Heir Apparent (Бесспорный наследник)

После ужина столы убрали, чтобы освободить зал для танцев. Люстры автоматически приглушили свет, чтобы он соответствовал оттенку лунного света, проникающего в окна, и зал казался залитым лунным светом, прохладным и мягко освещённым. Свет был на несколько тонов ярче, чем снежная полуночная мгла снаружи, но всё же достаточно призрачным, чтобы придать комнате сказочное сияние. На стенах гобелены, изображавшие лесные пейзажи, сменились сверкающими кометами. На сцене появился оркестр из серебряных инструментов без музыкантов и заиграл изысканный вальс, пока Пожиратели смерти переговаривались между собой. Несколько супружеских пар уже вышли на танцпол, поскольку все понимали, что Волдеморт не танцует и, следовательно, не будет ждать, пока его пригласят. Моргана, проследив за уборкой зала, попросила у Волдеморта разрешения потанцевать со своим мужем. Волдеморт согласился, потому что если они танцевали друг с другом, то не танцевали с Гарри. Гарри, на которого было устремлено множество полных надежды взглядов. Под видом вежливости было вполне приемлемо танцевать с наследником, заискивать перед ним, уговаривать его жениться на хорошенькой наследнице. Шестнадцатилетняя дочь Розье, Ливия, была светловолосой, стройной и украшенной драгоценностями, которые сверкали, как крошечные звёздочки. У племянницы Нотта было ангельское личико и змеиная улыбка. Вальбурга, которая по своей природе была неспособна сдаться, уговаривала Андромеду пригласить Гарри на танец, о чём свидетельствовал вернувшийся на лицо Андромеды ужас. Беллатриса была гораздо более сговорчивой и не сводила с Гарри глаз, как василиск не сводит глаз с добычи. А ещё были мужчины. Титус Эйвери, сам молодой, неженатый лорд, обладающий столь востребованными качествами, что у него было десять мест в Визенгамоте и пять разных хранилищ в Гринготтсе, оглядел Гарри с головы до ног и, очевидно, счёл его более привлекательным, чем избыток чистокровных девиц, заполнявших зал. Патриарх Лестрейнджей, пузатый лысеющий извращенец, который, должно быть, считал себя достаточно старым, чтобы позволить себе «дедушкин» танец, нерешительно шагнул в сторону Гарри. Мальсибер с вожделением смотрел на Гарри, но, наконец осознав, что рискует жизнью, пригласил на танец недавно овдовевшую Матильду Роул. Однако он продолжал смотреть на Гарри через плечо Матильды, как будто это было простительно. Эти люди. Волдеморт жаждал выжечь им глаза. Вонзить раскалённую кочергу в каждую глазницу, пока не останется лишь гнилая дымящаяся дыра. Если бы он только мог ослепить их всех, чтобы они больше никогда не смотрели на Гарри. Если бы он только мог переломать ноги каждому, кто подойдёт к Гарри, сокрушить каждый позвоночник, который повернётся к нему. Но, возможно, Волдеморту не стоило сильно беспокоиться, потому что Гарри сам не хотел танцевать ни с кем из своих поклонников. Он не прятался за спиной отца — прятаться от любой опасности было не в характере гриффиндорца Гарри, — но он снова взял Волдеморта за руку, не столько чтобы успокоить его, сколько чтобы напомнить об их соглашении. — Ты обещал не позволять мне наступать на ноги чистокровным, как бы мне этого ни хотелось, — тихо сказал ему Гарри. — Ты обещал. — Я обещал, — Волдеморт передал свой бокал с вином проходящему мимо домовому эльфу. Он уже собирался увести сына, пока Гарри, за которым в данный момент бежали Лестрейндж, Эйвери и девочка Розье, не стал бесспорным победителем, но тут к нему внезапно подошёл Томас. Таксомин Томас, который, предположительно, был самым страшным из Пожирателей смерти Волдеморта, несмотря на то, что никогда никого не убивал и не пытал. Таксомин не любил насилие. Искусство было таким. Арт и его жуткие, молочно-белые, всевидящие глаза. Таксомин был провидцем душ, особой подкатегорией провидцев, которые видели не будущее, а души людей. Провидцев душ нельзя было остановить с помощью какой-либо известной магии; даже окклюменция не могла помешать им, поскольку они видели души, а не разум. Томасы были чистокровной линией провидцев душ, посвятивших себя искусству портретной живописи, поскольку