«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

Прошла неделя. Ещё одна. Гребаная. Пустая. Бесконечно долгая. Тэхён сидел в своём кабинете, пальцы сцеплены, глаза устремлены в стол — как будто в этой древесине можно было найти хоть один ответ. И вдруг — с глухим грохотом — кулак с силой ударил по поверхности. — Ни-че-го! — выдохнул он, сквозь стиснутые зубы. — Ничего не изменилось. Он злился. На Чонгука — за то, что не подпускает. На себя — за то, что не может найти путь. На всех — потому что никто не знал, что делать. Он каждый день возвращался к этому разговору. К этим глазам. К этим словам: "Я не вернусь к тебе." "Я урод." "Я не смогу." Он видел, как в нём угас свет. И не мог его зажечь снова. Через неделю Чонгука должны были выписать. И он — так и не изменил своего решения. Он действительно собирался вернуться в ту самую квартиру. Ту, где жил с Дженни. Ту, что хранила тени прошлого, а не любовь настоящего. Тэхён тяжело выдохнул, поднялся и вызвал Юнги. Тот пришёл быстро — как всегда. Не спрашивая. — Слушай внимательно, — сказал Тэхён, обернувшись к нему. — Чонгука выписывают через два дня. — Он возвращается в ту… в ту чёртову квартиру. Не ко мне. — И если я не могу быть рядом, значит, ты будешь. Он сделал паузу. — Наведи порядок в его доме. — Закажи продукты. Всё, что нужно, на первую неделю. — Убедись, что там чисто. Чтобы хоть стены его не душили. — И… Он подошёл ближе, в голосе снова проступила сталь: — Охрана. — Круглосуточно. — Двадцать человек минимум. — Без исключений. Без послаблений. — Он может ненавидеть меня — но я всё равно не позволю, чтобы с ним что-то случилось. Юнги кивнул. Он не спорил. Он знал: иногда единственный способ быть рядом с любимым — это защищать его издалека. Даже если тот отталкивает. Даже если не верит, что кто-то ещё может любить его в этом уродстве и сломленности. Но Тэхён верил. Только теперь — молча. Тэхён сидел в темноте, опершись локтями о колени, с телефоном в руке. Он не спал — уже которую ночь. Глаза горели, но голос, когда он набрал, был ровным, почти лишённым эмоций. — Чимин, — без приветствия. — Поговори с ним ещё раз. — С Чонгуком. — Я… Я хочу его увидеть. На той стороне повисла пауза. Потом — вздох. — Тэ, ты же знаешь, он… — Он не в себе сейчас. Он замкнут, он даже со мной не всегда разговаривает как раньше. — Я не прошу его вернуть, — тихо перебил Тэхён. — Просто… пусть даст мне пять минут. — Я не могу жить, не видя его. — Может… может, у тебя получится его убедить. Чимин долго молчал. А потом спокойно ответил: — Я попробую. — Не обещаю. Но попробую. Тэхён закрыл глаза и сжал телефон крепче. Это была не надежда. Это было последнее, что у него оставалось. Прошёл час. Экран замигал. Смс. Имя отправителя — Чонгук. У Тэхёна сжалось сердце. Он резко выпрямился, будто из-под воды вынырнул, пальцы дрогнули. Он провёл по экрану, разблокировал. Три слова. "Забудь про меня". Всё. Больше ничего. Ни точки. Ни паузы. Только эта ледяная отрезанность, равнодушие, как удар ножом в грудь. Тэхён замер. Глаза стеклянные. В горле — ком. В висках — гул. Секунда. Другая. Третья. А потом — взрыв. Он резко вскочил. Стул отлетел назад, упал с грохотом. Рука с телефоном взметнулась — и он швырнул его об стену, изо всей силы. Хруст пластика, вспышка экрана, как короткая вспышка боли — и всё. Телефон разлетелся в щепки, осыпался на пол, как сгоревшее письмо. Он стоял, тяжело дыша. Пальцы дрожали. Сердце колотилось, как в клетке. Это не был просто отказ. Это была казнь. Чонгук только что стёр их — как будто ничего не было. Ни ночей. Ни боли. Ни любви. "Забудь про меня." А он не мог. Он не мог. Тэхён стоял посреди кабинета, не двигаясь, среди тишины и обломков — как будто весь мир только что разбился вместе с телефоном. Он не закричал. Не сел. Просто вдохнул резко, коротко, как перед погружением. Собрал остатки силы в кулак. