«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

Вечер медленно опускался на Сеул — серый, пыльный, с тяжелым небом, как будто в городе что-то знало, что сегодня будет происходить. В переулке у технического входа правительственного комплекса стояли двое, Чонгук и Лораш. Мотор мотоцикла глухо постукивал под ладонью Чонгука, будто нервничал вместе с ним. — Пять минут, — бросил Чонгук, глядя на часы. — Дай мне ещё секунду, — Лораш копался в телефоне. Секунда затянулась. Потом вторая. Чонгук наблюдал, как Лораш снова что-то набирает. И вот момент сорвался. Чонгук коротко усмехнулся — устало, злым дыханием. — Ты опять тянешь время. Так дело не пойдёт. Он повернул ручку газа. Мотор взревел громко, резко. Лораш даже голову не успел поднять. Чонгук только бросил через плечо: — Дальше я сам. И вылетел вперёд. Шоссе вывело его прямо за кортежем Пак Мин-су. Чонгук держался в тени машин, не приближаясь слишком близко, он знал, куда смотреть, где слепая зона, на каком расстоянии глушитель двигателя не попадёт на камеры. Когда колонна свернула к студии, поток машин стал плотнее. И это был идеальный момент. Чонгук прибавил скорость. Мотоцикл проскочил между двух внедорожников, нырнул под бок машины охраны и вылетел вперёд ровно в тот момент, когда задняя дверь машины Мин-су открылась. Всё заняло меньше двух секунд. Он поднял руку. Выстрелы были короткими, глухими настоящий звук тонул в реве мотора. Пули вошли в Мин-су почти бесшумно: одна, вторая, третья разбила воздух. Вспышки, кровь, крик охраны, всё смешалось в один рубленый кадр. Кто-то орал. Кто-то падал. А Чонгук уже уходил.       Он уезжал быстро, как будто его самого подгоняла смерть. Ветер бил в шлем, город проплывал пятнами, и только сердце билось слишком громко. Проехал центр не останавливаясь. Пересёк несколько проспектов не замедляя. Свернул в узкие улочки исчезая в темноте. Когда таблички на домах сменили язык на китайские иероглифы, Чонгук понял, пора. Он нырнул в глухой переулок, где фонарь мигал, будто нервно моргал ему в спину. Заглушил мотор. Снял шлем. Оглянулся. Тишина. Он открыл боковой кофр мотоцикла, вытащил другую одежду приготовленную заранее, тёмную, городскую, без символов. Скинул кожаную экипировку, переоделся прямо там, в полумраке. На лицо натянул обычную медицинскую маску, что носил ещё с утра. Перчатки в канализационный люк. Шлем под металлические ящики мусорного бака. Мотоцикл закатил за ржавые ворота, в тупик, где его никто не найдёт сразу. И вышел уже другим человеком. Шаги растворялись в тени, пока Чонгук уходил всё глубже в китайский район, в переулки, где никто не задаёт вопросов и никто не смотрит дважды. Как будто он исчезал не только из этого места, но и из всей этой чертовой жизни. Ночь была глубокой той, что не предлагает тишину, а давит ею. Где-то внизу гудел город, усталый, как будто потерявший интерес к ещё одному беглецу. Прошла неделя после покушения. Неделя, в которой никто не пришёл за ним. Или… никто не смог. Чонгук сидел на крыше заброшенной высотки, высоко над Сеулом, где ветер трепал обрывки старых баннеров, а ржавчина на металлических перилах казалась кровью, застывшей давным-давно. Это место знала только Дженни. И он. Он облокотился о бетонный парапет, глядя на ночное небо, в котором провода перекрещивались, как линии судьбы, перепутанные до безумия. Воздух здесь был другой — сухой, колючий, пахнущий заброшенными этажами, ветром и чем-то очень далёким… будто воспоминанием. Он помнил: Дженни стояла тогда на этом самом месте — тоненькая, уставшая, но каким-то чудом целая. И улыбалась ему. «Посмотри, Чонгук… Небо здесь чище, чем внизу. Здесь всё будто дышит. Если когда-нибудь тебе будет так больно, что дышать станет тяжело… Приди сюда. Я буду рядом. Даже если не смогу