только провидцы душ могли рисовать портреты волшебников и ведьм так, чтобы они сохраняли свою изначальную личность и с ними можно было разговаривать как с живыми людьми. Провидцы душ могли смотреть на объект, пока тот был жив, или пока он был запечатлён в воспоминаниях о нём в Омуте памяти, и запечатлевать «отпечаток души» объекта в краске. Это было искусство, которое превосходило простую анимацию обычных магических картин и фотографий, и оно ценилось как самое важное искусство в волшебном обществе, потому что сохраняло не только лица ушедших из жизни. Живые портреты запечатлевали саму историю волшебников. Портрет, написанный провидцем, мог рассказать о времени, в котором он жил, мог дать совет и мог участвовать в разговоре с такой же живостью, как и он сам. Таксомин был безжалостным провидцем, которому очень не хватало светских манер, и он сильно смущал окружающих. С другой стороны, подход Таксомина предотвратил все остальные подходы; все претенденты, направлявшиеся к Гарри, теперь быстро разворачивались и уходили. С другой стороны, Таксомин мог видеть Гарри. Не с какими—либо плотскими намерениями - поскольку Таксомин был в высшей степени равнодушен к глупостям смертных, таким как секс, — но с духовными намерениями, с намерением увидеть истинное "я" Гарри, обнажить Его так, чтобы это выходило за рамки кожи. Таксомин мог видеть Гарри так, как не мог даже Волдеморт. И для Волдеморта это было непростительным проступком. — Таксомин, — холодно поприветствовал Волдеморт. — Законопроект, запрещающий незарегистрированное прорицание, был отклонён благодаря связям Мальсибера. С вашими проблемами разобрались. — Так ли это, милорд? —Таксомин, который был одного роста с Волдемортом, небрежно поклонился, не выказывая никакого почтения. Это тоже раздражало Волдеморта: этот человек, который мог видеть души, видел душу Волдеморта и не был впечатлён ею. — Пока магия души считается тёмной, Министерство будет продолжать пытаться её регулировать. А я не хочу, чтобы моё искусство регулировали. Я отказываюсь подавать отчёты и ждать подписей от какого-нибудь эстетически несостоятельного чиновника из министерства, прежде чем заниматься своим искусством. Это было причиной, по которой Таксомин присоединился к Пожирателям смерти; они выступали за отмену ограничений на все тёмные искусства, включая магию души, которая входила в компетенцию Таксомина. —Всё, что вам нужно делать, — это продолжать рисовать подслушивающие чары на определённых стратегически важных портретах и передавать мне информацию о душах моих противников.— Портрет Арианы Дамблдор в доме Аберфорта был особенно коварным шедевром, неосознанно передававшим информацию Таксомину, а значит, и Тёмному лорду. Нарисованные чары были практически незаметны, и для их создания требовались беспрецедентные магические способности. Поэтому они были полезны в качестве устройств наблюдения. —Если вы хорошо послужите мне, Таксомин, я не только защищу ваши интересы перед нынешним Министерством, но и закреплю их в законе, когда сам стану министром. — Благодарю вас, милорд. — Взгляд Таксомина неизбежно обратился к Гарри — или, по крайней мере, так казалось, потому что у Таксомина не было зрачков, которые можно было бы отличить от белых, вращающихся склер его глаз, и было трудно понять, куда именно он смотрит. Таксомин долго молчал, словно заворожённый увиденным. На его лице отразился растущий, плотоядный голод, пугающий бред, похожий на безумие. Гарри отпрянул назад. Волдеморт попытался заслонить его от Таксомина, но Гарри снова шагнул вперёд, словно смущённый своим временным отступлением. Такая гордость. Такая идиотская, восхитительная гриффиндорская гордость. — Вы должны позволить мне написать ваш портрет, — взмолился Таксомин, обращаясь к Гарри из глубин своей нечестивой страсти. Это была несвойственная ему просьба; учитывая, насколько Таксомин был талантлив, больше волшебных семей умоляли его написать их портреты, чем он когда-либо написал. — Нет, спасибо, — слабо отказался Гарри. — Я нормально отношусь к говорящим зеркалам. Я и так получаю от них достаточно непрошеных советов. —Но если— — Таксомин. —Волдеморт