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула за его спиной. Охрана вытянулась, но он не посмотрел ни на кого. Шёл быстро, шагами человека, которому нужно уйти от себя. Он сел в машину, захлопнул дверь с яростью, едва не выломав её из петель. — Домой, — бросил он водителю. Голос — глухой, скомканный, хриплый. Машина тронулась. Он откинулся на спинку, закрыл глаза, будто хотел не видеть больше этого мира. Внутри было сухо. Пусто. Даже боль окаменела. "Забудь про меня." Дорога плыла мимо — тени, огни, город, который он держал в кулаке, теперь стал для него глухой клеткой. Он ехал домой. Туда, где всё напоминало о нём. Дом встретил его глухой тишиной. Охрана расступилась у дверей. Слуги даже не вышли навстречу — знали, чувствовали по шагам: не сейчас. Тэхён вошёл в особняк и не замедлил ни на секунду. Прямо в кабинет. Снял пиджак, бросил на кресло. Расстегнул верхние пуговицы рубашки. Открыл шкафчик в стене — за деревом скрывалась коллекция алкоголя, почти не тронутая за последние месяцы. Он достал бутылку тёмного виски. Не глядя. На автомате. Открыл. Налил в хрустальный бокал почти до краёв. Сел. Вдохнул. Выпил одним глотком. Виски обожгло горло, опустилось в живот — как огонь. Но не полегчало. Он налил ещё. За окном сгущался вечер, в кабинете не зажигал свет. Только лунный отблеск на столе, на резном дереве, на его пальцах. Он пил. Медленно. Без цели. Без вкуса. Не чтобы забыть. А просто чтобы не чувствовать. "Так легче. Наверное." С каждой каплей становилось тише внутри. И холоднее. Он просто сидел. Смотрел в тень за окнами. И пил. Он был не Пэкхо. Не глава. Не хозяин империи. Он был просто мужчина, которому написали "Забудь про меня." И он пытался забыться. Прошла неделя. Тихо. Пусто. Неизбежно. День выписки выдался серым — небо было затянуто свинцовыми облаками, как будто и оно знало, что это не радость. Не начало. А просто новая глава в пустоте. Чонгук стоял у входа в больницу. На нём была простая одежда — серый свитшот, джоггеры, бейсболка опущена низко. Чтобы не видели. Чтобы не смотрели. Чтобы не замечали, что он — не тот. Юнги ждал у машины. Он не задавал вопросов. Открыл дверь, молча помог сесть, и сел рядом. — Ты готов? — спросил он тихо, глядя вперёд. — Не знаю, — ответил Чонгук, так же тихо. — Но всё равно надо. Машина тронулась. Охрана ехала в двух авто позади — так, как приказал Тэхён. Двадцать человек. Круглосуточно. Невидимые, но всегда рядом. Чонгук смотрел в окно. Город не изменился. Люди всё так же спешили по делам. Жизнь продолжалась. Только внутри него — она замерла. Он больше не чувствовал себя частью этого мира. Ни бойцом. Ни мужчиной. Ни собой. Он просто хотел в стены, в тишину, туда, где никто не прикасается, не смотрит, не просит. Квартира, в которую они въехали с Дженни когда-то, стояла пустая. Юнги заранее всё подготовил. Чистота, запас продуктов, лекарства в аптечке. Даже занавески новые — чтобы не напоминали. Он вошёл и остановился в дверях. Сделал шаг. Второй. Огляделся. — Всё как ты просил, — сказал Юнги. — Я оставлю тебе охрану. Они будут рядом, но не мешать. — Если… если что — звони. Чонгук кивнул. Не обернулся. Не улыбнулся. Просто пошёл