Ночь и вино

Когда в их поместье впервые появилась Хван Йеджи, Рюджин это не понравилось. Она четко помнит тот день. То, как стояла за спиной матери и угрюмо разглядывала двоих гостей, пожаловавших в их дом. Йеджи первая заметила ее взгляд на себе — и тут же улыбнулась, сверкнув глазами. Рюджин с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза. Она не ждала, что они поладят — по правде говоря, Йеджи выглядела, как примерная девочка, привыкшая соблюдать порядок во всем. И с Рюджин, которая всегда выбирала долгие прогулки по лесу вместо нудных занятий каллиграфией, она наверняка бы не сошлась характерами. Но все оказалось не так просто. Потому что когда они оказались наедине — их матери отошли ненадолго, чтобы вместе обсудить «нужные вещи» и заодно дать девушкам познакомиться — то Йеджи улыбнулась совсем по-другому, не так, как улыбалась при своей матери. Ее глаза блестели изнутри, пока она предлагала Рюджин выбраться из поместья через окно и дерево, стоящее под ним. Тогда-то стало понятно, что Йеджи совсем не такая, какой показалась на первый взгляд. Рюджин смутно помнит окончание того вечера — лишь царапины на коленках, порванный (и впоследствии неумело заштопанный) подол платья и Йеджи. Ее улыбку, ее по-кошачьи прищуренные глаза, ее звенящий смех. И после того как Хваны ушли, Рюджин отчетливо поняла — по Йеджи она будет скучать. Поэтому в следующий их визит — госпожа Хван тоже тогда пришла только с дочерью — Рюджин была искренне рада. Судя по всему, Йеджи тоже. Они тогда рисковали гораздо больше, не просто вылезая из поместья, но и решая прогуляться по ближайшему лесу. Он состоял из больших, толстых дубов, колючих зарослей дикой малины, от кислоты которой сводило зубы, мягкой травы и журчащего ручейка. Йеджи набрала тогда в ладони этой хрустальной, дикой воды и плеснула себе на лицо, умываясь. Рюджин смотрела на ее сияющее влажное лицо и улыбалась тоже. А внутри нее зарождалось… что-то. Это что-то было вроде бы незаметным, каким-то неважным, но крепким. Она засело глубоко в душе Рюджин и держалось за нее, как растения корнями держаться за почву. Тогда она не обратила на это внимание. Ведь рядом была Йеджи. А с Йеджи все мирские заботы: невыученный стих, несделанный урок, порванное платье, будущая свадьба с Хенджином — отступали на второй план. С Йеджи Рюджин было хорошо и свободно. У нее были мягкие волосы цвета спелого каштана, которые Рюджин так любила заплетать в густые косы. У нее был заразительный звонкий смех — точно звон маленьких колокольчиков. У нее была широкая улыбка, которую Йеджи не прятала никогда и часто-часто дарила Рюджин просто так. А у Рюджин был целый ворох чувств по отношению к Йеджи. Наверное, это называлось бабочками в животе — когда что-то внутри взлетает от одного взгляда озорно прищуренных темных глаз, от одного лишь легкого касания. Поначалу Рюджин пыталась это подавлять, но потом смирилась и поняла, что уже поздно. Уже поздно — она уже любила Йеджи всей своей небольшой душой. А знала ли об этом Йеджи, она не имела понятия. Но одна-единственная ночь сумела изменить все.

