Реквием по любви

Дэмонтаниэль сидит на корточках на полу, который пропах хлоркой, прислонившись спиной к стенке. Люди в белых халатах маршируют то взад, то вперед, оставляя за собой в воздухе запах спирта и других медикаментов. Пахнет больными: стариками, алкоголиками и наркоманами, которым уже пора бы заказывать панихиду. Он запускает дрожащие пальцы в волосы и сжимает ладони, силясь вспомнить всё, что с ним произошло за день. Но мысли расползались и прятались по углам, играли в прятки, нарочно не давая себя поймать: когда Келлерман натыкался на одну из них, она сразу же улетала, дразня и заигрывая, оставляя за собой лишь шлейф чего-то нехорошего и беспокойного. Он не мог вспомнить сегодняшний день. И вчерашний. И что было неделю назад. Как и не мог вспомнить всё то, что произошло за прошедшие два с чем-то месяца. Келлерман помнит только то, что он проебался. Очень-очень сильно проебался. - Да, я понял. Хорошо, спасибо. До свидания. Хриплый голос заставил вскинуть голову вверх и тут же зажмуриться от ярких флуоресцентных ламп. В дверном проеме стоял Тэнэ и вел с кем-то беседу. При виде его Келлермана обдало волной ледяного ужаса, сменяющегося обжигающим жаром, а вина, до этого тлеющая едва заметно, разгорелась яростным пламенем. С появлением друга мысли потихоньку собирались в кучу. - Да-да, я понял, всего доброго. Тэнэ прикрыл дверь кабинета и взглянул на Дэмона: тот сидел, чуть сгорбившись, теребя пальцами веревки на кофте. И до чего же странно было видеть его таким: от прежнего веселого и дерзкого Келлермана не осталось и следа. В глазах, некогда резвых, теперь таилась тоска – такая дремучая, страшная, что говорит: «Я не хотел, чтобы всё было так». Щеки нездорово красные, розовые губы чуть приоткрыты, как будто он что-то хочет сказать, но слова не собираются в предложения. Светлые волосы растрёпаны. От Дэмона теперь постоянно пахнет спиртом. Как от больного, которого вместо таблеток пичкали бутылками виски. Но Келлерман не похож на карикатурного алкоголика, он не похож на отца Тэнэ, не похож на своих однокурсников-пьяниц. Его как будто что-то сломало, и он не знает, как собрать себя обратно и не порезаться об осколки. - Ты…все? – спрашивает Дэмон и тяжело сглатывает. - Да. Пошли. - отозвался пустой голос.

***

Темно. Темно и холодно. Келлерман укутывается в поношенную толстовку, которая пропахла сигаретами и женскими апельсиновыми духами. - Сними кофту. Протрезвеешь быстрее. Кениг шел впереди быстрым шагом. Он всегда так ходил, даже когда никуда не спешил. Звук кроссовок глухо отдавался по вымощенной камнем дороге. Полумесяц забрался высоко и бледно освещал улицу, помогая мигающим фонарям, которые еле доживали свой век. Где-то в соседнем квартале кричала пожарная машина, но здесь, между ними – тишина. Келлерман снял кофту (хотя трезвым быть ему не очень-то не хотелось) и медленно плелся сзади, случайно наступая на черные лужи. Около деревьев начали вырисовываться автоматы с напитками. Неоновые прямоугольники весело отражались в лужах и булькали беспечную мелодию. Дэмон облокотился на холодную бетонную стену и присел на корточки — алкоголь медленно выветривался, оставляя в теле лёгкую вялость. Они молчали, каждый погружённый в себя, двое среди ночи, рядом, но каждый сам по себе. Келлерман глубоко вдохнул свежий, прохладный воздух и выпустил облачко пара. Он наблюдал, как оно расплывается в темноте, извиваясь в странных, витиеватых, почти живых движениях. Автомат жалостливо пискнул, нарушая тишину, и Дэмон краем глаза взглянул на Кенига. Он сначала даже не поверил, что это его друг. При свете тусклого фонарика Тэнэ выглядел сильно…другим: худой до прозрачности и безжизненный. Словно его кожа — это полупрозрачный шелк, а движения запрограммированы лишь на каждодневную рутину. — Вода. Без газа —Кениг протягивает руку с бутылкой воды, в другой держа нечто, похожее на энергетик. Беспокойные голубые глаза забегали по темной фигуре и смотрели уже не на внешние изменения, а пытались отыскать знакомого человека внутри. Черные глаза Тэнэ обрамляли темные круги, тонкая полоска губ искусана и появилась пара новых царапин на лице... - Спасибо…- Дэмон берет бутылку с водой, смотря прямо в незнакомые глаза напротив. - Вот, возьми еще это. - Зачем мне? Я же…я же уже пил одну сегодня. - А завтра что ты будешь делать? – Тэнэ испытующе смотрел на Келлермана, держа в руке лоскут ткани с парой красно-белых таблеток. – Я не занимаюсь благотворительностью. Если даю – значит надо брать. Дэмону и раньше было совестно просить Тэнэ о таблетках — чувство вины терзало его каждый раз, ведь они были жизненно необходимы им обоим. Но теперь, после всего того, что произошло, этого было сделать просто невозможно. - Нет, Тэнэ, я…я не буду их брать...Я в порядке. - Дэмон, если ты таким образом пытаешься загладить свою вину, то не нужно. У нас был уговор с самого начала, помнишь? Я помогаю тебе – ты помогаешь мне. Кениг свернул таблетки в ткань и положил в карман толстовки Келлермана. - Не устраивай трагикомедию. Что было, то было. Этим воспоминанием Тэнэ прошелся по воспаленным ранам Дэмонтаниэля. И если Келлерман всеми силами пытался забыть то, что между ними произошло, то Кенигу как будто было все равно. Он говорил об этом, как о чем-то чересчур тривиальном и обыденном. Как о чем-то, что не стоило ни слов, ни эмоций, что не имело для обоих никакого значения. Наступило молчание. Напряженное, скрипучее, громкое. Взгляды не встречались, но присутствие друг друга ощущалось до боли остро. Каждый звук — звук машинных колес, слабая музыка из автомата, треск фонаря — все казалось неумолимо кричащим. Это было не просто молчание. Это было ожидание — выжидание — кто первым дрогнет, кто скажет то, что уже витает в воздухе, но до сих пор не облечено в форму. Звенящую тишину прервало звонкое уведомление. Дэмон, стремясь укрыться от тягостного молчания, разблокировал смартфон – просто, чтобы отвлечься, просто, чтобы занять руки, не смотреть на Тэнэ, не слушать его дыхание. Но сразу же пожалел об этом. На дисплее мигало: голосовое сообщение от Сансы. Разумеется, он не собирался его слушать – не здесь, не при Тэнэ. Это было бы слишком. Слишком неправильно, слишком больно. Особенно если Кенигу всё ещё было хоть немного не всё равно. Но дождь усиливался, барабаня по прохудившемуся навесу, и именно в этот момент роковая капля, пробившаяся сквозь щель, упала прямо на экран — ровно на кнопку «воспроизвести».