вглубь квартиры. Закрыл за собой дверь. И молча исчез. Он прошёл вглубь квартиры, как будто двигался сквозь вязкий воздух. Каждая комната казалась чужой — стены молчали, тени были слишком длинными. Всё будто знало, что он вернулся другим. Не разуваясь, он пошёл прямо в ванную. Закрыл за собой дверь. Щёлкнул замком. Снял одежду — медленно, словно сдирал с себя остатки защиты. Футболка, брюки, нижнее бельё… всё упало на холодную плитку. Он поднял глаза. И застыл. Зеркало. То, чего он избегал все эти дни. То, что не давали ему видеть в больнице. То, от чего он отворачивался, каждый раз, чувствуя, как тянет под рёбрами от страха. Он стоял обнажённый, весь в шрамах — узорах боли, вырезанных чужой рукой. Грудь, живот, плечи, бедра. Грубые, красные, тянущие кожу. Они не выглядели как следы борьбы. Они выглядели как наказание. Он смотрел. И не узнавал себя. А потом — резко — внезапно — сорвал дыхание и закричал. Не сдержанно. Не слабо. А так, будто вырывал из себя всё, что копилось эти дни: Боль. Страх. Отвращение. Стыд. Одиночество. Он ударил по раковине. Потом — по двери. Скользнул по холодной стене вниз и расплакался. Он плакал, как ребёнок. Как тот, кого лишили не кожи — а возможности быть любимым. Плакал, потому что знал: он не сможет позволить тому, кто его любит, касаться этого. Этих рубцов. Этого уродства. Этого — себя. Он закрыл лицо руками. И только шептал, глухо, сквозь всхлипы: — Прости… — Тэхён, прости… — Я не могу… — Я не могу быть с тобой вот так… — Не таким… — Не могу… Дни шли. Один за другим, как серые одинаковые стены пустого коридора. Они не были ни хорошими, ни плохими — они просто были. И ничего не менялось. Чонгук просыпался поздно. Лежал долго, уставившись в потолок. Потом медленно вставал, шёл на кухню, пил воду, иногда заставлял себя что-то съесть. Иногда — просто сидел в тишине. Он не включал музыку. Не открывал окна. Не смотрел в зеркало. Он не отвечал на звонки. Не открывал двери. Охрана знала: приближаться нельзя. Только следить, только наблюдать — издали. Юнги писал иногда короткие сообщения, но в ответ — тишина. В квартире было всё — тепло, свет, безопасность. Кроме одного: жизни. Тэхён тоже молчал. Он не звонил. Не писал. Он знал: любое его слово сейчас будет как удар. Он просто ждал. Каждый день. Каждую ночь. Молчал. Жил. Работал. И не жил вовсе. Они оба были живы. Но будто под стеклом. Разделённые не городом, не километрами. А тем, что случилось внутри. И самое страшное — ничего не менялось. Дом Пэкхо — когда-то грозный, живущий на дыхании власти и точности — теперь был пропитан тяжёлой, вязкой тишиной и запахом разлитого алкоголя. Каждый день, в одно и то же время, как по расписанию, Юнги и Джин приезжали в особняк. Не потому что их просили. А потому что было нельзя иначе. С первого дня, как Чонгук вышел из больницы — Тэхён начал пить. Каждый вечер. Без пропуска. Без меры. Сегодня было то же самое. В гостиной приглушённый свет. Разбитый бокал на полу, бутылка виски перекатилась под стол. На диване — Тэхён, полураздетый, с растрёпанными волосами, запрокинутой головой и пустыми руками. Он был в отключке. Опять. Не из боли. Уже даже не из страха. А из пустоты, которая не заполняется ничем. Джин стоял у окна, руки в карманах, смотрел на него с долгим, тяжёлым молчанием. Не как на босса. Как на человека, которого теряют. — Так больше не может продолжаться, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Юнги, мы теряем его. Не как Пэкхо. Как человека. Юнги стоял у бара, наливал себе