быть рядом по-настоящему». Он тогда не понял. Он считал, она просто устаёт. Что ей нужно место, чтобы прятаться от мира. А теперь… Теперь прятался он. Неделю он жил в закоулках китайского района — между лоточников, пустых складов и тёмных забегаловок. Он ел мало, спал отрывками, почти никогда — без мыслей, а что дальше. Он потерял счёт времени и шагам, которыми ходил кругами. Потом вспомнил о высотке. О той самой фразе Дженни: «Если вдруг станет невыносимо приди сюда…» И пришёл. Сейчас он сидел на краю крыши, ноги свесил вниз, туда, где ночные огни казались чужими. Пальцы сжимали холодный бетон, но внутри — горела нестерпимая, болезненная дрожь. Он глухо рассмеялся — так, будто в этом смехе было больше усталости, чем жизни. Как же он докатился? Когда это случилось — тот момент, когда он перестал быть просто человеком? Когда его руки впервые приняли смерть как решение, а не ошибку? Когда покушение стало не чужой войной, а его личным выбором? — Я… — выдохнул он в темноту. — Я стал убийцей. Вот так просто. Слова не упали вниз — ветер их забрал сразу, будто не хотел слушать. Он закрыл глаза. И теперь он позволил себе признать: Он боится. Боится того, кем стал. Боится того, что уже сделано. И того, что впереди. Он боится себя. Боится, что дальше будет поздно что-то вернуться обратно. Боится, что его руки уже слишком глубоко в крови. Боится, что он начал жить так, словно смерть — единственный его язык. Сел глубже в тень, подтянул колени, обхватил их руками. И тихо сказал в ночь, как будто Дженни могла услышать: — Прости меня. Я не должен был становиться таким. Я не хотел… клянусь, не хотел. Но ветер молчал. Только город внизу жил своей жизнью, а Чонгук — своей. И обе эти жизни давно перестали совпадать. Он сидел на самом краю крыши, словно на обрыве собственной жизни, и смотрел вверх — туда, где небо казалось слишком спокойным для человека, внутри которого бушует шторм. Ему вдруг стало ясно: без Тэхёна он дышать не может. Но рядом с ним — тоже. Тоска была где-то глубже груди, глубже сердца — будто под рёбрами у него поселился зверь, который знает только одну тропу: к Тэхёну. И всё равно — каждая мысль о возвращении вызывала не любовь, а боль. Такую густую, что хотелось просто выключиться. Он слишком устал. Устал быть мишенью. Устал быть оружием. Устал быть фигурой в игре, где ставки — люди, а приз — смерть. Он хотел обычной жизни, этой смешной, никчёмной, незаметной обычности: пахнуть мылом, а не порохом; выходить утром на работу, а не на дело; стоять в очереди за кофе, а не в очереди к своей смерти; быть не «Чон Чонгук из Пэкхо», а просто парень, который моет посуду или грузит коробки в магазин. Просто жить. Просто быть невидимым. Но он — не невидимый. И никогда им не будет. Потому что есть Тэхён. И когда он вспоминал Тэхёна, его запах, его руки, его взгляд, который прожигает до костей — внутри всё ломалось, превращая его в того, кем он и стал: в человека, который стал убивать намеренно, хладнокровно. Он выдохнул. Тяжело, так, что даже воздух словно задержал дыхание. Он не хотел быть убийцей. Никогда. А теперь уже был. Он вспоминал выстрелы. Как сталь дёрнулась в его руке. Как тело Пак Мин-су качнулось назад. Как кровь брызнула на асфальт. Как всё это показалось… странно правильным. И это его пугало. Гораздо больше, чем сама смерть. Он стал таким же, как те, кого он презирал. Как те, кто лишил его сестры жизни. Как те, кто однажды сделал его частью Пэкхо. Он — убийца. Он — тот, на кого сам бы охотился. И он не знал… Как теперь жить? Куда идти? К кому возвращаться? Как можно вернуться к Тэхёну, зная, что он превратился в очередного монстра рядом с тем, кто и так жил среди монстров? Он закрыл глаза ладонями, запрокинул голову назад. — Я больше не могу так… — прошептал