не удивился, что Таксомин нашёл Гарри очаровательным, учитывая, насколько красив Гарри и насколько прекрасна, должно быть, его душа… О, как Волдеморт завидовал Таксомину за то, что тот это видел. Тем не менее Волдеморт не мог одобрить поведение Таксомина. — Держите себя в руках, чтобы не оскорбить моего наследника. Полагаю, вы видели, что я сделал с Мальсибером за такое же преступление. — Любое наказание стоило бы этого, — рассеянно сказал Таксомин, даже не удосужившись повернуться к Волдеморту. Таксомин всё ещё был потрясён тем, что увидел в Гарри. — Он хранит частичку твоей души в своей, ты знал об этом, мой господин? Осколок оникса в прозрачном кварце — фрагменты тьмы в ослепительном свете, не раковая опухоль, а переплетение, неразделимое, как конечности влюблённых. Близость, превосходящая все близости. При этих словах Волдеморт ощутил злорадное удовлетворение. Он с самого начала чувствовал, что Гарри был его сыном не только физически, но и магически, что Гарри обладал некоторыми чертами магической подписи Волдеморта, что в нём была частичка сущности Волдеморта. Теперь Волдеморт узнал, что Гарри носит в себе не просто его сущность. Это была сама душа Волдеморта. Сценарий был до жути похож на создание крестража, хотя это было невозможно, поскольку в истории магии не было прецедентов создания человеческих крестражей. Но, возможно, Волдеморт придумал альтернативу: возможно, он проклял мать Гарри медленной смертью на протяжении всей беременности, чтобы с каждой секундой уходящей из неё жизни в плод, которого она вынашивала, внедрялась дополнительная частичка души Волдеморта. Она бы умерла при родах, а девять месяцев постепенных жертвоприношений создали бы нечто вроде крестража в незапятнанной душе Гарри. Теоретически это было бы возможно. И если бы это было возможно, то это была бы самая сложная магия души из когда-либо совершённых. Магия, которая объединила Волдеморта и Гарри так, как не были объединены никакие два человека на земле. Но Волдеморт не мог позволить себе показать своё тайное ликование, потому что Гарри был явно потрясён упоминанием, пусть и косвенным, о смерти его матери. Жаль, что Гарри не мог порадоваться вместе с Волдемортом, обнаружив эту ещё более глубокую связь между ними. В конце концов, он бы порадовался. Он порадовался бы. Волдеморт отогнал художника. —Свободен, Таксомин. Считайте, что я проявил милосердие, не прокляв вас на месте; я воздержался от этого только потому, что это расстроило бы Гарри ещё больше, чем ваша грубость. — Я прошу прощения, — ответил Таксомин так же рассеянно, как и прежде, словно пытки его не пугали. Обращаясь явно к Гарри, а не к Волдеморту, он попросил: — Пожалуйста, свяжитесь со мной, если передумаете. Затем, даже не спросив разрешения, Таксомин отошёл, чтобы осмотреть гобелены. По пути он прогонял Пожирателей смерти, как самые жуткие призраки Хогвартса прогоняли студентов. Те, у кого были очерствевшие, развращённые души, больше всего на свете боялись проверки своих душ — вот почему Дамблдор и ему подобные ошибочно полагали, что волшебник с навыками Таксомина не будет желанным гостем среди Пожирателей смерти. В любом случае, он был не столько желанным гостем, сколько полезным. Только это и имело значение. Что касается Волдеморта, то его душа была настолько запятнанной и изуродованной, что даже осознание этого не расстроило его. Он был тем, кем был, и не был тем, кем не был. За исключением того, что с Гарри он был более. Более цельным. Более единым. Более самим собой. Более совершенной версией самого себя. И теперь Волдеморт знал почему. — Чёрт возьми, — с чувством выругался Гарри. — Я не «расстроился», я просто был в шоке от того, что парень с лицом моего друга — какой-то… жуткий вуайерист. Судя по всему, мой друг не похож на своего дедушку, хотя они оба любят рисовать. На этом сходство заканчивается. Этот «Таксомин» — грёбаный кошмар. Волдеморт поправил кобуру, в которой его палочка трепетала от волнения. В Гарри была частичка Волдеморта, и это осознание было таким же ошеломляющим, как удар молнии. —Кошмар? Знания, которые Таксомин добывает для нас с помощью