Fearless

— На самом деле, я не знал какой патрон будет следующим… — он пропускает через пальцы длинные, попавшие в глаза, белые волосы. Убирает их с лица, зачесывая назад. — Но…тогда…тогда почему? Для чего? — Я хотел показать тебе, — руки скользят к подбородку, к шее, — трюк, которым когда-то провели меня… — он шепчет, большими пальцами оглаживает оставшуюся от галстука красную полосу. — Трюк? Неужели вы… — Я не стрелял. — Но, я ведь видел… — Ловкость рук, отличная сцена, хороший сценарий и… — Анакса перебивает его. Снова, раздаётся щелчок, зрачки сужаются, кожа бледнеет, — Наивность зрителя. — Фаенон замирает, чувствуя у яремной вены холодное лезвие, раскладного ножа. — Вы обманули меня. — Отнюдь. Я преподал тебе урок. — он переворачивает лезвие на тупую сторону, ведёт вдоль изгибов шеи, к ключицам. — Тогда, я, как настоящий невежа, поверил Авантюрину. Я верил, что всё происходящее было реальным, верил, что смогу отыграться, но он разыграл меня. Он довёл меня до дрожи… заставил меня молиться всем Богам, унижаться…и я хотел…хотел, чтобы ты почувствовал тоже самое, чтобы ты знал, с чем тебе придется столкнуться. Фаенон всё ещё держал взгляд на лезвии. И даже когда нож исчез в складках пиджака, кожа продолжала помнить его холод. Лёгкий след — ни боли, ни пореза, но ощущение остроты. Анакса замолчал. Он наблюдает. Медленно, неторопливо, наслаждаясь послевкусием срежиссированной им сцены. Его глаз изучал Фаенона. Как будто внутри что-то фиксировалось, анализировалось, отмечалось галочками. И он не сходит с его коленей. Он будто врос в него — удобно, прочно, чуть небрежно, И Фаенон даже рад, что вся сцена с пистолетом, с ножом, с его паникой — просто театр. Что сейчас пришло время кулис. Парень не говорит, а в тишине есть что-то невыносимое. И Фаенон не знает куда смотреть. В лицо — опасно. В губы — слишком честно. Потому он смотрит мимо, туда где неон бьётся о мокрое, маленькое окно, что было под потолком. А руки Анаксы возвращаются к его шее. Тёплые. Спокойные. Пульс Фаенона — под пальцами, прямо под кожей. Он знает, что Фаенон чувствует. Он мягко проводит пальцем вдоль линии ключиц, потом поднимается выше — снова к следу от галстука. Кожа там всё ещё чувствительная. Он не давит. Просто касается. Прижимается ближе. Колено касается внутренней стороны бедра. А пальцы Фаенона — медленно, почти неосознанно, осторожно — ложатся на его талию. И он не смотрит, но чувствует дыхание. Оно ближе, чем нужно. Оно касается губ. Горячее, тягучее. И вот Анакса поворачивает голову чуть в сторону. Настолько, чтобы их носы соприкоснулись. Настолько, чтобы между губами остались только миллиметры. И Фаенон тянется сам. Не быстро. Прощупывая. Губы касаются чужих на секунду. Полсекунды. Почти невесомо. Не страстно. Не глубоко. Не поцелуй. Но почти. Фаенон не двигается. Чувствует жар — не только от вина, что всё ещё пульсирует в крови, а и от тела Анаксы, от его коленей, от того, как их бедра соприкасаются друг с другом. А чужие руки, с тонкими, длинными пальцами, заостренными ногтями, впервые за этот вечер — дрожат. Та, что с ножом — нерешительно — опускается, ложится на бедро. Потом чуть выше. Ещё выше. Останавливается на поясе. Другая — поддевает ногтем пуговицы рубашки, тянет за ремешки портупеи. И чужое, обручальное кольцо режет глаз, но руки на талии всё равно сжимаются. Фаенон подтягивает его ближе. Ничего резкого — едва заметное напряжение. А потом Анакса сам делает шаг. Он наклоняется, не спеша, с точностью движений, как если бы всё это он делал сотни раз. Губы ложатся на чужие уверенно. Плотно. Не мягко, не нежно — с нажимом, будто проверяя, насколько глубоко можно пройти, не услышав возражений. Фаенон отвечает почти сразу. Без промедления, но с легкой растерянностью. Хотя поцелуй этот далеко не первый — его дыхание срывается, движения сбиваются. Он немного теряет ритм, но не отстраняется. Он не привык. Он не знает, как правильно. Его губы двигаются неровно, почти судорожно, пока наконец не ловят нужный угол, не подстраиваются, не поддаются. Он зарывается пятерней в его волосы. Отстегивает повязку, скрывающую левый, со шрамом, глаз. Она спадает, теряется меж телами, в кресле, а он убирает длинную челку с лица, заправляет пряди за заостренное на кончике, проколотое красивой серёжкой, ухо. Язык касается губ, нетерпеливо. Фаенон впускает, не сопротивляется. С коротким вдохом между касаниями. Поцелуй становится глубже, а Анакса ведёт. Пальцы у шеи мнут воротник рубашки. Второй рукой он упирается в грудь Фаенона, прижимается ближе, бёдрами двигается чуть вперёд, и он намеренно замирает, когда чувствует, как тело под ним откликается. Он знает, что делает. Он знает, куда надавить, когда замедлиться, как чуть отстраниться, а потом снова вернуться — ближе, ещё глубже, тише. И когда они, наконец, отрываются друг от друга, между ними остаётся тонкая нить слюны, сразу же исчезающая с коротким выдохом. Лоб к лбу. Грудь к груди. А тела всё ещё соединены. — Глаз вы тоже потеряли в той игре? — едва