Венский набор

      Я злюсь. Я очень-очень злюсь.       Во-первых, потому что у меня опять смена с восьми утра.       Во-вторых, потому что я опять её проспал.       В-третьих, потому что по дороге какой-то идиот на самокате очень даже больно врезался в меня и, готов поспорить, одарил синяком размером с питчер на шестьсот миллилитров.       А в-четвёртых…       — КАКОГО ХУЯ ТЫ СЛИЛ ОТХОДЫ СЕЙЧАС?!       …Так… Глубокий вдох, выдох… Ты не сядешь за убийство…       Видите ли, вчера один идиот, естественно, не вытер вовремя эту мерзотную жижу с пола, благодаря чему она успешно впиталась в палас и его пришлось скрутить и упрятать в подсобку. Я подумал, что удачным решением будет в отместку оставить Кирилла наводить чистоту одному, лишь проведя устный экскурс по плану уборки.

***

      Это была очень, ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ ИДЕЯ!       Спокойно! Вдох, выдох! Не обращай внимания на то, что с каждой секундой лёгкие всё сильнее наполняются канализационной вонью!..       — Что ты психуешь? Какая разница, сейчас я это сделал или вчера? — добивает своей невозмутимостью Кирилл, и я взрываюсь.       Рвусь вперёд, сжимая кулаки, — в голове мелькает, что это глупо, что он шире меня и уж точно сильнее, но остановиться уже не могу.       — Да ты!..       Я замахиваюсь, однако Кирилл ловит мою руку в воздухе одним движением. Мне становится обидно почти до слёз, а потом…       Потом мир переворачивается.       Спина больно сталкивается с полом, сверху наваливается крупное тело. Чужие колени обездвиживают ноги. Чужая рука фиксирует запястья над головой. Чужое лицо так близко, что я вижу, как расширяются зрачки в этих грёбаных светло-карих глазах с золотыми брызгами. Сдвинутые брови, тень от ресниц на скулах, капля пота, скатившаяся с виска и застрявшая где-то в двухдневной щетине…       И запах.       Господи, этот проклятый запах. Не кофе, не химия, даже не вонь из подсобки — улица, мыло, крем. Он въедается в кожу, залезает под неё — к внутренностям, в сознание, переключает какие-то неправильные рубильники в голове…       Я задерживаю дыхание.       — Успокоился? — Голос Кирилла звучит приглушённо, как через стекло.       Пытаюсь вырваться, но его хватка только усиливается. Вдруг осознаю, насколько он горячий. Буквально — я будто плавлюсь от этого жара. Он всегда был таким? Что-то говорит мне, но так тихо, что я не могу разобрать слов. Опускаю взгляд на губы, пытаясь понять по ним, и Кирилл замолкает совсем. Облизывается коротко. В животе что-то ёкает.       — От… Отпусти, — требую, и голос мой почти дрожит.       «Уи-и…» — скрипит предупреждающе входная дверь.       Мы оба подскакиваем, как школьники, пойманные за курением у гаражей. Я принимаюсь усердно отряхивать фартук, пряча за этим действием пылающее лицо.       …Ого.       — Ой, всё нормально? — спрашивает вошедшая гостья.       Интересный тембр, в котором нежность и мелодичность сплелись с хрипотцой. Я поднимаю на неё голову. Совсем молодая, с рыжими кудрями, очками в роговой оправе и взглядом, бегающим по всей кофейне. Кажется, когда-то эта девчонка уже приходила: знакомые цитрусовые духи. Ей идёт.       — Да, не переживайте, — отвечает Кирилл, да так дружелюбно, что я волей-неволей зыркаю на него.       Последние события, кажется, совсем не сбили его с толку: выглядит ровно так же, как и обычно, за исключением рукава кофты, закатавшегося до локтя… от которого к предплечью спускается шрам — грубый, глубокий, словно от ножа.       …Ё-моё.       Да помолчи ты уже!       — Подскажите, а где… Где ваш другой бариста? — интересуется неуверенно девушка.       Не понимаю, ей реально плевать на то, какая вонища стоит в кофейне? Или в зале она ощущается не так сильно?       — Уволился. Но, будьте уверены, он лично поручился за меня, — распинается Кир. — Я добросовестно выполняю свою работу, так что поводов для беспокойства нет.       Ма-а-амочки мои, как гладко стелет-то… А наивная девчушка и верит!       — Тогда мне «Венский набор», пожалуйста. Вы же можете его сделать?       Кирилл непоколебим — вежливая улыбка и расслабленные плечи. Однако я стою достаточно близко, чтобы заметить, как его челюсть на секунду сжимается, а пальцы, только что барабанившие по стойке, замирают.       — Да, я в курсе этой позиции. — Голос ровный, но появляется в нём какая-то стальная нотка — будто Кириллу посреди разговора с гостьей пришлось новости зачитать с суфлёра.       Мои руки на автомате тянутся к кофемашине: годы работы сформировали чёткие рефлексы. Пальцы сами находят холдер, привычным движением выкручивают его, и вот тогда-то я замечаю — на металлической поверхности засохшая белая корочка.       — Твою же мать…       Этот до… э-э-э… добросовестный выполнитель своей работы проебался ещё кое в чём. Ну ничего, с кем не бывает! Сложно же догадаться, что если ты засыпал очиститель в штуку, которая делает кофе, то нужно этот очиститель из неё вымыть, а не оставлять на ночь!       — Можем заменить кофе на что-нибудь? — спрашиваю с надеждой у девушки, наблюдая, как на сетку стекает белая жижа. — У нас технические неполадки.       Та в ответ морщит нос, но не от запаха — скорее как профессионал, столкнувшийся с дилетантами.       — Если для вас это проблема, то можете просто отдать десерт.       Я уже открываю рот, чтобы предложить более оптимальный вариант, но Кирилл оказывается быстрее, суя девушке штрудель:       — Как пожелаете. Хотя у нас принято брать комплектом. — Пальцы слегка сжимают упаковку, оставляя вмятины на картоне. — Для лучшего эффекта.       Да что за пассивно-агрессивную херню он несёт, ещё и с такой улыбочкой?!       — Видимо, сегодня не мой день.       Девчонка либо не улавливает тон, либо слишком добрая, однако в проходе на секунду задерживается, будто собираясь что-то добавить — я вижу, как её хрупкие плечи напрягаются под школьной блузкой, — но вместо этого она дёргает дверь на себя.       Радио крутит какой-то блевотный кальянный рэп. Именно поэтому колонку в этой кофейне я включаю примерно никогда.       — Что произошло с кофе-аппаратом? — подаёт голос Кирилл, заглядывая мне через плечо.       А лучше бы ему было помолчать.       — Что произошло?! Я тебе сейчас объясню!

***

      Среда.       Нет, не так…       СРЕДА! Священный день, наравне с пятницей!       А всё потому, что это мои единственные выходные! Дни, когда я могу спать до обеда и наслаждаться видом облезших обоев вместо лица Кирилла, от которого даже миксер впадает в депрессию. Дни моего законного отдыха, которые Сева (предатель, гад, продажная душа) тянул в одиночку все эти годы, даруя мне драгоценные часы для учёбы и пьянок с такими же лошками на заочном. Сегодня я выбрал второй вариант.              Уже заскакиваю в метро, мысленно предвкушая, как буду издеваться над Серым за его новый ебучий ирокез, когда телефон начинает вибрировать в кармане. Вытаскиваю — Кирилл. Первая мысль — уронить его под поезд (думайте, кого именно). Вторая — вспомнить, что все деньги ушли на оплату долгов по ЖКХ.       …Третья — а если там что-то серьёзное?       — Марк.       Кажется, это первый раз, когда у напарничка голос, будто он только что увидел, как кофемолка встала на дыбы и начала декламировать монолог Чацкого.       …А ещё это первый раз, когда я слышу, как этим голосом звучит моё имя.       — Кирилл.       — Ты где?       — В метро, — огрызаюсь, протискиваясь мимо толстого мужика. — Еду отдыхать. Как все нормальные люди в свой…       — Кофемашина сломалась.       Я так и замираю посреди потока людей. Позади кто-то сумкой врезается мне аккурат в то место, где красуется ещё не заживший синяк.       — Что? — выдавливаю из себя, чувствуя, как кровь отливает от лица.       — Она шумит, как турбина самолёта, и… — Кир обречённо вздыхает. — И я не знаю, что делать.       В голове всплывает картина: Кирилл, этот бугай с лицом, высеченным из гранита, стоит перед кофемашиной с видом виноватого щенка, который только что разорвал диван и теперь получит пизды.       — Ты уже выключил её?       Пауза. Неприлично долгая, как очередь в деканат во время сессии.       — Марк, а где тут кнопка выключения?..       Я закрываю глаза. Где-то там, в параллельной вселенной, есть Марк, который сегодня бухает, смеётся над тупыми шутками и не думает о кофемашинах. Но явно не в этой.