«Дэ-эмик!

Как только закончишь свои дела, то можешь опять забежать ко мне! Родители уехали и у меня еще осталось немного того вина-а…»

Пьяный женский голос врезался в уши, слова сбились в один огромный ком. Стало трудно, почти невыносимо дышать. Хотелось выкашлять, вырвать из горла, выплюнуть несказанные слова. Это было как второе проклятие Келлермана: неспособность признаться в собственной трусости и слабости другу. - Тэнэ…Мне…Я просто…- голос предательски задрожал, а горло кто-то сжал железными когтями. В этих обрывчатых словах было всё: отчаянное желание объясниться, боль от невыносимого молчания между ними и страх, что уже слишком поздно. Он боялся, что тернистая стена, которую он сам воздвиг, стала слишком непреодолимой для обоих. Боялся, что раны уже не затянутся: они болят ежечасно, если не пить алкоголь, который дарует забвение. Для них, только для них двоих могло бы светить ясное солнце, но они выбрали псевдо-луну в отражении грязных черных луж. - Сам дойдёшь, куда тебе там надо? Мне к двенадцати на работу. – Кениг бросил это, как бросает в последнее время все свои слова, не придавая им никакой ценности. Он уже собрался уйти как вдруг Келлерман подал голос: - Стой! От такого крика птицы мигом улетели с деревьев и недовольно закаркали вороны. Кениг с удивлением повернулся: Дэмон впервые за долгое время выразил эмоцию, отличающуюся от «пьяного блаженства». - Т-тэнэ, я не хотел, чтобы…Чтобы всё так…- голос вновь дрожит. Сил не осталось. Хотелось кричать, но связки не подчинялись, а язык во рту стал вялым и неподвижным. Неужели снова он утонет в этой пучине неверности себе самому? Вновь обретёт искусственное тепло, которое подарит лишь новые ожоги? Хотя, может, в этом самоуничтожении и была его единственная честность – он не достоин жизни лучше, чем мог бы иметь. Он – трус, который променял первую и единственную любовь на ту, что была воплощением «нормальности», пустую и фальшивую, с апельсиновыми духами, но зато легко объяснимую и обаятельную. Механическая мелодия из автомата играет реквием по его любви, как напоминание, что все, что он имел, потерял и разрушил сам, по своей собственной воле.