он, будто кто-то мог услышать. — Но и без него… тоже не могу. И в этом признании — была его самая страшная правда. Он застрял между любовью и нежеланием продолжать жить в крови. Между Тэхёном и усталостью, которая вела куда-то далеко от него. Он был порван напополам. И ни одна половина не могла жить без другой. Он услышал шаги не сразу — слишком тихие, слишком лёгкие для этого пустого бетонного скелета, где любой звук обычно падает эхом. Но кто-то шёл. Шёл ровно, уверенно… и совсем не скрываясь. Чонгук не поднялся. Даже не обернулся. Он сидел, обхватив руками колени, и внутри было так пусто, что страх просто не находил места. Если пришли убивать — пусть. Умирать так умирать. Он слишком устал, чтобы выбирать. Шаги остановились совсем рядом. Кто-то стоял перед ним, дышал спокойно, почти по-домашнему. Чонгук поднял голову. Перед ним стоял Чимин. Тот самый, который всегда улыбался — но сейчас улыбки не было. — Здравствуй, Чонгук, — тихо сказал он. — Здравствуй, Чимин… — голос Чонгука был глухим. — Как ты меня нашёл? Чимин сел напротив — не близко, но и не на расстоянии, будто показывая, что пришёл не давить, а слушать. — Уэлли как-то рассказала, мне о твоем замке секретном в Сеуле, куда ты можешь сбежать с ней, если придется — ответил он. — Когда ты исчез, она вспомнила, что ты однажды говорил ей про. Она думала, ты придумал… А я решил проверить. Смешно. Он оглядел пустую крышу, тусклое небо, бетонные края. — И оказался прав. Это третья заброшка за последние два дня. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — двое людей, которых жизнь слишком рано научила бояться и драться за свою жизнь. — Зачем ты меня искал? — тихо спросил Чонгук, не поднимая глаз. — Во-первых, — сказал Чимин, — тебя ищет Тэхён. — Знаю, — Чонгук коротко усмехнулся. — А во-вторых, — продолжил Чимин, — я не понял почему ты не возвращаешься... Чонгук поднял голову. В его глазах было столько усталости, что даже ветер рядом стих. — Зачем? Чтобы снова быть убийцей? Чтобы жить как мы? — он говорил спокойно, даже ровно, но за этой ровностью пряталась трещина. — Я устал, Чимин. Понимаешь? Просто устал. Чимин не перебивал. Он слушал — так, как редко умел кто-то из них. — Не хочу я больше так жить. Не хочу просыпаться в крови. Не хочу каждый раз ждать смерти. Не хочу снова становиться тем, кем стал, когда стрелял в Мин-су… Он замолчал. Словно это признание было тяжелее самого убийства. Чимин кивнул. — Ты знаешь… ты же по-другому уже не сможешь, Чонгук, — сказал он тихо, но твердо. — Знаю, — прошептал Чонгук. — И от этого ещё больнее. — Ты жил долго там, где смерть — не события, а фон, — продолжил Чимин. — Ты жил рядом с тем, кто дышал тобой, жил тобой. Ты знаешь, что такое терять. Ты знаешь, что такое убивать ради тех, кого любишь. Это не исчезает изнутри просто потому, что ты решил жить по-другому. Это так не работает, Чонгук. Ты не сможешь взять я всё забыть. Чонгук сжал пальцы. Голос едва слышно дрогнул: — Я просто хочу быть человеком, Чимин… — А как ты думаешь, как сейчас чувствует себя Тэхён? — перебил его Чимин. — Как, по-твоему, скажи мне? Он знает всё. Он знал всё с самого начало, весь твой план и не мешал тебе, не останавливал. Но ты как всегда всех переиграл. А теперь он будет винить только себя в том что не остановил тебя. Так... что..., Чонгук, как ты думаешь, как себя чувствует сейчас Тэхён? Чонгук вскинул взгляд. — Наверное… так же, как и я, — горько сказал он. — Разбитым. Чимин покачал головой. — Хуже, Чонгук. Намного хуже. Он наклонился чуть вперёд. — Он думает, что потерял тебя. И в этих словах — была «правда». Чонгук долго молчал — так, что даже ночь вокруг будто затаила дыхание. Потом поднял голову и произнёс: — Я не вернусь, Чимин. Не вернусь. Голос был глухим, сломанным, но в нём