Fearless

Задымленное помещение. Спёртый, душный воздух. Карты, деньги, фишки, громкая музыка и яркие неоновые вспышки. Огоньки прыгают из угла в угол, освещая сырое, холодное, подвальное помещение с круглым столом в центре. На котором полная пепельница догорающих сигарет и два бокала с красным. Фаенон облокачивается щекой о свой кулак, зевая устало. Пальцы скользят по краю карт, холодное золото перстня цокает о фишки. Дым от сигареты, зажатой в уголке губ, стелется сизой вуалью, пряча усмешку. А океаны глаз осматривают оппонента напротив. Неон пробегается по нежной коже, острому подбородку. Яркому, даже несмотря на плохое освещение, голубому, с фиолетово-багровым отливом — зрачку. Пиджаку цвета хаки. Выглаженному, без единой вмятины или неровности, натянутому на тонкие плечи. Сам парень сидит с идеально ровной спиной. Высоко поставленной головой. И с бокалом в руке, который он вращает на весу, постукивая кубиком льда о бортики. А ещё с довольной улыбкой. — Поднимаю, — Фаенон добавляет стопку фишек. — Ва-банк. — отвечает юноша. Фаенон замирает, сжимая карты так, что костяшки белеют. Палец застывает на собственном бокале. Красное вино колышется в нём мелкой дрожью. — Ой-ёй, — Фаенон замер с сигаретой на полпути ко рту, но всё же добавил — Колл. — Раскрываем. — подаёт голос дилер. — Мило. — голос Анаксы, на фоне гула басов, тихий. Он бросает фишки в центр стола одним точным движением, едва сдерживая, вырывающийся смешок. Они кивнули на ставки, а Фаенон даже не моргнул, заглядывая в радужку глаза. Карты легли веером — фулл-хаус. Анакса прикрывает веко, но ресницы приподнимаются ровно настолько, чтобы поймать дрожь в пальцах соперника. Он раскрывает карты. Каре и вздох, похожий на стон, что прокатывается по столу. — Ты так ничему и не научился, Спаситель. — Невозможно… — шепчет Фаенон, откидываясь на спинку кресла. — Нет, ничего невозможного, друг мой, — он отпил из своего бокала, скрещивая руки на груди в замок, закидывая ногу на ногу. — Просто твоя удача на этот вечер, уже закончилась. Фаенон курит, роняя пепел на белые брюки, заполняя лёгкие ядом. Боковым зрением следит за тем, как дилер мешает карты, откладывая в сторону фишки. За тем, как он, закончив с уборкой стола, удаляется, скрываясь в тени вместе с охраной. За тем, как Анаксагор, не отводя взгляда, делает глоток сладкого красного. Удача? Что это вообще такое? Она не подвластна. Её нельзя поймать в сито из рациональных расчётов, но ей можно скрипеть на зубах, слепить глаза тем, кто ждёт, что фортуна упадёт с неба аккуратной звёздочкой. Ей претят мольбы. И она не требует веры. Требует наблюдательности. И говорят она слепа, но нет, она просто видит иначе. Просто нужно понять. Понять где нужно отринуть арифметику вероятностей и услышать ритм, не пропустить момент, когда паттерны рушатся, а правила становятся гибкими. Почувствовать, как стучит кровь в висках перед броском костей, как скрипят ступени в тёмной лестнице риска. И ты либо чувствуешь, как её порыв меняет давление в твоих жилах, либо стоишь с сетью, ловя то, что осталось. А проигрыш так же важен, как и победа: он учит, где границы твоего контроля, а где начинается зона, где надо просто перестать дёргаться и позволить рукам делать всё самим. Просто нужно откинуть в сторону все страхи, надежды, ожидания. Холодная голова и пустое сердце работают куда лучше. В конечном счёте, удача — это не то, что с тобой случается. Это то, как ты реагируешь на неизбежность, того, что уже случилось. Такому понятию удачи научил его Анаксагор. — Тебе ещё многому учиться, Фэн. — парень обходит его кресло по кругу, останавливается за спиной и шепчет. Оглаживает широкие плечи, сжимая их, массируя, расслабляя, а потом садится на чужое колено, обнимая за