Жертва искусства

Руби едва сомкнула веки, как кожа вспыхнула огнём. Зуд, будто под кожей ползают муравьи, заставил её вскочить. В зеркале — красные пятна, расходящиеся по шее, как трещины. — Не может быть… Опять? — прошептала она, сжимая кулаки. Я же всё проверила: питание, порошок, даже воздух… Почему это возвращается? Только не сейчас... Не во время отдыха с мамой... Она не должна снова переживать за меня! Девушка рывком выдернула шприц из упаковки. Антигистаминные хоть на пару часов снимут симптомы... Игла вошла в бедро с привычной болью. Руби прислонилась к стене, наблюдая, как краснота бледнеет. Она как безумная улыбалась, ощущая тысячи игл по телу от действий препаратов и каждый раз напоминала своего мазохизма, но ей это нравилось от части, а в голове уже звенело: — Ты просто сходишь с ума — выдохнула она, глядя на дрожащие руки. — Стресс? Панические атаки? Или… тело пытается что-то сказать? В любом случае она просидела у стены целый час, вцепившись пальцами в колени. Жар, будто изнутри поджигающий рёбра, окутал тело. Руби сбросила всё лишнее — осталась в растянутой майке и шортах, — но зуд не отступал. Пальцы нервно барабанили по шее, не решаясь расчесать воспалённую кожу, будто под ней копошились невидимые жуки. Она могла чётко представить как под кожей сидят твари и не дают ей покоя. «Разрезать бы кожу ножницами, вывернуть наизнанку… Может, тогда перестанет?» — пронеслось в голове. Она закрыла глаза, представляя, как когти впиваются в шею, сдирая верхний слой. «Ни боли, только холодная пустота вместо этого ада…» Но веки тут же распахнулись — реальность вернулась с двойной силой: пот стекал по спине, а в горле стоял ком. – Что я несу!? Я не могу трогать шею... Нет... Нельзя... – схватилась за голову и заметила на ключице продолжение сыпи – ох чёрт... Дожить бы до утра... Не хочу будить маму... Я не могу снова её тревожить... Нет, я сама... Сама... Спокойно... – выдохнула. Руби села на кровать и впилась ногтями в подушку, пытаясь заглушить нарастающий импульс. «Они там… шевелятся. Под ключицей, за ухом…» Пальцы сами потянулись к медицинскому шкафчику — не за антигистаминным, а за пинцетом. «Если сделать микроразрез — всего миллиметр — можно вытащить их пинцетом. Один. Потом следующий» — мысли крутились, как заезженная пластинка. Она представила, как тельца насекомых, полупрозрачные и липкие, выскальзывают из ранки под давлением. «Исчезнет зуд. Перестанет гореть кожа. Хватит одного раза…» Но рациональная часть мозга кричала: «Там ничего нет!» Руби сжала виски, пытаясь заглушить внутренний диалог. «Не аллергия. Никогда не было аллергии» — эта мысль билась в черепе, как птица в стекло. Руби не могла никому рассказать, что сама знает причину своей сыпи и жжения... Это не аллергия, но если расскажет то её замучают с врачами, а в голове роились воспоминания, как она помучалась пару недель и всё прошло в прошлый раз... Она вспомнила прошлый эпизод: рёв на отца принёс временное облегчение, будто вскрыл нарыв. Но теперь — тихий ужас. «Нельзя кричать. Нельзя даже шёпотом. Если он узнает, что я рассказала кому-то …» Воображение дорисовывало последствия: нож вместо шприца, её мясо в изысканном паштете. Мысль о сеансе у психиатра всплыла, но тут же рассыпалась. «А если он его пациент? Или… соучастник?» Паранойя обволакивала, как паутина. Она представила, как доктор заносит в карту: «Паразитарный бред. Рекомендована госпитализация» — и Лектер получает законный доступ к её разуму. Голос в голове зашептал: «Ты сама стала рецептом. Мясо, приправленное страхом». Руби вонзила ногти в предплечье, пытаясь переключить боль. «Лучше физическое страдание, чем его кулинарный интерес». Руби прижала ладонь к горлу, пытаясь подавить смех, который вырывался наружу, как спазм. «Это не смех — это истерика без слёз», — поняла она, чувствуя, как уголки рта дёргаются против воли. Звук, рвущийся из гортани, напоминал карканье вороны — хриплое, надтреснутое. — Ты думаешь, это смешно? — прошипела она в пустоту, обращаясь к Лектеру в своей голове. — Ну что ж, посмеёмся вместе! Её тело сотрясали конвульсивные рывки, как будто кто-то дёргал за невидимые нити. «Смех без причины — признак… чего? Сумасшествия? Или того, что я уже мёртва внутри, а он просто ест труп?» — мелькнула мысль, провоцируя новый приступ. Она укусила запястье, чтобы заглушить хохот, но боль лишь усилила диссонанс. Ноги рванули к подоконнику, будто сами знали маршрут к спасению. Руби распахнула окно, втянув воздух, пахнущий пыльцой и чужой свободой. — Я не сумасшедшая! Не суицидник! — крик сорвался в хохот, резкий, как разбитое стекло. «Помнишь, как смеялась на похоронах бабушки? Все смотрели, как на урода, а как ревела не переставая на похоронах дедушки!? Что это за перепады? Никто не понимал...», — пронеслось в голове. Пальцы впились в шею, но вместо боли — щекочущий пульс под кожей, будто жуки танцевали джигу. Сыпь расползалась по грудине, как карта побегов, которые она никогда не совершит. Луна, холодная и целая, отразилась в её зрачках. — Куда ещё ломать? — она выдавила улыбку, чувствуя, как уголки губ дрожат. — В крошки? В пыль? Или… Истерический смех затопил комнату. Руби представила, как Лектер где-то рядом подносит бокал к губам, ловя её рыдания вместо вина. — Смотри, доктор! — закричала она в ночь, вытягивая руки к луне. — Я уже труп! Но трупы не смеются! Воспоминание ударило: детская комната, отец бьёт кулаком по столу, а мать хмуро смотрит и кричит: — Прекрати ухмыляться! Ты что, ненормальная?! Теперь она понимала — её смех был первой попыткой вырвать из себя страх. Сыпь зашевелилась, превращаясь в рельефный шрам. Шрам на горле, которое пытались сотни раз заставить молчать. Шрам на груди, которую сотни раз выворачивало наизнанку от жестокости и боли других, но она научилась с этим жить. Руби прижала ладонь к груди: — Хочешь моего мяса? На, подавись смехом! Она заломила руки в немом танце, пародируя изысканные жесты Лектера за столом. Смех лился, как рвота, выворачивая душу наизнанку. Лунный свет упал на предплечье, где зияли царапины. «Он ошибся. Смерть не в прыжке. Она здесь — в смехе, который разъедает его планы». Руби вздохнула и улыбалась. «Умри, но не дай ему насладиться». Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Только зуд, превращающийся в щекотку. — Смешно? — прошептала Руби, ощущая, как трещины на губах растягиваются в улыбку. — Тогда я стану твоим личным клоуном. До последнего акта.