Венский набор

      Дождь. Всегда этот чёртов дождь. Стекает за шиворот, прилипает к ресницам, барабанит по пластиковому коробу на спине, где ещё час назад лежала пицца для каких-то белых воротничков. Я выдыхаю пар в промозглый воздух, прикрываю экран телефона от капель. Последний адрес горит в приложении зелёным — домой, наконец-то. Ноги ноют после восьми часов на велосипеде, а изморось, которая окутала город ещё в обед, теперь усилилась, превращая дорогу в тёмное зеркало.       Пока стою у светофора на перекрёстке, взгляд лениво мажет по городскому пассажу и вдруг цепляется за непечатное слово…       — Это ещё что за х…       …Однако в следующую секунду явно собравшаяся в скором времени перегореть буква «М» моргает и снова гаснет, разом объяснив посетивший меня глюк. С отвращением проследив за очередным превращением «ебели» в «Мебель», я чертыхаюсь.       Сбоку от загадочного мебельного знакомый гастроном, где я раньше покупал энергетики после смены. В витрине мелькает Рыжик — мой кореш на века. Да, пока что в съёмную квартиру нет возможности его забрать, но я стараюсь компенсировать такое упущение регулярным подкармливанием. Правда, последние дни в этот магазин мне было не по пути, но, судя по довольному лежанию пузом кверху, у животинки всё в полном порядке.       …Уж точно получше, чем у меня.       Мда! Кто-то жаловался на слишком энергозатратную работу? Уже недели две приходится проводить без перерыва на обед многочисленные часы, петляя по улицам на велосипеде! Кого-то не устраивало два выходных в неделю? Теперь их вообще ноль!       Собираюсь с мыслями, прежде чем повернуть за угол. Кофейня. Вернее, то, что от неё осталось. Жёлтая полицейская лента болтается на ветру, как последний лист перед зимой. Притормаживаю, хотя знаю, что не надо; знаю, что это мазохизм, но ноги сами несут меня к запотевшему окну.       Я помню, как стоял здесь две недели назад, сжимая до боли лямку рюкзака. Как зашёл внутрь, увидел со спины среди других силуэт, больно отпечатавшийся в памяти. Помню, как подошёл, развернул резким движением, в которое вложил всё то, что не хотел и не мог сказать. Как увидел незнакомое лицо. Как, опешив, на автомате представился и услышал в ответ, что я хоть и прохожу в деле как свидетель, но если стану мешать следственным действиям, то быстро сменю статус на подозреваемого.       Бля, как же это тупо… Я не знаю, за что закрыли кофейню, но меня без заморочек могли приписать к виновным, не разбираясь, просто для лишней строчки в отчёте. Однако этого не произошло, и есть не так много вариантов, что послужило тому причиной. На мгновение в груди зажигается вспышка неопознанного чувства, но тут же тухнет, задушенная едким сожалением. Как можно было так глупо довериться? Не понять истинных причин такой хладнокровности, манеры держаться и совать всюду свой римский нос?       Мимо проезжающая машина швыряет меня в реальность тем, что смачно обливает грязью. Ледяные брызги добираются аж до колен, а я застываю на месте, ощущая, как это месиво медленно впитывается в брюки. Ну конечно! Кому-то свыше же обязательно нужно поржать надо мной, добавив последний штрих к сегодняшнему пейзажу!       Пока сознание бултыхается в этом болоте самобичевания, ноги сами приносят меня домой. Двор всё тот же: две ржавые качели, карусель, попорченные граффити скамейки. Через лужу размером с озеро пытается перепрыгнуть девчонка, вертя над головой сменку, как лассо. Очередной замах оказывается неудачным, и обувь улетает к ногам стоящего под козырьком мужчины. Тот смотрит на неё несколько секунд, прежде чем поднять и протянуть подбежавшему ребёнку. И вот тогда-то я и обращаю внимание на лицо.       Торможу. Слажу с велика.       Он стоит, сгорбившись, с истлевшей сигаретой в одной руке и стаканчиком в другой, в тот момент, как наконец замечает меня.       — Марк… — растерянно начинает Владимир, а я непроизвольно отшатываюсь, когда он делает несколько шагов ко мне, возвращаясь под дождь.       Между нами считаные метры и две недели молчания.       — О, лейтенант! Здравия желаю! — выкрикиваю предистерично. — Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами? Вы настоящий герой, теперь город может спать спокойно!       Вижу, как лицо Владимира сменяет ещё более потерянное выражение. Капли стекают по его щекам, но он не вытирается.       — Слушай, я тут мимо… — пробует ещё раз, но я перебиваю голосом, который подводит неожиданной хрипотцой:       — Долго речь репетировал?       — Две недели. Всё ещё плохо получается. — Уголок чужих губ нервно приподнимается. Совсем не по-кирилловски.       Вот бесстыжий, ещё и улыбается. Правда, сделалось непривычно бледным лицо и глаза потускнели, отчего синяки недосыпа под ними особенно контрастируют. Стоит весь такой мокрый, будто не только что пришёл, а выжидал часами. Пальцы его сжимают сигарету, крошат в труху от непроизвольной дрожи.       Ха.       Хотя о чём это я? Такие, как он, не дрожат.       Выхватываю стаканчик из чужой руки, случайно коснувшись, и за это микромгновение его кожа успевает обжечь мою даже сквозь холод дождя. Отпиваю содержимое. Рот почти вяжет от вкуса остывшего кофе с мерзким оттенком химозной солёной карамели, но я сдерживаю желание сплюнуть.       — Отстой.       Всучиваю этот пиздец его прежнему обладателю. Он ему больше подходит.       — Ты же кофе не любишь.       — Такую аппаратную бурду только извраты последние любить будут.       Владимир снова шагает в мою сторону, да так, что я замечаю, как его дыхание на воздухе превращается в пар.       — Научишь делать нормальный? — спрашивает, понизив голос на несколько тонов точно.       Отворачиваюсь, поправляя резким движением капюшон. Знаю, что капли летят в чужое лицо, — выкуси, сука! Вздумал нарушать мои личные границы после той хуйни, что сотворил с моей жизнью?       Сзади делают ещё один шаг, сокращающий дистанцию между нами до неприличия.       — Идиот… — бормочу, оттаскивая в сторону своего дома велосипед.       Пока ищу ключи, слышу за спиной, как хлюпают, наступая в лужи, чужие берцы.       Бесстыжий.       Средство передвижения пытаются у меня отобрать сразу, как открывается дверь, но я пресекаю эту попытку взглядом, в который помещаю все претензии, накопившиеся за прошедшие недели. Велик дальше тащу на пятый этаж исключительно гордо. Затем, прокрутив ключ в заржавевшей скважине с третьего раза, затаскиваю его в узкий коридор, где он тут же задевает тумбу с вещами. В лужу, оставленную нашими мокрыми куртками, падают консервная банка с мелочью и сломанный зонт-трость, который раскрывается с театральным шуршанием. На подкладке ещё видна старая вышивка «С любовью, сыночку».       — Прекрасно, — цежу сквозь зубы, наблюдая, как вода моментально пропитывает бархатную ткань.       Владимир застывает на пороге; его взгляд переходит от пола к моему лицу. Вижу, как он напрягает челюсть — хочет помочь собрать, но понимает, что это будет последней каплей. Я сейчас как стекло, треснувшее от перепада температур: кажется, дотронься — и рассыплюсь тысячей острых осколков.       — Проходи, герой! — брызжу ядом, махнув рукой. — Смотри не поскользнись на моих накоплениях!       Дальше привычное: бросаю в угол рюкзак, вешаю на гвоздик куртку. Нажимаю на выключатель. Зажигаю спичкой плиту, ставлю на конфорку чайник. За спиной Владимир чертыхается, обо что-то споткнувшись, вынуждая обернуться. В тусклом свете он выглядит…       …Блять. Он ужасно выглядит.       