шею, укладывая голову на плечо. Руки тянуться к пуговицам белого пиджака, к ремешкам портупеи, к кобуре. Он достаёт пистолет, вынимая его из футляра, опустошая полный магазин. — Хочешь сыграть по-крупному? — он заряжает пистолет двумя, своими, патронами. — Но ведь вы знаете какой патрон будет холостым, а какой боевым. Это не честная игра, — он тушит сигарету в пепельнице, придерживая мужчину за талию (едва касаясь), чтобы тот не упал. Анакса собирает пистолет, вставляет магазин, снимает его с предохранителя и направляет дулом на Фаенона. — У тебя был шанс увидеть, но ты его упустил. Фатальная ошибка. В реальной игре тебе этого не простят. — В реальности я бы отказался от такой игры… Холодное дуло приставляется к его кадыку, а Анакса перекидывает ногу через его бёдра, седлая, пока Фаенон жестом отзывает охрану, приказывает стоять на месте. — Если мы хотим обыграть того блондина, мы должны быть готовыми ко всему. Он настоящий лудоман, он непредсказуем и по истине чистый безумец. Поэтому не забывай почему мы этим занимаемся. — Фаенон сглатывает ком, наблюдая за тем, как указательный палец зависает в сантиметре от того, чтобы нажать на курок. — Мы делаем это для того, чтобы наш крёстный отец, сам Кефал, гордился своими детьми. Чтобы честь, слава, наследие мудрецов Амфореуса, что некогда принадлежало самой Керкес, вернулось. Чтобы… Фаенон застывает, сжимая руки в кулаки, прикрывая глаза. — Чтобы познать…почувствовать отцовскую любовь?.. Или же, чтобы Мидеймос, вновь обратил на тебя свой взор? Ведь это ты хотел сказать? — холодный метал скользит по коже. Анакса заправляет за ухо белые, непослушные волосы, — Ты ещё совсем юн, Фаенон, и далёк от истины этого мира. Ты полон амбиций, но твои поступки импульсивны, нелогичны, безрассудны, и именно поэтому… — пальцы скользят по линиям шеи, спускаясь к помятому воротнику рубашки, — Поэтому, наш крёстный отец до сих пор не вписал твоё имя в родословную. И Фаенон хотел было что-то сказать, оспорить, парировать, но его остановили, заткнули пистолетом, приставив дуло к губам. — Я не договорил. Фаенон кивает в ответ, выдыхает, пытается расслабиться, и слушает, стараясь не замечать, маячащий перед глазами пистолет. — Жаль, что человек, с таким сердцем, как у тебя, родился в таком прогнившем, грязном, преступном мире. Но, у тебя ещё есть шанс изменить его, Спаситель, — он поправляет его воротник, расправляет неровности пиджака (которые сам же создал), — Такой шанс появится, когда ты, дитя Кефала, взлетишь в небо подобно птице, и тогда не только время будет подвластно тебе, а и вся Охема, весь Амфореус. Смекаешь? — Но, что вы имеете ввиду под временем, учитель? — Фаенон выравнивается, сталкиваясь своим кончиком носа с аккуратным, чужим. — Власть над городом в любое время суток. — чужое лицо в опасной близости. Он чувствует Фаеноново дыхание, дрожь в конечностях, неуверенность, напряжение и страх. Голый. Детский. Не нужный. — Ты боишься, но чего? — пистолет направлен точно в грудь, он давит на рёбра, заставляя вжаться всем телом в спинку мягкого кресла, — Боишься услышать выстрел? Он тянет юношу за — кое-как — завязанный галстук. На себя, ещё ближе (да, ему мало того, что есть), чтобы прошептать почти в самые губы, чтобы посмотреть в ясные — сейчас заплывшие, пьяные — большие, голубые глаза. Заглянуть в самую душу. Обнажить её до мозга костей. А Фаенон взгляда не отводит. Как будто, если он моргнёт, всё это исчезнет — Анакса, неоновые полоски, глухие басы где-то за бетонными стенами и даже пистолет между их телами. Его будто парализовало. Каждая мышца застыла в напряжении, как струна, натянутая до звона. Пальцы впились в подлокотники, оставляя следы. Он дышал. Медленно. Глубоко. Старался не думать. Но в глубине сознания — под маской выученной холодности — клокотал хаос. Он чувствовал, как всё в нём спорит само с собой: гордость, страх и странное желание обнять? Уткнуться белой макушкой головы в грудь. Слушать, как бьётся сердце. Чувствовать чужое, не принадлежащее ему тепло. И, на самом деле, хочется рвануть куда подальше, оттолкнуть, потому что камеры сердца давно принадлежат другому…но есть ли у него шанс? Когда здесь, с шансом пятьдесят на пятьдесят, сидит его — смерть. И не только в буквальном смысле. Пальцы Анаксы — тёплые, несмотря на холодный оттенок кожи. И он лепит из него не просто ученика. Он лепит фигуру, достойную игры, в которую сам же сделал ставку. — Боюсь, — тихо прошептал Фаенон, почти нечаянно, будто признание сорвалось само. Но не чувств перед смертью. Перед тем, что его сломают, прежде, чем дорогой душе человек познает химию его души. Перед тем, как его, как послушного щеночка — перевоспитают. Превратят в удобную игрушку. В того, кто подчиняется и перестаёт быть собой. А Анаскагор не отпускает, наоборот — сжимает крепче, затягивает галстук, чтобы тот почувствовал удушье на грани бытия… Он касается лбом его лба. Всё ещё, слишком близко. Лишая воздуха, пространства, выбора. Его вес на коленях Фаенона давит. Запах вина, табака и чего-то ещё — чего-то чужого, опасного — витает между ними, и опьяняет ещё больше. А его голос — тёплый, будто ласкает — и в этом тревога. Он слишком хорошо знает его, и говорит он, как хищник, ведь Фаенон уже давно у него в лапах. И хватка у него — крепкая, уверенная. Но почему-то не пугающая. Пугающим было то, как от касаний, от удушения собственным галстуком, по позвоночнику пробегал дрожащий ток. Всё его тело отвечает. Не разум. Не логика. Нервы. Сердце. А тёплое, подступающее предательство его пьяного тела. И пистолет всё ещё направлен точно в сердце. Галстук стягивает горло. Пульс стучит в висках. И он хочет что-то сказать, но не может. Он жадно хватает ртом воздух. И в этом молчании — вся истина момента. Он смотрит за тем, как мужчина отодвигается, не ослабляя хватки на шее. За тем, как пистолет меняет направление на точно в голову, точно в зелень виска. А Фаенон осматривает каждую линию лица, что, на самом деле, выучено до боли. До зубного скрежета. И он чувствует, как зреет что-то внутри. Не ненависть. И не любовь. Что-то пугающее и завораживающее одновременно. То, что не даёт ему отвернуться и закрыть глаза. То, что тянет ближе. И вот палец на курке. А он моргает. Слышит щелчок. Пустоту. Мир на секунду становится плоским, давящим. А тело расслабляется не сразу. Оно зависает между «ещё жив» и «почти нет». Между «не случилось» и «почти произошло». Грудь поднимается высоко, воздух входит, и тогда он осознаёт, что весь этот момент, он сам, не дышал вовсе. Хотя результат этой игры был очевидным с самого начала. Очевидно, что Анаксагор, одержимый местью (ещё не свершив её), не станет стрелять в себя, будь там боевой. И Анакса подвигается обратно, будто ничего не произошло. Пистолет опускается, его пальцы скользят вдоль пиджака, вдоль красной полосы на шее Фаенона, поглаживая, как финальные штрихи. Как подпись художника или автора. А Фаенон сидит. Всё ещё с заплывшими, мутными глазами. Всё ещё с дрожью в пальцах. Всё ещё с этим странным, невыносимо тёплым ощущением и желанием, где-то под рёбрами, обнять, прикоснуться, убедиться в собственных чувствах, ощущениях, принципах. И он не знает, что это. И знать не хочет. Всё это не взаимно. И не должно быть. Потому что если дать этому имя — оно станет реальным. Настоящим. Будто, дав разрешение поселиться в себе. А он не может. Ведь Анаксагор никогда не давал повода. Никогда не обещал. Никогда не лгал. Всё, всегда, было на поверхности. Ведь стоит признать и всё