***

      Если бы мне полмесяца назад кто-то сказал, что я всю неделю буду пахать за двоих, а в день заслуженного отдыха снова попрусь в кофейню, чтобы закрывать чужие косяки, то я бы этому забавному гражданину рассмеялся в лицо.       Однако сейчас мне совсем не до смеха.       Я реально не понимаю, зачем припёрся сюда. Ну, уволили бы неудачника и уволили — это ж, наоборот, хорошо. Хотя никто не стал бы так радикально действовать просто за то, что бариста проебал момент, когда вода в бутылке закончилась, и кофемашина хапнула воздуха. Особенно наш начальник — бородатый жирдяй-скряга, который мне нравится только тем, что редко лезет в дела собственной кофейни.       «Тынь», — уведомляет телефон на стойке об очередном новом сообщении. Поднимаю его к себе экраном — сорок непрочитанных. Это в общем чате столько понаписали. Видать, неплохо ребята куролесят…       — Когда спрашивают, робуста или арабика у нас, что отвечать? — подаёт голос Кирилл с противоположной стороны зала.       Проворачиваются в дверном замке ключи. Наконец эти ебучие несколько часов с агонизирующей машинкой подошли к концу. На самом деле, после такой «поломки» кофемашине нужен всего примерно час, чтобы заново набрать нужное давление, а дальше ей уже, в принципе, можно пользоваться, как и раньше. Так вот и я бы благополучно после этого часа съебал в закат, но тут Кирилл. Кирилл, который нихера без меня не может.       — Что хочешь отвечай, — отмахиваюсь, занятый пролистыванием сообщений и фото в группе, на которые мне, честно говоря, всё равно.       — А какой сорт лучше? — не унимается Кир.       — Не знаю, я не пью, — отвечаю, подняв голову.       И это даже не ложь — профдеформация, скорее. Стараюсь испепелить Кирилла очень уж неодобрительным взглядом с посылом «отъебись». В ответ прилетает отзеркаленно приподнятая бровь. Устало вздыхаю:       — В моей бывшей кофейне шеф обожал робусту — типа, терпкая, крепкая и нехило так бодрит.       …Прям как он.       Ты!.. Блин!.. Теперь мне хочется немножко уебаться головой о стену! Эта неделя меня доконает…       — Звучит вкусно.       — Ненавижу робусту.       Молча смотрим друг на друга секунд десять, но Кирилл сдаётся первым, отворачиваясь и уходя от меня в сторону склада. Победно ухмыляюсь и снова утыкаюсь в экран.       — Зачем тогда в принципе тебе тут работать? — Из подсобки обычно звук доходит хреново, но голос у коллеги слишком уж громогласный.       Раздражённо откидываю телефон от себя и подхожу к портьере, отодвигая её в сторону, чтобы взглянуть на собеседника.       — Чё за доёбка очередная? Какая тебе разница, зачем я тут работаю?       Свет из зала озаряет небольшое помещение, давая возможность разглядеть забавное действо: Кирилл, прямо как в «Дженге», приняв исключительно сосредоточенное выражение лица, пытается вытащить влажные салфетки из сложенного в башню расходного материала для кофейни. Через несколько попыток он одерживает победу и направляется в мою сторону, а я невольно отодвигаюсь, давая ему пройти. Даже не смотрит на меня, вы представляете! А где же Ваша хвалёная вежливость, дражайший?       Положив упаковку у микроволновки, Кирилл намеревается вернуться обратно и снова меня проигнорить, но не тут-то было: отталкиваюсь от стены, преграждая ему путь. Наконец, чужой взгляд возвращается. Конечно же, смотрят на меня всё с тем же осуждением, как всегда в карей радужке растворяются золотые крапинки, привычно морщинки уходят от ресниц к вискам… И всё таки что-то определённо не так. Губы чуть сжаты, уголки направлены вниз — явно не улыбка, а вот глаза… Хоть убейте, но глаза точно не были такими в день нашего знакомства. В них по-прежнему сконцентрирована вся тяжесть человеческого бремени, однако теперь они не пытаются вывернуть мои мысли наизнанку — лишь лениво рассматривают, как рассматривает человек узор своих обоев, который видел уже сотню миллионов раз до этого. Если бы не привычная смесь запахов, то я не признал бы в стоящем передо мной мужчине Кирилла.       — Зачем работать в месте, где ничего не нравится? — спрашивает он тихо, хотя нет надобности скрывать от кого-либо диалог. — Ты ведь жалуешься буквально на всё. Так почему бы не сменить работу?       «Тук. Тук», — это бьётся моё сердце в полной тишине, подстрекаемое лишь жужжанием холодильников и, на грани слышимости, музыкой из заведения за стеной.       Хватаю Кирилла за грудки.       — Почему бы не сменить работу, спрашиваешь? Зачем работать в месте, где ничего не нравится?! — Тормошу чужое тело, ставшее непривычно безвольным. — Да затем, что ебучего абитуриента, сбежавшего из золотой клетки в город, где у него нихуяшеньки нет, не берут без опыта даже стажёром! А кофе я делать люблю! Люблю! Но не тогда, когда мне приходится торчать тут по тринадцать часов с графиком пять на два! Не тогда, когда я делаю это просто потому, что иначе сдохну от голода! Наверное, так сложно понять, что в этой жизни не всех целуют в задницу! Не все могут получить что угодно, стоит только захотеть!       Я не сдерживаю свою эмоциональность, не даю отчёта словам, которые срываются с языка, но мне так по-человечески похуй. Похуй на маму, похуй на начальника-мудозвона, похуй на…       Меня заталкивают на склад и, благодаря задвинувшейся шторке, погружают в темноту.       — Повторишь?       Слышу чужое частое дыхание у шеи. Не слышу своего. В волосы грубо вцепляется рука.       — Ненавижу тебя!.. Пришёл на мою территорию и решил, что можешь что-то там вякать!.. Да ты ноль без единицы, ничтожество, привыкшее всё получать, палец о палец не ударив!..       Пряди оттягивают так сильно, что перед глазами встаёт болезненная пелена, и я сжимаю челюсти до скрипа зубов, готовых вот-вот рассыпаться в прах. Лицо Кирилла поднимается к моему уху, опаляет его своим раскалённым дыханием. Невыносимый жар.       — Ты ничего не знаешь, Марк. Ни обо мне, ни о Всеволоде, ни о людях, которые сюда приходят. Однако думаешь, что можешь позволять себе делать выводы.       Когда руки, пытающиеся освободить волосы от чужой хватки, зажимают у меня над головой, с языка срывается хриплое рычание. Чужой рот так близко к шее, но всё ещё не касается, не сминает запальчиво кожу, и я начинаю брыкаться. Пытаюсь вырваться из этих пут, не вдыхать этот фимиам, но лишь дышу глубже.       — Отъебись от меня! — сиплю чужим голосом.       — Закрой рот, — рычит Кирилл мне в ответ, и глаза его будто светятся от желания, освещают своей яркостью то, что я раньше не видел.       — Отъебись!.. — повторяю, чтобы через секунду впечататься в чужие губы.       Сталкиваемся носами, зубами, языками… Блядский его язык, что стремится хозяйничать у меня во рту, пройтись по клыкам, вылизать десну. Животное. Кусаю за верхнюю губу — чтобы побольнее, чтобы не смел зазнаваться. В ответ отлипает от меня, спускается ниже, под подбородок, и я откидываю голову, поддаваясь хватке на волосах. Оставляет саднящие ожоги на коже, и я не сдерживаю рваного вдоха. Сжимает руки на талии, и я обхватываю его за шею, потерпев крах в попытке зарыться пальцами в коротко стриженную на затылке причёску. Даже в такой мелочи он проебался.       — Ненавижу, ненавижу!.. — бормочу, как в бреду, когда с меня срывают фартук и приспускают штаны.       — Какой же ты невыносимый, — шепчут в ответ, впиваясь новым поцелуем.       Голова кружится.       Не могу дышать, но лёгкие всё равно как-то хватают воздух, пропитанный этим желанным запахом. Этим ужасным, заносчивым, настырным мужчиной…       …На которого у меня стоит.       Уворачиваюсь от бесцеремонных губ.              — Хватит! — выпаливаю, пытаясь выкрутиться из чужих рук, но безуспешно — всё равно что гнуть стальные прутья.       Кирилл целует меня невесомо в висок — дыхание влажное, а голос низкий, как перед нападением. Угроза, завёрнутая в обманчиво-спокойную интонацию:       — Не нравится?       Пальцы, в противовес, со всей силой впиваются в бёдра, прямо поверх злополучного синяка. Боль пронзает тело, вырывая шипение:       — Да мне мерзко от тебя!       Ответка прилетает незамедлительно: острые зубы впиваются в горло, точно игла тату-мастера, которая оставляет под кожей не чернила, а послание: «Моё! Всё моё! Руки прочь». Прикусываю язык.       — Теперь я буду говорить тебе только правду, и ты не ври мне, — Кирилл просит или приказывает, зализывая пульсирующий засос. — Иначе я не смогу понять, когда действительно остановиться.       