Это не та вымученная заёбанность, что отражалась на нём после дня наших конфликтов, а настоящее истощение. Губы потрескались, лицо выбрито, да только вот резче обозначенные скулы не придают его виду здоровости. Вены на руках проступают слишком явно, будто кожа стала тоньше за эти две недели, и даже вечная уверенность куда-то испарилась — стоит сгорбившись, будто невидимая тяжесть давит на плечи. Пиздец, взрослый мужик, а так себя запустил.       — Ты Вова или Володя? — вырывается из моего рта, и я хочу треснуть себя по лбу.       Что за идиотский вопрос?! Но он уже вылетел, повис в воздухе между нами, глупый и нелепый.       — Лучше Володя, — отвечает глаза в глаза.       Вот и что мне, вашу Машу, делать с этой информацией? Опускаю взгляд вниз — держит в руках куртку. (…Ну да, гвоздик-то один.) С неё капает на потёртый линолеум, образуя маленькое озерцо у его ног, но ничего — пусть помучается.       — Я мог бы сказать, что пришёл извиниться. Или объяснить всё с самого начала. Или… — Он замолкает, проводит ладонью по лицу, смахивая воду и усталость. — Но мне кажется, что это не то, что сейчас стоит…       — Нет уж, ты объяснись! — Опираюсь поясницей на столешницу, скрещивая руки на груди. — Иначе я тебя отсюда выпру без зазрения совести, и мне будет похуй, ливень там или снегопад!       Володя вздыхает, его плечи поднимаются и опускаются под мокрой тканью толстовки. Он чересчур медленно расправляет куртку, вешает на спинку стула (…додумался-таки, сволочь) — аккуратно до нелепости, словно в отеле располагается, а не в моей затхлой конуре с линолеумом, свернувшимся по краям, как старая школьная тетрадь.       — Хорошо.       Его голос звучит так, будто каждое слово даётся с трудом. Пальцы барабанят по спинке ровной дробью, оставляя мокрые следы на поверхности. Вдыхает, будто набирается уверенности перед прыжком, прежде чем ответить:       — В кофейне продавали наркотики. Через Телеграм и даркнет находили покупателей, принимали оплату по крипте, называли адрес места, в котором нужно было попросить отсутствующий в меню «Венский набор». Дозу прятали в штрудель.       Чайник начинает тихонько свистеть, но я будто не слышу его.       — Чего?.. — выдавливаю сипло.       — Меня подключили в дело под прикрытием. — Володя делает шаг ко мне. — Целью являлись не наркоши и не ваш начальник, а верхушка — владельцы шопа, поэтому нужно было действовать скрытно и оперативно. — Ещё шаг. — Я поначалу не верил, что ты не замешан в этой всей схеме, потому что мы точно знали: Всеволод был тем, кто выдавал заказы «с сюрпризом», а вы ведь столько лет были напарниками.       Третий шаг. Запах вспененного мыла, мокрой улицы, крема… Сука…       — Но в последние дни понял — ты вообще не в курсе… И даже представить сложно, насколько я был этому рад.       Почему-то вздрагиваю, когда меня загоняют в ловушку меж чужих рук. Когда приближаются вплотную, ловя сорванное дыхание. Когда бегают хаотично взглядом по моему лицу, прижимаются ещё… И ещё… Почти…       Володя отклоняется в сторону. В ушах перестаёт свистеть.       — Нельзя чайник долго не выключать, — хрипит он, застыв в неудобной позе.       Выворачиваюсь из чужой хватки, с размаху плюхаюсь на стул. Тот, не стерпев такого неуважительного отношения, противно скрипит на всю студию — протестует, как и я, против всей этой абсурдной ситуации. Владимир неловко откашливается и присаживается напротив. Мы сидим. Молчим, разделённые не самой чистой поверхностью кухонного стола. Смотрю невидяще на стену, где отклеившиеся обои образовали причудливый узор, похожий на карту неизвестного материка.       — Откуда у тебя шрам? — выдаю плоским, безжизненным тоном.       Мой взгляд машинально скользит по чужому предплечью. Под слоем плотной ткани там рваная рана, к которой Володя тут же тянется, будто проверяя, на месте ли.       — Мне было пятнадцать, — начинает, и голос его становится внезапно тише, моложе, словно мысленно он вернулся в те времена. — Отец вломился домой в ломке: требовал денег. Я встал между ним и матерью… Ну, он и пырнул. Потом осознал, испугался, убежал. Ненавижу наркоманов… Через месяц я подал документы в полицейский колледж.       Смотрю на сжатые кулаки, впившиеся в ладонь ногти… Перевариваю информацию. В воздухе виснет ещё сотня вопросов.       — Ты сказал, что твоя фамилия Калинин. Сева — твой брат? И он всё это время был барыгой?       Тишина. Но теперь какая-то тяжёлая. Я шмыгаю слабо носом, будто желая заполнить её, но продолжаю молчать.       — Да. — Володя это слово будто выплёвывает, закрыв лицо руками. — Весь в папашу пошёл: связал свою жизнь с наркотиками. Он же их распространял и вне кофейни. Скрывал от меня… Пытался всё побыстрее долг отца отдать… Недавно вышел на ночную «прогулку» — там и повязали. Пригрозили, что если не раскроет всю схему, то о карьере в полиции братец может забыть. Тот и выложил всё. Приняли решение меня и выдвинуть на работу под прикрытием, раз нигде не свечёный.       В груди у меня что-то закипает. Горло сжимается, всё тело мелко сотрясается. Слишком много переживаний, слишком много мыслей и чувств, поэтому, прежде чем я успеваю осознать, что делаю, накопившееся напряжение уже вырывается наружу:       — Ты думаешь, что я вот от этих всех речей расчувствуюсь?! Да я презираю таких, как ты! Вы мне всю жизнь испортили! Ненавижу, ненавижу, нена…       Тёплая рука накрывает мою, обрывая этот поток. Володя не сжимает, не удерживает — просто кладёт свою ладонь поверх моей дрожащей.       — Расскажи всё. Ты можешь мне доверять, — говорит он тихо, и его голос, пропитанный какой-то новой, хрупкой искренностью, звучит почти незнакомо.       …Пиздец. Что за истерика? В руки взял себя! Глубокий вдох, выдох… Вдох, выдох…       Да, собственно, хватает и двух раз, чтобы слова начали вылетать из меня со скоростью пулемётной очереди, будто прорвав наконец плотину:       — Ещё в детстве мама нашла мне нового папочку из ваших. Замначальника УЭБиПК, — презрительно фыркаю. — Настолько злой шутки я ещё не слышал, потому что взяток он брал больше, чем я дышал. Был вхож в круги региональной элиты, покрывал всякие теневые схемы, под видом «проверок» проводил рейдерские захваты… Стольким людям жизни испортил, гондон. — Голос срывается, пальцы под чужой ладонью принимаются тарабанить по столу. — А мамуля продолжала в нём будто всего этого не видеть!       Я вскакиваю со стула, начинаю метаться по крохотной кухне, как зверь в клетке.       — Зато во мне он много чего видел. Недостойного наследника, например. Мальчишку, испорченного матерью, непослушание которого нужно срочно «лечить». — Оборачиваюсь на замершего Володю. — А его было много, можешь не сомневаться! Вот, например, лет в шестнадцать я попался за хулиганство, а Андрей попросил меня проучить, поэтому, когда ты говоришь: «Ты можешь мне доверять», я слышу ментёныша, который сказал: «Ты сам напросился» — и сломал мне ребро. Отчим потом маме передал, что это я так слишком энергично оказывал сопротивление, хотя ей, честно говоря, и так было похер: «Андрюша всё делает для твоего же блага»! А в семнадцать, когда я ушёл из дома, он меня нашёл и госпитализировал с диагнозом «депрессия с суицидальными наклонностями». Сбегая от такой счастливой семейной жизни через год, я прежних ошибок уже не совершал.       Я всё-таки останавливаюсь. Встаю у окна, вслушиваюсь в барабанящие по нему капли. Они будто успокаивают меня, нашёптывают что-то своим многоголосьем.       — Да, мы не знали бедности, мне было гарантировано хорошее образование… Но сейчас я бы всё отдал, чтобы много лет назад этого брака не случилось.       Дождь постепенно усиливается, превращаясь в сплошную пелену. Вода стекает по стеклу, размывая контуры фонарей и силуэты домов. Я чувствую, как на моей коже высыхают капли и отступает липкий холод. Под Володей скрипит стул. Он пристраивается сбоку, опирается руками на подоконник.       — Кто-то идёт в правоохранительные органы, чтобы сделать мир справедливее, а кто-то — чтобы усилить неравенство. Я лично видал много как тех, так и других. Но обобщать нельзя.       Не отвечаю. Закрываю глаза.       — Я не прошу верить мне, не прошу жалости, — продолжает мужчина, — но хочу, чтобы ты знал, что я точно не второй вариант. И я знаю, каково это, когда предаёт тот, кто должен был защищать. Быть опорой.       Я поворачиваю голову. Чужое лицо в полумраке кажется вырезанным из мела — резкие тени под веками, резкая линия скул. Володя смотрит не на меня, а куда-то в вечерний город, но я вижу, как его зрачки расширяются, как будто он там что-то видит… Что-то, чего я не могу разглядеть. Вдруг оборачивается. Заглядывает в глаза, а ощущение, что в душу, и я задерживаю дыхание. Не могу уже. Не справляюсь. Наши лица опять так близко, что…       Отскакиваю от окна.       — Ладно, хватит, — выдыхаю, отворачиваясь к кухонному столу. Ногти сами собой впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. — Ты пришёл объясниться — объяснился. Теперь уходи.       Голос звучит хрипло, будто кто-то сжал горло руками. Я не вру, нет. Я просто не знаю, чего хочу.       Володя не двигается. Стоит у окна, залитый светом уличного фонаря, и смотрит. Просто смотрит. Его глаза — эти проклятые, слишком светлые, слишком видящие — будто просвечивают меня насквозь, вытаскивают наружу всё, что я так тщательно прятал. Даже от себя.       — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? — спрашивает он тихо.       Губы сами собой шевелятся: «Да». Но звука нет.       Мозг кричит: он предатель! Ментовская крыса! Выгони его. Захлопни дверь. Забудь этот бред, этот запах, эти руки, которые словно выжигают узоры на коже… Но какая-то другая часть меня помнит. Помнит, как его пальцы впивались в бёдра. Как его дыхание обжигало шею. Как он целовал — жёстко, без спроса, будто имел на такое право.       Шатаясь, как пьяный, влетаю в ванную, захлопываю дверь. Дрожащие пальцы скользят по сломанной металлической щеколде — щелчок звучит слишком громко, как выстрел. Стою, прислонившись лбом к двери, и пытаюсь дышать. В груди словно гвозди — каждый вдох царапает изнутри. А снаружи тишина. Слишком тихая. И вот — «хлоп». Глухой, отдающийся слабым эхом в пустой прихожей. Входная дверь.       Ушёл.       Сползаю на пол, обхватив колени. Пол ледяной, но мне всё равно. В ушах звенит, глаза жжёт, и я ненавижу себя за эту ничтожную слабость. Вот секунду назад одежда липла к коже, а вот по плитке уже цокают осуждающе отлетевшие пуговицы. Рубашка, штаны, кофта — всё это пахнет едой, сыростью и…       Кручу кран до упора, потому что хочется, чтобы вода рванула с силой, способной содрать кожу, но та лишь стекает из лейки ленивым потоком. И пусть хоть так. Пусть смоет этот день, эту память о чужих руках, эту ненависть. Прислоняюсь лбом к кафелю. Ручейки стекают по спине, но не помогает: всё равно вижу его перед собой, как наяву; всё равно чувствую, как эти губы…       «Уи-и-и», — скрипит медленно дверь.       Моргаю, сгоняя наваждение с ресниц, но то всё не проходит. На пороге стоит он. Настолько реалистичный, что я прихожу в себя.       — Ты… — Голос предательски срывается. — Я же слышал, как ты ушёл!       Володя пожимает плечами, и капли дождя с его волос падают на пол.       — Хлопнул дверью для приличия, — бормочет он, закрывая дверь.       — Но… одежда… Ты же одежду намочишь! — выдавливаю я, инстинктивно прикрываясь руками.       Володя усмехается слабо, сбрасывая футболку на пол.       — Она и так промокла до нитки.       Застываю, не в силах отвести взгляд от новых для меня родинок и шрамов, расположившихся на его теле. Тот, что на предплечье, — самый страшный.       — И чё, я же разделся! — голос срывается. — Видишь, голый стою!       Володя медленно осматривает мою дрожащую фигуру. Шагает под душ. Водяные струи немедленно изменяют свой путь, обтекая его плечи, грудь, живот, рисуя мокрые тропинки по рельефу мышц и задерживаясь во впадине ключиц.       — Вижу. Я не против.       — Ты… — начинаю я, но он перекрывает мои слова поцелуем.       Слишком горячим.       Его руки скользят по моей спине, оставляют на коже горячие следы, впиваются в плоть и прижимают так сильно, что я чувствую биение чужого сердца — бешеное, неистовое, как у хищника, поймавшего долгожданную добычу.       — Ненавижу тебя, — шепчу в его губы.       — Врёшь.       Володя прикусывает мою нижнюю, заставляя издать невольный звук — что-то среднее между стоном и протестом, — и в этот момент его касания ведут дорожкой вниз, пальцы обхватывают мои бёдра и резко разворачивают. Холодная кафельная плитка мгновенно прилипает к груди, а спина — к Володиному телу, обжигая всю поверхность кожи, каждый нерв, каждую клетку. Его тепло проникает глубже, чем вода; смешивается с моим, стирая границу между нами.       — Стой так.       Голос у этой падлы низкий, хриплый, сквозь зубы, и в нём слышится та самая стальная нотка, которая заставляет всё внутри сжиматься. Одна рука придавливает меня к стене между лопатками, пальцы другой обхватывают член — сначала осторожно, почти нежно, будто проверяя реакцию, потом крепче, твёрже. Я бью кулаком плитку: холодная поверхность врезается в костяшки, но эта боль ничего не значит в сравнении с тем, что сейчас творится с моим разумом.       — Покладистый какой…       Он прижимается губами к плечу, и я чувствую, как его зубы слегка задевают кожу.       — Молчи лучше. Херню всякую несёшь… — советую сдавленно.       В ответ Владимир ускоряет движения, и моя поясница непроизвольно выгибается то ли навстречу этим ласкам, то ли пытаясь прижаться теснее к джинсам сзади, через которые я отчётливо ощущаю его возбуждение — твёрдое и многообещающее. Плитка под пальцами становится мокрой и скользкой, а воздух — обжигающе густым.       Вдруг хватка с члена перемещается на горло, а вторая рука спускается к внутренней стороне бедра, вызывая мурашки. Оглаживает играючи сжатое колечко мышц, проезжается вдоль него несколько раз, и я откидываюсь на чужое плечо. Володя тут же примыкает к моей открытой шее, принимаясь оставлять новые гематомы поверх той — двухнедельной давности.       — А наручники вам выдают? — спрашиваю, хотя мозг мой потихоньку плавится от происходящего.       — Это ты бульварных романов начитался, — усмехается Володя, не отрываясь от своего злодеяния. — В личное пользование такое нельзя.       — Жаль… Они бы подошли к твоим глазам.       Рука на горле коротко сжимается, вырывая из меня сладкое сипение.       — Теперь уже ты всякий бред несёшь, — рычит на ухо.       Хмыкаю.       Володя оставляет синяки от пальцев, укусы, засосы — будто присваивает себе. И Марку, этому грёбаному недолюбленному извращенцу, это нравится. Нравится, когда наконец-то в нём кто-то нуждается, не пытаясь изменить. Действия становятся нежнее, но от этого только хуже, потому что я чувствую каждое движение, каждый вдох и стук Володиного сердца, который, кажется, теперь совпадает с моим. Губы ведут по выступающим позвонкам, выцеловывают тазобедренные кости…       Так.       Какого хуя он встал на колени?!       Не успеваю я понять, что происходит, как руки Володи разворачивают меня к себе. Он смотрит снизу вверх так, будто пытается сожрать, и этот вид сидящего на коленях у моих ног безумно красивого мужчины с волосами, облепившими скулы, навсегда отпечатывается в памяти. Шумно сглатываю. Владимир прослеживает движение моего кадыка.       — Ты не… — И фраза переходит в скулёж, потому что его губы обхватывают член.       