своих портретов, незаменимы. Гарри фыркнул. — Да, и он тоже, иначе он бы уже умер. Он всех пугает, включая Пожирателей смерти. Они бы задушили Таксомина его же подушкой, если бы могли. — Точная оценка. —Волдеморт заметил, что Лестрейндж, осмелев после ухода Таксомина, снова приближается к Гарри. — Тебя всё ещё интересует операция «Избегай танцев с Пожирателями смерти»? — Конечно, чёрт возьми, да. Хотя забавно, что операция «Избегать танцев с Пожирателями смерти» — это также операция «Танцевать с Тёмным Лордом». Как будто это лучше. Наверное, даже хуже. — Если ты будешь жаловаться, Гарри, я оставлю тебя на милость Беллатрисы Блэк. Гарри поморщился, но возразил: —Нет, не оставишь. Если она хотя бы дыхнет в мою сторону, ты выпотрошишь её на глазах у всех и насадишь головы всей семьи Блэков на пики. Это чертовски странная реакция для отца, ты же понимаешь.—Он сделал паузу. —Или для кого-либо ещё. — Разве? —Волдеморт пожал плечами. — Я всего лишь защищаю своего сына. Гарри пробормотал что-то о пироге с патокой и злых злодеях, но тут же пискнул, как один из его любимых домовых эльфов, когда Волдеморт обнял Гарри за талию. Музыка, как и следовало ожидать, зазвучала громче. — Чайковский, Гарри. —Чай что? Я не любитель этих модных чаев. Волдеморт вздохнул. Каким же обывателем был его наследник. Эту ситуацию Волдеморту придётся исправить, и быстро. Возможно, с помощью домашних учителей, если им можно доверить Гарри. Если кому-то вообще можно доверить Гарри. — Композитор. Чайковский. Это вальс, который он написал. — Значит, он отлично справился с задачей быть невероятно скучным. Кто-нибудь должен сказать ему об этом. — Сказать ему это? Вот уж действительно филистимлянин. — Он мёртв. — О, — Гарри неловко шаркнул ногой. Его смущение должно было стать наказанием за то, что он унизил Волдеморта этим карамельным пирогом, но вместо этого Волдеморт почувствовал прилив нежности и желания защитить. Его Гарри был таким невинным, даже если иногда и был демоном-десертником. Потому что даже тогда проделки Гарри не были злыми. Он никогда не хотел причинить вред. Теперь, когда Гарри смущённо опустил голову, он казался ещё более невинным, чем когда-либо. Он был окружён Пожирателями смерти с дурными намерениями, но сам не был способен на зло. Волдеморт осторожно взял Гарри за руку, остро ощущая, что прикасается к чему-то чистому, чему-то нежному. Гарри покраснел и слегка вздрогнул от этого простого прикосновения. Ладонь к ладони, пальцы переплетены. — Э-э… Куда… мне положить руки? Куда мне положить руки? — Он на мгновение зажмурился и пробормотал: — Спокойно, Гарри. — Вот так, у моего плеча. Твоя другая рука остаётся в моей. И моя рука направляет тебя, вот так. — Волдеморт притянул Гарри к себе, пока их тела не оказались почти вплотную, а затем развернул их в элементарном развороте. — Вот так. Вот так. Гарри взглянул на Волдеморта, а затем отвёл взгляд, словно не мог смотреть на Волдеморта с такого близкого расстояния. — Ты слишком высокий, — пожаловался Гарри. — Ты слишком… всё. —Всё? —Всё, - твердо сказал Гарри. Он все еще был розовым, и Волдеморт задумался, почувствуют ли щеки Гарри тепло от румянца. Румянец потемнел, пока Волдеморт изучал его. —Разве ты не...—Гарри запнулся. —Разве ты не должен учить меня? — Да. — Ответ прозвучал странно хрипло. Волдеморт провёл правой рукой по спине Гарри, шелковистой и стройной, вверх по приталенному жилету, который обтягивал тонкую талию Гарри и узкие плечи. Не оставляя ничего на волю воображения. — Смотри. Я обнимаю тебя под руку, моя ладонь на твоей лопатке, наши груди прижаты друг к другу, мои бёдра к твоим… — Можешь не?