***

Точно такая же песенка играла в тот вечер, когда они собирались на концерт. Всё случилось, как в типичной романтической драме, рассчитанной на подростков-недотрог: взгляд – слишком долгий, чтобы быть случайным. Дождь – прямо как сейчас – легко стучал по навесу, отбивая медленный ритм. Музыка в автомате – такая глупая и смешная – будто нарочно пыталась нарушить серьезность происходящего. Но именно она, своей нелепостью, придавала странную, хрупкую интимность моменту. В этом несоответствии и была искренность. Такого не было еще ни у кого. Только у них. Только сейчас. Только здесь. Тишина, в которой дышит натянутое напряжение. Лёгкое прикосновение — нарочно ли, кто теперь скажет? Сердце отстукивало бешеный ритм, щеки бесстыдно краснели. Холодные пальцы легонько касались шеи, а теплые руки легли на острые скулы, как будто хотели удержать не лицо, а весь этот миг — хрустальный и хрупкий — миг. И — касание губ. Невесомое, дрожащее, будто и не произошло вовсе, но значимее всех страстных поцелуев. Именно в таких касаниях и рождаются катастрофы. И родилась. Одна. На концерт они не пошли. Уже не было и прежнего общения между ними. Как не было новой ступени в их отношениях. Не было попросту ничего. Занавес рухнул.

***

- Я проебался, Кениг. Мне очень жаль, что так вышло. Ветер срывает кривые, мятые листья и беспощадно топит их в лужах. - Я понял, Дэмон. Это бывает в нашем возрасте, просто забей…Мы… - он осекся. - Мы всё еще друзья. - Нет, ты не понял, - руки зарываются в волосы, в надежде вырвать таящиеся мысли и вручить их Кенигу, голые и общипанные, чтобы он взглянул на них и, может, наконец поверил его словам. - Хуёвые мы друзья. Это ебаный финиш. Ты и сам это знаешь. Всё слишком сильно запуталось. Слишком… Я жалею о том, что произошло после того, как…- он тяжело сглотнул, силясь преодолеть барьер слов. - Как мы поцеловались. Он сказал. Рванула струна. Оборвался трос лифта. Пробка от шампанского вылетела и повлекла за собой еще больше пены. - Мне не все равно, Тэнэ. Мне даже слишком не все равно. А-а это неправильно, сечёшь? Мне… Мне просто очень страшно. Мне страшно, что мне это было приятно, что мне захотелось еще, что пульс ускорился, что это все неправильно ощущается, понимаешь? Но я как будто только тогда себя живым и почувствовал. Но этого не должно так быть…Я-я всю жизнь поливал дерьмом таких. Потому что…потому что встречаться с парнем отвратительно…Это не то, чему меня учили…Я думал, что всё о себе знаю, но вот теперь я тут. Сижу рядом с тобой и пытаюсь с-сказать, что мне понравилось…понравилось с тобой целоваться…- стук сердца перекрывает собственный голос, но остановиться уже невозможно. - Мне хочется отмотать время назад, пойти с тобой на этот концерт, ради которого ты пахал день и ночь, и остаться там, вне всего этого…Быть в этой толпе. Кричать под музыку. Напиться. Мне хочется этого с тобой и я… Я хочу забить на «нормальное» и «ненормальное», но, — он почти шепчет, голос уходит, тает, рвется. — я просто…просто…я проебался, Кениг… Дождь уже кончился, Тэнэ молчит. Его лицо такое же, как и обычно – непроницаемое. Но сейчас, после этой исповеди под дырчатым навесом, под светом дохленького фонаря и неонового автомата в нем как будто что-то дрогнуло. Не злость. Не мстительное ликование. Не обида. Что-то глубже. Что-то важнее. Он не говорит: «Я тебя прощаю, все будет хорошо». Не обнадёживает. Молчание – передышка после изнуряющего шторма, необходимая им обоим. Дэмон — с опущенными глазами, холодными руками, сбитым дыханием сидит на корточках, почти трезвый, опустошенный и одновременно слишком наполненный. Тэнэ — тихий, неподвижный. Ни шага ближе, ни шага дальше. Он просто есть. Они перестали терзать самих себя, их страхи и сомнения растворялись в тишине. Спокойной, плавной тишине. Дэмон медленно поднимает взгляд. Ему надо прекращать прятаться. Он все сказал. И если сейчас ему предстоит встретиться с леденящим блеском черных глаз, то он готов...конечно, это вранье. К такому никогда не подготовишься, но изменить ничего нельзя. Он уже сложил свою голову на эшафот. Забавно, что, когда ты ребенок, ты боишься разбить посуду. Но когда ты вырастаешь, ты боишься стать этой разбитой посудой. Особенно пугает тот особый вид тишины, которая наступает, когда ты что-то сломал. Она не спокойная, она просто неподвижная. Как будто вся жизнь в этом моменте держится на единственном вздохе ты не двигаешься, не пытаешься что-то починить, но каким-то образом, внутри этого беспорядка, ты находишь осколок себя, который всё еще спокоен и цел. Возможно, прошлое невозможно изменить этим осколком, нельзя починить разбитое, но можно слепить нечто новое, нечто, что возродит тебя к жизни. Келлерман смотрит в до боли знакомые глаза напротив и видит в них все. Не холод, не густую темноту, а тишину, в которой есть место для него. Для двоих. — Мы можем пойти на качель. Если ты хочешь.