Зажмуриваюсь, когда язык скользит по головке настойчиво, будто пробуя на вкус, и я впиваюсь пальцами в его волосы, не зная, стоит оттолкнуть или притянуть ближе.       — Ненормальный… — бормочу.       Володя отвечает лишь тем, что берёт глубже, и я чувствую, как его горло сжимается вокруг меня, как пальцы впиваются в мои бёдра, удерживая на месте. Вздрагиваю, когда он отстраняется на секунду, чтобы провести языком по всей длине, а потом опять опускается, уже быстрее, уже увереннее. Не выдержав, коротко стреляю в него взглядом, но тут же откидываю голову на плитку и стону надломленно, потому что наблюдать за тем, как этот рот растягивается вокруг моего члена, просто невыносимо. Снова смотрю вниз. Сильные руки цепляются за мою талию, притягивают ближе, будто боясь того, что я вырвусь. Но я не вырываюсь. Не могу. Всё внутри горит неистовым пламенем, готовым поглотить последние остатки сопротивления.       — Володь… — зову одними губами, уже не соображая.       Я как в беспамятстве: теряю ощущение времени, пространства; теряю себя. Всё, что есть, — это его язык, его пальцы, впивающиеся в плоть, его горло, сжимающееся в такт толчкам.       И когда волна накрывает с такой силой, что темнеет в глазах, я не успеваю предупредить. Просто падаю вперёд, упираясь ладонями в стену кабинки напротив, а Володя принимает всё, не останавливаясь, пока меня бьёт крупной дрожью.       Тяжёлое дыхание, капли воды, шум в ушах.       Володя поднимается, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза блестят странным сочетанием триумфа и уязвимости, и тут я замечаю движение руки — расстёгивает ширинку, освобождая напряжение, которое он скрывал всё это время. Хочу что-то сказать, но слова застревают в горле, когда его ладонь обхватывает ствол. Володя не сводит с меня взгляда. Каждое движение — медленное, нарочитое, будто бросает вызов. Пальцы скользят по длине, повторяя тот же ритм, что был со мной. Я застываю, прижатый к плитке, наблюдая, как чужое дыхание сбивается, как капли воды стекают по напряжённому прессу.       — Смотри. И представляй, как в следующий раз насажу тебя на него.       …Боже, да что он несёт, я же сейчас опять…       Ненавижу то, как тело реагирует — жаром внизу живота, предательским желанием приблизиться. Мои пальцы впиваются в швы между плитками. Володя наклоняет голову, обнажая шею, и я вижу, как пульсирует вена на его горле. Рука ускоряется, пальцы сжимаются…       — Марк…       Моё имя вырывается у него стоном — низким, надорванным.       От чувства правильности всего происходящего у меня сердце заходится как ненормальное. Я бы попереживал, что так и до инфаркта недалеко, да только не получится всё равно — рядом со мной второе так же бьётся, в унисон; Володьки, который, сгорбившись, лоб к моему плечу прижимает и пальцы свои пытается от дрожи унять. Щекотно немного от того, как горячий пар от дыхания оседает на моей коже. Хихикаю глупо.       — Ты всё-таки тоже дрожишь.       В ответ он лишь мне в бок — тот, который не таранил самокатчик и не «подправлял» мент — вцепляется, будто я последний якорь в этом бушующем мире. Кладу руку ему на голову, глажу. Это тоже правильно.       — Завтра, — бормочет Володя, разомлев в моих объятиях.       — Чего завтра?       — Кофе научишь нормальный делать.       Мычу болезненно.       — Я тебя неделю и так учил. Думаешь, без кофейни, зато с помощью кофе-аппарата, который у вас где-то в конуре полицейской стоит, получится?       — Не в конуре. Дома у меня.       Как хорошо-то.       — Хорошо, — шепчу.       — Спасибо, — шепчет.       — Да за что, боже… — спрашиваю.       — Не за кофе, — отвечает сквозь улыбку, чтобы через секунду уточнить: — Не только за кофе.       Курсив, ты там сдох, что ли?       …Тш, момент портишь! Слышишь? Снова тихо. Это дождь прекратился.