— Гарри в отчаянии выпалил: Волдеморт моргнул, глядя на него. — Что я не могу? — Рассказывать обо всём, где мы соприкасаемся, и о том, как мы прикасаемся. Это не… это необязательно. Просто скучно читай мне лекцию о работе ног или о чём-нибудь ещё. Волдеморт насмешливо фыркнул. — Значит, так же скучно, как Чайковский? Гарри сердито посмотрел на Волдеморта, всё ещё взволнованный. — лучше скучнее. — «лучше скучнее» — это не то словосочетание. — Волдеморт должен был возмутиться столь вопиющим нарушением Гарри грамматики, но Волдеморт обнимал Гарри, и аромат тропических лесов Гарри окутывал его, становясь каким-то более мускусным с такого близкого расстояния. И Волдеморт сдался. У него не было возможности научить Гарри одновременно танцевать и говорить. Его концентрация подводила его. — Сейчас, — упрямо настаивал Гарри и нахмурился, глядя на их ноги, обутые в лучшие итальянские кожаные туфли. Кончики его ушей покраснели, но он упрямо продолжил: — Ладно. Кто начнёт? — Я, потому что я веду. Это называется «шаг в сторону». Моя левая нога идёт вперёд первой, а твоя правая нога повторяет её движение. Очень хорошо. У тебя отлично получается. Уши Гарри покраснели еще сильнее. —И никакой похвалы. — Кто из нас инструктор, Гарри? Я должен принимать эти решения, а не ты. — Чокнутый, — пробормотал Гарри себе под нос и испуганно выругался, когда чуть не наступил на ногу Волдеморту. — Прости. —Все в порядке.— Волдеморт вел Гарри через рамку снова и снова, пока Гарри не освоился с легким ритмом и не расслабился в нем. Вальс Чайковского был заменен Штраусом, а Штрауса - Легаром, но Волдеморт не отдал Гарри. Он не мог допустить, чтобы на Гарри претендовал кто-нибудь другой. Пока они с Гарри кружились по зачарованному полу, Волдеморт мельком увидел хмурую Вальбургу, растерянного Абраксаса и выпрямившуюся Моргану, которая стояла рядом с мужем и держала в руке очередной бокал вина, который она подняла в знак тоста, встретившись взглядом с Волдемортом. Все, кто находился в зале, в той или иной степени глазели на то, как их господин танцует; лорд Волдеморт никогда прежде не опускался до столь бессмысленного занятия, как танцы. С Гарри это не было бессмысленным. Ничего не было. Протанцевав больше часа, Волдеморт и Гарри перешли от строгой дисциплины вальса к более свободному и плавному обмену движениями. Они покачивались на месте, естественным образом подстраиваясь друг под друга. Гарри положил голову на грудь Волдеморта, а Волдеморт уткнулся носом в мягкие, пахнущие духами волосы Гарри. Гарри ахнул, когда губы Волдеморта коснулись его лба, слегка проведя по нему, вдоль линии роста волос и вниз к подбородку. — Ты уверен, что мы должны… — Тише.— Волдеморт крепче сжал Гарри, когда заметил, что Эйвери и Лестрейндж смотрят на него, и прежде чем Гарри успел что-то понять, Волдеморт вывел его из бального зала в относительное уединение занавешенной ниши. — Э-э, — Гарри громко сглотнул в темноте. — Что мы… делаем… здесь? Они глазели на тебя. Я не мог этого вынести. —Абраксас просил нас оценить его цветы, а за этими шторами находится дверь на балкон. Не хочешь ли посмотреть на его хваленые подснежники и поздравить его с ними? Гарри судорожно выдохнул, словно от разочарования или облегчения. —Да, Абраксасу не помешало бы положительное подкрепление. Он напоминает мне моего друга-герболога. Удивительно потрясающий, но не особенно уверенный в себе. Волдеморт подавил собственное недовольство тем, что Гарри назвал других мужчин «потрясающими». Он хотел, чтобы эта ночь закончилась приятно, чтобы Гарри тоже запомнил её как «потрясающую». Поэтому Волдеморт просунул руку в щель между шторами, нащупал спрятанную за ними дверную ручку и повернул её, пока дверь не щёлкнула и не открылась. Волдеморт приготовился к порыву холодного ветра, который так и не налетел. Балкон, на котором стояли Гарри и Волдеморт, был таким же тёплым, как и сам зал, и явно был спроектирован для комфортного наблюдения. И что это был за вид. Сам балкон мерцал и казался призрачным, словно они стояли на полупрозрачном ковре из лунного света. Над ними возвышалась арка из тысяч колокольчиков, которые источали пьянящий аромат цветов жасмина и звенели, как колокольчики, при каждом дуновении ветра. За балконом простиралось бесконечное заснеженное поместье Малфоев, холмы, покрытые белым снегом. Снегопад прекратился, хотя выпавший снег всё ещё превращался в оживших мифических существ, а ледяные кристаллы всё ещё свисали с деревьев, как украшения. И над всем этим простиралось ночное небо, звёзды сверкали, словно россыпь бриллиантов на чёрном шёлке. Гарри удивлённо вдохнул. Его глаза