не было ни капли сомнения. Это звучало так, будто он отрезал последнюю ниточку, связывавшую его с прошлой жизнью. — Я хочу жить… просто жить, — продолжил он. — Просто существовать без страха, без боли, без крови. Я хочу исчезнуть так, чтобы никто никогда не нашёл. Чимин смотрел на него долго, пытаясь понять — правда ли это или боль говорит вместо него. Но взгляд Чонгука не дрогнул. — А как же Уэлли? — тихо спросил он. Это имя ударило в самое сердце. Чонгук опустил голову, сжал пальцы, будто пытался удержать в руках то, что уже давно ускользает. — Я… люблю её безумно, — почти шёпотом сказал он. — До боли, до крика. Он поджал губы, проглотил ком в горле. — Но её родной дядя Тэхён… он вырастит её достойно. Он сможет. Я знаю. У неё будет нормальная жизнь. Чимин слушал, не перебивая. Сейчас он был не бойцом, не киллером Тэхёна, а обычным человеком, которого разрывает между дружбой и долгом. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Поэтому он просто встал. Сделал несколько шагов к выходу, потом остановился, будто что-то внутри не давало уйти. Сказал через плечо: — Знаешь… Чонгук… — голос был тихим, ровным, почти нежным. — Я, наверное, поступил бы так же. Никто из нас не создан для такого ада. Он выдохнул, посмотрел прямо в глаза Чонгуку. — Но у меня долг перед Тэхёном. Я его не брошу. И уйти… я, к сожалению, не могу. Несмотря ни на что. Он снова сделал шаг в темноту, но на этот раз — окончательный говоря на последок. — Я не скажу никому, что нашёл тебя. Прощай, Чонгук. Чонгук не ответил. Не кивнул. Не остановил. Он просто сидел на краю заброшенной крыши, и тишина вокруг стала такой плотной, будто мир тоже понял: две жизни только что разошлись, и, возможно, больше никогда не пересекутся.       В особняке Тэхёна стояла тишина. Уже две недели прошло после покушения. И неделя с момента, как президент официально объявил Тэхёна своим советником. Пак Мин-су, как ни странно, выжил… лежал в больнице, полуживой, но живой. А Тэхён — будто нет. Тэхён сидел в своём кабинете, будто в чьей-то чужой жизни. Тишина была плотной, вязкой — та самая, которая давит на грудь сильнее, чем любая угроза. На столе перед ним лежала папка. Та самая. Исчезнувшая из гостиницы. Потерянная. И найденная только им. Он медленно перелистывал страницы, будто снова примеряя на себя все тени, которые так старательно скрывал. Каждая лист — нож. Каждый документ — прошлое, которое могло утопить любого, кто прикоснётся. И он прекрасно понимал, почему именно Чонгук не должен был держать это в руках. Тэхён откинулся на спинку кресла, на мгновение закрыл глаза — и память тут же метнулась назад. …тот короткий, спокойный звонок. — Чимин, — говорил он тогда ровным голосом, будто речь шла не о предательстве самым близким. — Возвращайся. Срочно. Сеул. Есть срочное дело и только ты сможешь его правильно выполнить. Пауза была короткая.Достаточная. Чимин не задавал вопросов, он никогда не задавал. — Хорошо — сказал он. Тэхён помнил, как долго смотрел тогда в окно, будто проверяя себя правильно ли он поступает. — Забери папку у Чонгука. Она не должна остаться у него. Ты знаешь, как сделать. Чисто. Быстро. Без шума. На другом конце провода — сухое: — Понял. Он выбрал Чимина не случайно. Тот был профессионалом в том, о чём даже Пэкхо говорить не любили. Невидимым. Тихим. Тень, которую никто не видел, пока не становилось поздно. И папка оказалась там, где и должна быть — в руках Тэхёна. Он открыл последний лист и на секунду задержал взгляд. Если бы кто-то другой воспользовался этим… Если бы Чонгук решил идти до конца… Если бы президент получил эту информацию… Тэхён закрыл папку, медленно, почти нежно, словно закрывал чью-то рану. — Хорошо, что ты её забрал… — произнёс он тихо, не к кому конкретно, а просто в