама. — И что? — Они не вернулись. Никто. Ни воины, ни дочь. Только жрец сказал потом: «Кто ушёл к южанам — вернётся другим. Если вернётся». И теперь, когда тебя увидели, взрослым стало страшно. Они такие глупые, правда же? Натаниэль ничего не сказал. Только смотрел на мальчика. На его лицо, полное наивного знания. — Ты не просто раб, — добавил ребёнок, — ты, может, один из тех, кого они вернули обратно. Парень хотел спросить, кто они. И узнать больше про легенду. Но вдруг мальчика позвали. Он отступил на шаг. — Мне надо идти. Но если ты правда тот, про кого легенда — не становись плохим, ладно? У меня нет друзей, а ты кажешься мне интересным! Он исчез, будто и не было. А Натаниэль стоял, чувствуя, как дыхание тяжелеет, будто воздух стал гуще. Рыжие волосы. Юг. Странник. Он вдруг почувствовал, что вошёл в чью-то старую сказку. Став частью её — против воли.

***

Сон пришёл не сразу. Словно упрямое животное, он подходил медленно, кружил, и всё не решался лечь рядом. А когда наконец опустился то оказался не облегчением, а пыткой. Натаниэль спал урывками, среди звуков чужого дома: смех, ругань, громкий гул голосов, звон металлической посуды, всё это сливалось в мутный, тяжёлый фон, будто праздник, на который его не звали. Он слышал жизнь за стенами и чувствовал себя мёртвым. Сон вырвал его в другое место. Он стоял на чёрной земле. Впереди Виктор. Тот самый. Чужой и близкий, главное живой. Тот самый, каким Натаниэль помнил его лучше всего: в простой тунике, с растрёпанными чёрными волосами, с глазами, в которых было всё. Тепло, азарт, вера. Он стоял далеко, но Натаниэль сразу его узнал. И сердце сжалось радостью, болью, чем-то, чему не было имени. — Виктор! — выдохнул он, шагнув вперёд. Но Виктор не ответил. Только смотрел. Губы шевелились, он что-то говорил, но слов не было слышно. Как будто звук замёрз в воздухе. Натаниэль бросился вперёд, но ноги будто вязли в земле. Каждый шаг давался с усилием, как будто его держали цепи. Чем больше он пытался приблизиться — тем дальше отодвигался Виктор. И всё же он шёл, рвал себя вперёд. — Подожди! — просил он, срываясь на хрип. Он не хотел вновь его потерять, как в день его «приношению богу» и «становлению мучеником, сжигая свои грехи». — Пожалуйста, Виктор стой. Сейчас, я подойду Но Виктор не протянул руку. Только взглянул печально, осуждающи. Будто он знал. Всё знал. И тут, земля исчезла из под ног. И он падал. Долго, глухо. А внизу, его ждал гроб. Огромный, древний, с теми самыми узорами, что он видел на стенах своей комнаты.  Руны. Они переливались, шевелились, будто живые. Натаниэль пытался закричать, но его голос утонул, где то в горле. Пальцы тянулись за края, но всё скользило. Он влетел в гроб с глухим стуком, как в деревянную коробку. Крышка захлопнулась сверху с таким звуком, будто обрушился весь мир. Темнота была не чёрной — она была плотной, старой, живой. Внутренние стены гроба пульсировали рунами, они светились багровым и золотым, извивались, складывались в слова на неизвестном языке. Шептались между собой. Смеялись. Он молился. Судорожно, отчаянно, цепляясь за каждое слово, как за поручень в падающем мире. Слова не спасали. Они лишь тонули в темноте, как капли в бездонном колодце. И тогда — голос. Глубокий, равнодушный, вечный. Без тела, без образа. Но Натаниэль будто знал его. Голос Бога. Того, кому он молился всю жизнь. Кого любил. Кого боялся. — Молчи, это наказание — будто сказал кто-то рядом, но по ту сторону. — Ты не мой. Ты предал Меня. Ты выбрал ложь. Я не приму тебя. С этими словами тьма начала давить. Руны зашевелились быстрее, как черви под кожей. Стены сжались. Крышка скрипнула. Всё сжималось. Всё исчезало.