Я не сдерживаю стона, когда его пальцы обхватывают член. Грубые, в царапинах — они явно не для ласки и не для сердечек из молочной пенки; зато идеально сломают рёбра, задушат, спустят курок. Прострелят мне башку. Чтобы кровь размазалась по стене, и мозги вышибло, и наконец не пришлось думать, почему который день во снах преследуют чужие перекатывающиеся под футболкой мышцы и шрам на предплечье — светлый, рваный, будто шов на кукле, выброшенной после того, как с ней наигрались.              Кирилл сжимает меня так, словно хочет помучить, выжать всего до последней капли, до дрожи в коленях, до сиплых криков, которые больше не смогу сдерживать. Без прелюдий. Без намёка на нежность. И я ненавижу, ненавижу, как моё тело предательски выгибается навстречу его ладони, будто запрограммировано только на эти прикосновения.       «Урод…» — шиплю, но голос срывается в полустон, когда Кирилл в первый раз ведёт от головки до основания, собирая влагу, размазывая её по всей длине. Я хватаю его за запястье и вроде даже пытаюсь остановить, но куда там — с такой-то дрожью в теле. «Ненавижу…» — вырывается снова, но, кажется, это всё меньше похоже на протест.       — Пока ещё нет.       Он прижимается всем телом, и я чувствую его возбуждение — горячее, твёрдое; такое же бесстыдное, как и обладатель. Чужие бёдра трутся о мои, и я невольно подаюсь вперёд, к этому яду, от которого не существует антидота.       Кирилловы губы снова находят мои, но теперь поцелуй не грубый, а томный, исследующий. Он будто пробует на вкус, выуживает каждый стон, каждый прерывистый вдох, чтобы потом использовать против меня. Я отворачиваюсь, но меня ловят за подбородок.       — Ещё раз попроси остановиться.       Его голос — вызов; игра, в которой проигрываешь, даже не начав.       Ноги подкашиваются. Я задыхаюсь.       Пальцы скользят быстрее, сжимают сильнее, и я сдаюсь: голова запрокидывается, зубы впиваются в ладонь, чтобы не издавать звуков, пока кончаю в чужую руку.       Позор. Капитуляция. …Экстаз.       Дыхание тяжёлое, прерывистое — не поймёшь, чьё больше сбито: моё или Кирилла. А он всё никак не отлипнет от меня, поэтому решаю постоять ещё немного. Держат ведь. И мы одни в запертой кофейне тёмной ночью.       — Думай, как будешь послезавтра один работать. Я сюда по средам и пятницам больше ни ногой, — бубню в толстовку Кира.       — Нет.       В соседнем помещении выключают музыку. Становится тихо, и тишина эта почему-то наваливается на меня оглушительной паникой. Предчувствие мерзкое.       — Чего «нет»? — выдавливаю настороженно.       — Послезавтра здесь никто не будет работать. И завтра тоже не приходи, — отвечает тот посерьёзневшим голосом.       Отталкиваю его от себя, чтобы взглянуть в лицо. Благо глаза привыкли к темноте, да только вот лучше бы я не видел этой нечитаемой, раскрасневшейся и выбритой наконец рожи. Злость нарастает по новой, смешиваясь с тревогой. Этот мудак считает, что я не достоин того, чтобы перестать со мной постоянно загадками говорить? И это после слов о том, что между нами больше не будет лжи?!       — Ты не собираешься эти приколы прекращать? Будешь всё скрывать, вплоть до фамилии? — цежу с требовательной интонацией.       Кирилл в ответ лишь смотрит, не моргая. Раздувает ноздри.       Длинно вдыхает, выдыхает, как перед прыжком в пропасть. Снова вдыхает. Спиздил у меня дыхательную технику. А вместе со вторым выдохом произносит ровно:       — Калинин. Владимир. Лейтенант полиции.       И предложения звучат как приговор.              Владимир.       Ты даже не Кирилл. Влез мне под кожу, в мою работу, в мою жизнь, а напиздел ещё в тот момент, когда представился.       Я отшатываюсь, будто мне отвесили хлёсткую пощёчину.       — Лейтенант Калинин, — повторяю, словно в трансе, и слова кажутся горькими на языке. — Значит, вся эта херня с Севой, с кофейней, с…       Он не отрицает. Стоит, руки в карманах, но это не его обычная расслабленная поза — теперь это поза копа. Человека, который держится холодно даже сейчас.       Я разворачиваюсь, хватаю свои вещи. Куртка. Ключи. Всё как в тумане.       — Марк, — последнее, что слышу перед тем, как хлопнуть дверью.       И я жалею, что сказал этому мужчине своё имя.