пустоту. Себе. Он поднялся. Подошёл к стене, где за деревянной панелью скрывался старый, едва заметный механизм. Повернул фиксатор, нажал на скрытую кнопку — и панель мягко ушла в сторону, открывая узкий тайник. Металлический сейф. Ледяная, безличная тишина. Он положил папку внутрь, защёлкнул замок и только тогда выдохнул — медленно, тяжело. — Никто больше не воспользуется этим, — сказал он почти шёпотом. — Никогда. И ненадолго прикрыл ладонью холодную поверхность сейфа — будто ставил точку в чужой судьбе. Он сидел в своём кабинете, всё в том же кресле, всё с теми же сигаретами, которые давно перестали успокаивать. Тени под глазами плотными дугами легли на лицо. Кабинет был тише, чем обычно — словно что-то внутри дома умерло вместе с его спокойствием. Дверь тихо открылась. Вошёл Чимин. Он сел напротив, ровно, аккуратно, будто боялся нарушить тишину, которая трещала от напряжения. Они молчали. Долго. Так долго, что даже часы на стене будто перестали тикать. Потом Тэхён заговорил. Голос — сухой, хриплый от большого количества сигарет. — Ты… его видел, да? Чимин не шевельнулся. Не моргнул. Только отвёл взгляд. Тэхён наклонился вперёд, высматривая в нём хоть какое-то движение. — Я знаю, что ты его видел, — повторил он уже жёстче. — Скажи мне. Молчание. Чимин смотрел в сторону, будто там была спасательная соломинка. На Тэхёна — нет. Не мог. Потому что Тэхён прямо сейчас медленно разваливался перед ним. Потому что весь этот сильный, жестокий, непоколебимый человек — дышал только Чонгуком. И без него превращался в пустую оболочку. Но нарушить обещание… Обещание, которое он дал тому, кто тоже был его семьёй… он не мог. Тэхён резко встал. — Скажи мне! — сорвалось с его груди. Это был не крик злости. Это был крик отчаяния. Крик человека, который тонет. Чимин всё ещё молчал. Но дрогнул. Еле заметно. Тэхён смотрел на него так, будто пытался пробить взглядом череп, вытащить правду силой. А Чимин сидел, сжав пальцы в замок. Взгляд всё так же в сторону, потому что если он посмотрит Тэхёну в глаза — он сломается. Он увидит, как тот теряет себя. Как его душа ломается пополам. Чонгук был его душой. Чонгук был его воздухом. И сейчас воздух отняли. Но Чимин держал обещание. Держал — даже если это убивало его самого. Он не сказал ничего. И в этой тишине Тэхён понял самое страшное — если Чимин молчит, значит правда, есть. И она хуже любого ответа, который он мог услышать. Чимин медленно поднялся. Будто каждая мышца сопротивлялась — не от боли, от вины. Он посмотрел на Тэхёна. Тихо. Просто. Без защиты, без маски. — Прости меня… Сказал — и отвернулся сразу, будто боялся увидеть, как эти слова ударят. И вышел из кабинета. Дверь мягко закрылась за ним, но для Тэхёна это звучало как захлопнувшаяся крышка гроба. Он остался один. И вдруг — понял. До самого дна. До самого нерва. Чонгук не вернётся. Не потому что его не могут найти. Не потому что кто-то держит его силой. А потому что он выбрал не возвращаться. Потерял его. Не на время. Навсегда. Тэхён стоял посреди кабинета, глядя в пустоту перед собой, как человек, которому вырвали половину груди — и он только сейчас заметил дыру. Что сломалось в Чонгуке? Что треснуло так глубоко, что он ушёл не от врагов, а от него? И что сломалось в нём самом? В Тэхёне — который всегда всё держал, всё контролировал, всё рвал, но не смог удержать только одного — собственного мужа. Ответов не было. Внутри поднималось что-то тёмное и горячее, как раскалённый металл. Злость. Беспомощная, слепая, раздирающая. Он резко схватил стакан с виски со стола и бросил. Стекло разлетелось о стену с глухим, влажным звуком. Коричневые брызги стекли по обоям, как кровь. Комната вздрогнула от удара. Но не стало легче. Тэхён остался стоять в тишине, которая теперь давила так сильно, будто в неё кто-то опустил его голову. Он понял одно: Чонгук ушёл. И не потому что мир рушится. А потому что он стал той опасностью, от которой Чонгук хочет спасти себя. И от этой мысли болело так, что даже дышать казалось лишним.       