разрушиться. И он не должен цепляться за касания, что не имеют продолжения, подтекста, смысла. За взгляды, в которых читается всё — кроме нужного. За голос, в котором больше власти, чем заботы. За тепло, которое выдаётся не как дар, а как проверка на прочность. А чувство это невероятно хрупкое. Но оно живёт в клетке рёбер. Болит и тянет его на дно. И это унижает, мучает. А ещё — бесит до белого каления. Бесит, что он не может выключить это. Не может выжечь из себя. Не может разучиться ждать этих прикосновений, даже когда знает, что за ними ничего нет. Что это просто игра. Что он просто разогрев. Инструмент. Он не любит его. Там не за что любить. Не за что цепляться. Не за что держаться. Холодный, умный, но красивый. А ещё мерзкий, заносчивый, но до смешного харизматичный. И он заполняет всё пространство вокруг — до последнего вдоха. Но это не любовь. Зависимость? Привычка? Ритм, к которому приучили. Где одно касание — благодать. Где близость — это необходимость. Где эмоции не важны, пока ты подчиняешься. Пока ты удобен. Другое дело — Мидеймос. Щит, а не клинок. Тихая сила, которая не требует, а оберегает. Он не смотрит сквозь, он смотрит в тебя. Видит. Не осуждает. Не требует доказательств. Просто принимает. С ним не нужно быть сильным. Удобным. Не нужно ничего заслуживать. Достаточно быть. И это всё то, что он хотел бы любить — и быть любимым в ответ. И, чёрт возьми, ему этого не хватает, но он это уже давно потерял. А примет ли его новые чувства Мидеймос? Он не знает. Не может узнать. Пока не достоин. Пока не до этого. А здесь. Здесь никаких поцелуев на прощание. Никаких взглядов в полутьме, от которых перехватывает дыхание. Никакой нежности, ни разу не произнесённой вслух. И он ненавидит себя за то, что смотрит, когда Анакса отворачивается. Что ищет в толпе знакомый профиль. Что запоминает, сколько раз тот поправляет манжету, или как часто пьёт. Что его пальцы помнят форму чужого лица лучше, чем своё собственное. И хочется встать. Уйти. Перестать. И каждый раз, когда кажется, что вот — вот сейчас это произойдет — он вдруг поворачивается, касается, смотрит. И всё сдвигается внутри. На секунду. Достаточно, чтобы остаться. Фаенон не любит Анаксу. И Анакса не любит его. Но почему тогда, когда тот уходит — становится так тихо? Почему воздух кажется другим? Почему одиночество в комнате глушит сильнее, чем выстрел блядского пистолета? — Вы ведь знали, что там холостой, так почему… — он шепчет, срывая с себя галстук, кашляя, растирая натёртые жёсткой тканью участки. — И ты тоже знал, но испугался, а значит… — он обхватывает его лицо в ладони — мой эксперимент удался. Фаенон молчит. Он закрывает веки, не смотрит. Только дышит — жадно, рвано. Галстук сброшен на пол, пальцы слабо сжимаются на подлокотниках кресла. А сердце не затихает. Оно не ускоряется, не замедляется. Оно просто грохочет в груди, глуша даже громкую музыку клуба. И лучше бы оно остановилось. А Анаска не торопится с открытием сути сегодняшнего урока. Он только гладит его лицо, вытирая влагу с глаз. И это не любовь. Простая нежность, забота. Тонкая, поверхностная. Он не любит. Никогда не любил. Анакса — не про это. Он одержим местью и привязан к этому юноше. Потому что, однажды, сможет увидеть страх, боль и отчаяние человека, которого всей душой хочет сокрушить. Но сам он не сможет. Ему нужен Фаенон. С ним, он обязательно вернёт то, что по праву принадлежало ему. Поэтому Анаксе нужно, чтобы в глазах Фаенона всё время что-то горело. Чтобы им что-то двигало. Потому что, если там будет пустота — он потеряет всё, что осталось от его жалкой души. Фаенон это знает. И, чёрт возьми, боится этого больше, чем выстрела в самое сердце. Чем признания, что может когда-нибудь, случайно слететь с губ обоих.