воду. Лицо уставшее, морщины в уголках глаз. Он медленно обернулся и посмотрел на Джина. — Я знаю, — ответил он. — И Чонгук сходит с ума в четырёх стенах. — И Тэхён здесь — не живёт. — Они оба медленно тонут. Они оба замолчали. Смотрели на человека, который когда-то мог остановить улицу одним взглядом. А теперь — лежал, как пустая оболочка. — Надо что-то делать, — снова сказал Джин. — Потому что если мы не сделаем — их обоих скоро не станет. Юнги только кивнул. И впервые — не знал с чего начать. — Давай хоть… — голос Джина чуть дрогнул, он выдохнул, подойдя ближе к дивану, — давай хотя бы переложим его. По-человечески. В кровать. Он наклонился, попытался поддеть под плечи Тэхёна, тот тихо пробормотал что-то невнятное, оттолкнул в полусне — и тут же снова провалился в темноту. Лицо бледное, небритое, с запавшими глазами. Он был похож не на себя, а на тень. Разбитую, горькую. Юнги подошёл с другой стороны, помог аккуратно поднять его. Оба уже знали, как делать это быстро — не в первый раз. — Прислуга говорит, он не выходит отсюда, — тихо сказал Джин, пока они вели его по коридору, — только идёт в столовую за новой бутылкой. — Ни на улицу. Ни в кабинет. Ни в спортзал. — Просто живёт на этом диване. — Не живёт, — ответил Юнги. — Существование — это не жизнь. Они занесли его в спальню, опустили на кровать. Юнги поправил подушку, Джин принёс воды, поставил на тумбу, потом прикрыл шторы. Свет стал мягче. Тэхён что-то прошептал во сне — невнятное, будто звал кого-то. Пальцы непроизвольно сжались в простынь. Юнги посмотрел на него долго. — Он каждый вечер зовёт Чонгука, — сказал он. — Даже когда не понимает, что говорит. — А Чонгук, — Джин опустил взгляд, — каждый вечер плачет. — Один. — В квартире, где пахнет Дженни. — Где нет ни Тэхёна, ни самого себя. Они оба стояли над телом человека, который был символом силы — и теперь просто ломался молча. — Завтра, — тихо сказал Юнги. — Мы что-нибудь придумаем. — Я не дам им сдохнуть вот так. — Ни ему. Ни Чонгуку. И в ту ночь они остались с ним. Просто рядом. Юнги долго сидел в просторной столовой особняка, сжимая в ладонях кружку с остывшим чаем. Джин сидел напротив, молча, иногда поглядывая в сторону лестницы, ведущей к спальне. Там, наверху, за закрытой дверью, в бесформенном сне лежал Тэхён. Уже не Тигр. Уже не глава. Просто человек, который каждую ночь медленно падал всё глубже — в себя, в потерю, в отчаяние. Юнги смотрел в чашку, будто хотел разглядеть в чаинках хоть какой-то выход. И вдруг… вспомнил. — Подожди, — тихо сказал он, почти сам себе. — Чжоу Вэйхан… Джин поднял взгляд. — Что? — Когда мы были на встрече… он сказал тогда — его дочь. — Этот выродок, Лянь, с ней сделал то же самое, что и с Чонгуком. — Он её… изуродовал, сломал. — Но… она выжила. И, чёрт возьми, она в порядке. Он сам так сказал. Юнги резко встал. Словно в него что-то ударило током. — Она справилась. Она вышла из этого ада. — Значит, она знает. ЗНАЕТ, как жить после этого. Он повернулся к Джину. — Джин. — Лети к ней. — Найди её. — Попроси, умоляй, заплати, подари ей мир, но привези её сюда. Голос Юнги стал твёрдым, почти командным: — Она нужна Чонгуку. — Она — последняя, кто может вытащить его оттуда, куда он провалился. — Только она знает, как выжить в теле, которое больше не чувствуешь своим. Джин не спорил. Он уже вставал. — Я найду её, — коротко кивнул он. — И привезу. — Хоть на край света. Они оба знали: в эту секунду — появился шанс. Не чудо. Не магия. А шанс на то, что одна выжившая сможет спасти другого.