Вечер незаметно перешёл в ночь — ровно. Сеул светился мягким электрическим свечением, готовясь встречать нового советника президента. Ресторан был выбран с пафосом: стеклянные стены, высокие потолки, строгий блеск хрусталя. Там уже собирались министры, чиновники, старые акулы бизнеса — все, кто за последние недели только и делали, что шептались о Ким Тэхёне. Тот, кто выжил. Тот, кто победил. Тот, чьё имя теперь звучало громче, чем нужно. Кортеж плавно резал ночной воздух, пока в салоне царила усталая тишина. Тэхён сидел на заднем сиденье, чуть откинувшись, глядя в окно. За стеклом Сеул мелькал сухими вспышками: вывески, тени людей, светофоры, пустые перекрёстки. Город жил своей жизнью, а он — своей, и ни одна из них не казалась ему нужной. Когда машины остановились у ярко освещённого входа ресторана, водитель тихо обернулся: — Мы приехали, господин. Тэхён не сразу ответил. Он моргнул, словно вынырнул из глубокой воды, и спокойно сказал: — Выйдите пока. Все. Я через пару минут. Телохранитель хотел возразить, но взгляд Тэхёна присёк его сразу. Слишком спокойный. Слишком режущий. — Как скажете, господин. Дверцы хлопнули одна за другой, и тишина вернулась в салон. Кортеж стоял неподвижно, но внутри казалось, будто воздух дрожал. Тэхён оставался на месте — один, в темноте кожаного салона, перед ним тёк живой, шумный город. Он смотрел на эти огни, будто пытаясь расслышать в них ответ, который уже много дней не давал ему покоя. Но ответа, как и Чонгука, всё ещё не было. Дверца со стороны пассажира едва слышно щёлкнула. Тэхён дёрнулся, готовый сорваться на крик — думал, это охрана, думал, снова хотят лезть в его личное пространство. Но в следующее же мгновение он замер. В салон сел он. Чонгук. Тихий вдох, тяжёлый выдох, дверь закрылась. И наступила такая тишина, от которой в груди становилось больно. Сеул за окном мерцал, но внутри машины мир словно застыл. Тэхён смотрел на него — будто боялся моргнуть, чтобы не исчез. Чонгук тоже смотрел. Несколько секунд. Несколько вечностей. А потом он сорвался. Он бросился к нему — порывисто, неровно, почти отчаянно, обнимая так, будто хотел вжаться в его грудь, впитаться, исчезнуть в нём. Тэхён вдохнул, вдохнул так, будто наконец получил воздух, и притянул его ближе, прижимая к себе обеими руками. И тогда Чонгук заговорил. Шёпотом, разбитым, дрожащим: — Прости меня… пожалуйста… Отпусти меня, Тэхён… Не могу я так больше. Я стал монстром… и ты стал монстром из-за меня… А я — из-за этой жизни… Пожалуйста… отпусти меня… я устал… Слёзы текли по его лицу — горячие, честные, будто из самого нутра. И слёзы текли по лицу Тэхёна, хоть он всегда умел держаться. — Я не могу… малыш… — выдохнул он, утыкаясь лбом в его виски. — Не могу тебя отпустить. Ни сейчас… ни потом… никогда. Я не смогу без тебя. Чонгук мотал головой, будто умолял его перестать. Его пальцы дрожали, губы дрожали, дыхание срывалось. Он тянулся к нему, целовал — рвано, нервно, прощаясь.Тэхён ловил его губы, перехватывал, впивался в них так, как держатся за жизнь. Поцелуй резал, жёг, ломал — в нём было всё: боль, любовь, отчаяние, потеря. Тэхён сжимал его лицо ладонями и целовал с такой яростью, что Чонгук почувствовал вкус крови на языке — железо, соль, их общее безумие. И в этой машине, под гул далёкого города, что-то наконец треснуло. Или в них. Или между ними. Но уже было поздно возвращать назад. Тэхён ещё держал его лицо в ладонях — горячее, заплаканное, родное до болезненной дрожи. Он всё ещё тянулся к его губам, будто хотел украсть ещё одно