слышно говорит Фаенон, оглаживая большим пальцем левую сторону лица. — Когда я был ребёнком… мне выкололи его ножницами за неуплату семейного долга, а сестру… — Забрали в качестве залога? — Да. — Мне жаль… — Фаенон притягивает его за талию, приобнимая. — Не нужно жалости. Голос у Анаксагора звучал ровно, без интонаций. Но в этой ровности было что-то настораживающее. Как будто где-то внутри давно выработался автоматизм: прятать боль, нейтрализовать реакцию, гасить всё, что может выдать слабость. Фаенон не стал продолжать, а Анакса опустил голову, уткнулся лбом в шею. Не для того чтобы спрятаться, а просто, чтобы побыть. Дыхание касается кожи, но он не шевелится. И между ними всё ещё слишком тесно. Больше дозволенного. Больше нормы. Их тела соприкасаются бедрами, животами, грудью, но похоже Анаксагор не собирается уходить. Возможно, Фаенон бы и не позволил. Он сам уже не знает, от чего больше горит — от неожиданной близости или от собственной неуверенности в ней. Поэтому его рука поднимается, скользит по талии, по спине, вдоль лопаток, к макушке. Анакса слегка поворачивает голову, подбородком касаясь его ключицы. Он горько улыбается. Тянется к шее, целует. Один раз. Мягко. Потом ещё. И ещё. А Фаенон накрывает его затылок ладонью, пальцы закапываются в волосы. Он не толкает, не тянет. Держит. Укус — короткий, под ключицей. Резкий контраст. Фаенон выдыхает. Мычит. А рука, та что с ножом, спускается ниже. Пальцы мнут ткань брюк. Анакса поддевает кончиком лезвия ремень, отстёгивает его. А Фаенон чувствует, как губы Анаксы снова возвращаются к его лицу, к щеке, к скуле, к уголку его губ. Мягкие, вкрадчивые, тонкие. Его нос касается кожи, а Фаенон выдыхает в висок. Его рот открыт, но слова так и не появляются. Только дыхание. Только вырвавшийся стон. Анакса сжимает в кулаке чужой пах. Массирует через ткань. Натирая, срывая с губ что-то похожее больше на скулёж. — Тебе помочь с этим? — кончик языка скользит от подбородка к проколотому аккуратным гвоздиком уху. — А как же Аглая? — Плевать на неё, это фиктивный брак, забыл? — он оттягивает резинку трусов, достает из-под ткани наполовину возбужденный орган. — Мм… Анакса… — Для тебя я… — он шепчет, а лезвие ножа скользит по коже живота вниз, к паху — Анакса-гор. — Анаксагор-Анаксагор, только не надо, прошу… Анакса тянется к нему за поцелуем. Рука проходится по всей длине. Ласкает, надавливает на головку, а Фаенон впервые за вечер перестаёт думать. Он не просчитывает. Не ждёт подвоха. Просто дышит. Принимает. Но ему всё ещё тесно в собственном теле — хочется расправить плечи, хочется сбросить одежду, чтобы почувствовать не ткань, а кожу. Он двигается — чуть приподнимается, сжимает чужое бедро, позволяет рубашке съехать с плеча. А потом притягивает его затылок. Без спешки. Просто — возвращает, помогает. На этот раз целует сам. С уверенностью, которой не было в начале. Он ведёт, но и даёт перехватить инициативу. И хотя бы тут они находят баланс. Одежда тянется, пуговицы поддаются, ткани шуршат. Тела подстраиваются. Пальцы сжимают, ласкают плоть, а ноги раздвигаются сами. Чтобы сесть поудобнее, пока руки блуждают по спине, по бокам, по поясу. Фаенон придерживает. Чувствует, наконец, как тело сдаётся. Принимает происходящее как неизбежность. Или как необходимость. Пальцы скользят через ткань, вдоль бедра, к застёжке, но Анакса не смотрит в глаза — он занят другим. Его руки работают точно, уверенно, но без спешки. Он словно давно знает, как будет реагировать чужое тело, и пользуется этим, не задавая лишних вопросов. А в кресле тесно. Оно скрипит от перенапряжения, ткань на сидении мнётся под ними, но ни один из них не останавливается. Где-то позади два раза хлопает дверь. Они остаются наедине, а язык мажет по губам, дыхание сбивается, звуки становятся глухими. Касания резкие. Иногда едва заметные. Иногда неуклюжие, скомканные. Где-то острые, неосторожные зубы. Где-то пальцы, сжимающие, почти до боли. А где-то просто тепло. Он запрокидывает голову, ладони цепляются за подлокотники, в пиджак. Спина выгибается, плечи двигаются. Всё сосредоточено внизу живота, там, где сконцентрирован жар. Там, где кисть проходится по всей длине, размазывая, стекающие семя. Его подбородок касается плеча Анаксагора. Губы приоткрыты, в голове туман, а в глазах — вместе с неоном по комнате — плывут размытые, тёмные круги. Пауза. Один выдох. Второй. И только после — медленное оседание назад, тяжёлое, вязкое. Ткань мешает, липнет к влажной от пота коже. Грудь поднимается, опускается. Тело всё ещё дрожит, губы всё ещё близко, и не ясно, это конец или начало. А дыхание постепенно выравнивается, но не становится лёгким. В лёгких — тяжесть. Как будто вдохнуть по-настоящему он сможет только позже. Где-то, не здесь. И возвращаясь к наболевшему. Всё это, наверное, потому что они оба — две фигуры одной большой партии, давно лишённой смысла. Но всё ещё продолжающейся. Потому что нет другой. Потому что никто другой не знает, на какой глубине они оба дышат. Или тонут…