широко раскрылись, пока он любовался пейзажем, но Волдеморт мог лишь смотреть на Гарри — на то, как приоткрылся его рот, словно для поцелуя. Каким ангелом был Гарри, увенчанный колокольчиками и звёздами, словно дух фей, опустившийся на землю так же легко, как бабочка на протянутую руку. Гарри повернулся к нему с улыбкой, но выражение лица Волдеморта застало его врасплох. Глаза Гарри расширились ещё больше. Гарри нерешительно спросил: —Разве ты не должен любоваться видом? —Да. — Волдеморт выдержал пристальный взгляд Гарри. И Гарри оцепенел, стоя как вкопанный, словно зачарованный, хотя это он был зачарован. Он вздрогнул, когда Волдеморт, всё ещё державший его за руку, притянул Гарри к себе, пока они не оказались совсем близко. — Знаешь, — заговорил Волдеморт в тишине, наконец-то взглянув на звёзды, — в молодости меня часто спрашивали, что привлекло меня в Тёмных искусствах. Они предполагали, что это была сила, или соблазн бессмертия, или какой-то ошибочный инстинкт стремления к самосовершенствованию. Но это не было ни одним из этих искушений. —Волдеморт снова посмотрел на Гарри. — Это было то, что я мог видеть. Ночь открывает звёзды, Гарри. Днём мы их не видим. Только в темноте можно увидеть определённую красоту; только в кромешной тьме можно постичь некоторые истины. Гарри смотрел на Волдеморта с тем же удивлением, с каким смотрел на пейзаж. — О, — неуверенно сказал он. — Я… я никогда не думал об этом в таком ключе. — Не многие. Конечно, ночью водятся звери и пожиратели. Неосторожный путник может заблудиться в тёмном лесу или быть поглощён самими тенями. Но есть достопримечательности, Гарри, которые можно увидеть только ночью. Такие, как эти. Они не менее прекрасны, несмотря на то, что тёмные. Гарри обдумывал признание Волдеморта. Он мог бы легко возразить на доводы Волдеморта или подвергнуть их сомнению, но он этого не сделал. Он просто принял их такими, какие они есть, а затем неожиданно сказал: —Я думал о твоём шоколаде. Волдеморт напрягся. — Расслабься, ничего страшного не случилось. Только… было грустно, что ты не смог съесть свой любимый шоколад. Я имею в виду, он был прямо перед тобой, но ты всё равно не смог заставить себя его съесть. Это и есть страдание, не так ли? — Нет, приют Вула был воплощением нищеты.— Волдеморт печально улыбнулся. — Кроме того, что скажут Пожиратели смерти, если их лорд будет объедаться маггловскими сладостями? — Разве запретный плод не сладок? —Гарри уставился на Волдеморта, его взгляд был странным и затуманенным. — Никто не должен знать. Тебе не нужно никому говорить, ты можешь просто… получить то, что хочешь. От слов Гарри у Волдеморта засосало под ложечкой, как будто он получил предупреждение или знак об опасности. Но дыхание Гарри смешивалось с его дыханием, горячие влажные выдохи касались их губ, и Волдеморт мог лишь смотреть на Гарри, словно загипнотизированный. —Так или иначе, — пробормотал Гарри,—с днем рождения. И он привстал на цыпочки, чтобы поцеловать Волдеморта в щёку. Поцелуй мягкий. Едва заметный. Но, тем не менее, поцелуй. Это было самое нежное, что когда-либо ощущал Волдеморт, но это потрясло его, как если бы со стола упал стеклянный стакан. Это был лишь вопрос времени, когда он разобьётся. И всё же это падение было таким восторженным. Волдеморт почти хотел отругать Гарри за это, потому что это было несправедливо. Это была засада. Волдеморт был застигнут врасплох. Его сердце сжалось, как верёвка в петле, душа его. Это было идеально, и это было невыносимо, и это больно. Когда Волдеморт застыл на месте, Гарри отступил и усмехнулся, глядя на Волдеморта. — О боже, — сказал Гарри. — Я тебя сломал? Я сломал Лорда Волдеморта. Наверное, он не знает, на что способен. — За этим непонятным заявлением последовало то, что Гарри ткнул его в бок. — Эй. Твои Пожиратели смерти убьют меня, если я сломаю тебя окончательно. Вернись ко мне, ладно? Алло? Земля вызывает Волдеморта? Волдеморт действительно вернулся. В конце концов. Но участок кожи, который Гарри поцеловал, всё ещё горел, как клеймо, и Волдеморт поклялся всегда помнить об этом. Первый поцелуй, который Гарри когда-либо дарил ему.