дыхание, ещё один миг, но Чонгук мягко, едва заметно отстранился. Между ними повисла тишина. Живая. Режущая. Чунгук смотрел на него снизу вверх, с какой-то почти покорной нежностью. Слёзы всё ещё стекали по щекам Тэхёна, горячие дорожки ложились на скулы. Чунгук поднял руку — дрожащую — и большим пальцем стёр эти слёзы, медленно, осторожно, будто касался раны. Тэхён ответил тем же — провёл пальцем по лицу Чунгука, по его солоноватым следам боли. Их жесты были тихим разговором, которого они давно избегали. — Пожалуйста… — выдохнул Чунгук, так тихо, что слова почти растворились. — Отпусти меня. Я не смогу уйти просто так. Мне надо, чтобы ты… именно ты… меня отпустил. Тэхён прикрыл глаза, будто эти слова полоснули по нему ножом. Он задрал взгляд к потолку машины, к тёмному небу за стеклом — словно искал там хоть какой-то ответ, хоть чью-то поддержку. Но там была только ночь. Он долго молчал. Слишком долго. А потом сказал хрипло, почти не своим голосом: — Я… отпущу тебя. Но проведи со мной… последнюю ночь. Сегодня. Чунгук кивнул — медленно, тяжело, будто согласие давалось через боль. Тэхён пару секунд просто смотрел на него — будто пытаясь запомнить каждую черту, каждый изгиб лица, каждую морщинку у глаз. Потом выдохнул, резко, как будто принял решение, которое ему будет стоить половины жизни. Он поднял руку, постучал по стеклу. Дверца спереди чуть приоткрылась, водитель обернулся. — Везите в особняк, — сказал Тэхён. Глухо. Без объяснений. Дверь закрылась. Машина плавно тронулась. И в этот момент, когда свет фонарей начал скользить по их лицам, всё внутри Тэхёна кричало, что эта ночь станет той чертой, после которой уже ничего не вернуть. Машина мягко скользила по вечернему Сеулу, будто последний раз бережно неся их двоих — двух людей, слишком израненных, чтобы дальше стоять на ногах, и слишком связанных, чтобы разойтись. Внутри пахло кожей, табаком Тэхёна и каким-то чужим, тихим отчаянием. Они сидели рядом, плечом к плечу. Чонгук робким движением нашёл его руку. Тэхён сразу переплёл пальцы — крепко, так, будто боялся, что стоит отпустить хоть на секунду, и всё исчезнет. Он смотрел на Чонгука. Не на дорогу.Не на город. Только на него — на человека, которому отдавал всё, что в нём осталось живого. Чонгук ответил ему тем же взглядом. Уставшим. Сломленным. Но настоящим. — Прости, — прошептал он. — Прости за всё. Тэхён сжал его руку, почти болезненно. — Потом… — выдохнул он. — Только не сейчас. Сейчас будь со мной. Водитель косился в зеркало, что-то его беспокоило. Стрелка скорости подрагивала, навигация мигнула, приборная панель вспыхнула странным, тревожным светом. — Господин Ким, — голос водителя дрогнул, — кажется… что-то не так. У нас… какие-то помехи. Машина ведёт себя странно. Тэхён медленно повернул голову. Встретился взглядом с Чонгуком. И в этих нескольких секундах было всё — страх, который они никогда не признавали; любовь, которая не давала им жить; и прощание, которое подбиралось слишком близко. Чонгук шепнул едва слышно: — Тэхён… Он уже понимал. И Тэхён тоже понял. — Чунгук… — ответил он, почти без воздуха. Шум двигателя внезапно сорвался на рык. Панель вспыхнула ослепляющим красным. Водитель дёрнул рулём. — Тормоза не слушаются! — выкрикнул он, сорванным голосом. Тэхён успел только притянуть Чонгука к себе. Последнее движение. Инстинкт. Любовь. Панический страх за него, а не за себя. И в этот миг — мир распахнулся белым светом. Оглушающий взрыв разорвал улицу. Металл взвыл, разворачиваясь в воздухе. Огненный купол поднялся над дорогой, осветив ночной Сеул так, будто на секунду наступил день. Машина Ким Тэхёна взлетела вверх, вращаясь, ломаясь, распадаясь на куски. Тэхён успел только выдохнуть: — Малыш… Чонгук — только вцепиться в его руку. И всё поглотила тьма.