***

Туфли громко — слишком громко — стучат по деревянному полу, когда Рюджин проходит по коридору. Брови Йеджи, стоящей около приоткрытой двери комнаты, сходятся к переносице. Она поспешно затаскивает Рюджин в комнату и плотно закрывает двери. — Сними их, — шепчет она. — Слишком громко. Рюджин кивает с небольшой задержкой. Йеджи стоит почти вплотную к ней, их плечи соприкасаются, и от этого почему-то сводит дыхание. Хотя в этой близости нет ничего постыдного или будоражущего — обычные перешептывания подруг, готовящихся выкинуть очередную безобидную проделку. Вот именно. Подруг — и ничего больше. Рюджин стягивает туфли, ставя их в угол комнаты. Йеджи следит за ней с небольшой, еле заметной полуулыбкой, а когда она заканчивает, хватает за запястье и вытягивает обратно в коридор. Рюджин задерживает дыхание. Даже отсюда, из коридора, слышны голоса их матерей, в какой по счету раз обсуждающих… да кто их знает, что именно. Наверняка будущую свадьбу. Да, проблема насущная. Рюджин знает, что знакомство с Хенджином произойдет через считанные дни, а после ей предстоит как-нибудь поивыкнуть к своему будущему мужу. Может быть, даже полюбить его. Нет-нет-нет. Это глупости. Рюджин уже не сможет полюбить кого-нибудь так же, как Йеджи. Та, будто услышав ее мысли, оборачивается. Рюджин на секунду пугается, что она узнала, но Йеджи всего лишь прикладывает к губам палец и становится на цыпочки. Рюджин повторяет за ней, и они почти бесшумно проскальзывают самый опасный момент — около двери, в которой сидели их матери. Дальше становится легче. Рюджин сглатывает в предвкушении. Их новая проделка заключалась в том, чтобы незаметно от родителей прокрасться в погреб, откупорить одну из бутылок вина, стоявшего там, и напиться до отвала. Да, по-детски. Да, глупо. Но этой глупостью они пытались сохранить оставшееся в них детское озорство, ведь дальше были неинтересные взрослые заботы. Погреб манит темнотой и терпким запахом. Йеджи не секунды не медлит, тут же начиная спускаться вниз, и тянет за собой Рюджин. Весь этот путь они шли за руку, пальцы Йеджи крепко обхватывали ее ладонь. Но Рюджин знает, что в этих прикосновениях нет ничего большего, чем обыкновенная дружба. Они попросту не имели на это право. — Вкусно пахнет, чувствуешь? — голос Йеджи, как всегда, отвлекает от не самых веселых мыслей. Рюджин чувствует, как губы трогает слабая улыбка. — Ага, — она кивает. Они проходят чуть дальше. — Уже не терпится попробовать. — Не пила раньше? — Йеджи с интересом косится на нее. Ее губы сложены в острую, пронзительную улыбку. — Не-а, — вздыхает Рюджин. Они останавливаются около продолговатого сосуда. — Мать не разрешает. — Тогда я первая, — Йеджи присаживается на колени и аккуратно берет в руки сосуд с вином. Рюджин смотрит на нее, любуется. Полоска света из приоткрытой двери, ведущей в погреб, лежит на ее лице, заставляет играться бликами кошачьи, темные глаза. Губы цвета спелого персика заметно напрягаются, когда Йеджи откупоривает крышку, и растягиваются в знакомой, такой родной улыбке, когда у нее все-таки получается это сделать. Ее взгляд на секунду падает на Рюджин, и она замирает под ним, игнорируя зов разыгравшегося сердца. Почему-то сейчас, в темном погребе, время будто замедляет свой ход, давая как следует почувствовать момент, но Рюджин и этого не хватает. Она хочет впитать в себя атмосферу этого места, терпкий запах вина, падающий свет и Йеджи — обязательно. Та умело перехватывает сосуд, кажущийся слишком большим для ее тонких гибких рук, и наклоняет его. Губы ее плотно обхватывают горлышко, и Рюджин не может отвести взгляд от этого зрелища. Воображение рисует картину того, как темное вино стекает по ее губам, течет вниз по подбородку, падает на открытые платьем ключицы и заползает под одежду. От этого Рюджин становится и стыдно, и странно хорошо, и тоскливо — наверное, оттого, что это всего лишь игры разума. Йеджи вновь делает глоток вина и наконец отстраняется. На ее губах действительно замирают капли жидкости, и у Рюджин внутри что-то трепещет. Она с трудом отрывает взгляд от губ и переводит его на смеющиеся глаза. Рука тянется к вину, но Йеджи с лукавой улыбкой прячет его за спину. — А мне? — вопрос сам срывается с губ. Рюджин растерянно смотрит на Йеджи. Та улыбается шире и почему-то подсаживается ближе. — Слижи его с моих губ, — такая странная, неестественная фраза Йеджи разрывает тишину погреба. В голове у Рюджин становится пусто. На ум приходит только один ответ: «С радостью.» Но Рюджин сдерживает себя. Ведь… это было бы неправильно. — Если это шутка, то очень неудачная, — бормочет она, но не отстраняется. Йеджи выжидает ее с прежней улыбкой. — Это не шутка, — шепчет Йеджи. Ее дыхание слегка щекочет кожу лица Рюджин. — Просто попробуй. Не бойся. И Рюджин пробует. Вино оказывается сладким, чуть кислым. Или сладкими оказались губы Йеджи? Рюджин прикрывает глаза, отдаваясь своим чувствам, которые так долго хранила у себя в сердце и не показывала никому. Она прижимается ближе, пальцами блуждает по стройной талии, притягивает к себе Йеджи. Возможно, тех пары капель недостаточно, чтобы опьянеть — но Рюджин сполна хватает и их. Йеджи ладонью поглаживает Рюджин по щеке. Они отстраняются друг от друга спустя пару секунд — оба тяжело дышащие. По молочной коже Йеджи расползается непослушный румянец. Рюджин собирается прильнуть к ней еще раз, но ее останавливают нежным прикосновением. — Тише, тише, — шепчет Йеджи. — Давай сначала вино. Рюджин слушается. Теперь ее очередь приподнимать сосуд так, чтобы напиток попал к ее рот. Она сразу же делает жадный глоток, затем еще один. Вино кислит на кончике языка и одновременно манит выпить еще, но Рюджин отставляет его, жадно облизываясь. — Пока что все, хватит, — она бережно отодвигает сосуд в сторону и перехватывает руку потянувшейся за ним Рюджин. Они вновь оказываются неприлично близко, и… На сей раз Рюджин действует первой, вжимаясь в чужие губы в разы сильнее и почти отчаянно. Может, всему виной ударивший в голову хмель, а, может, — полноценное осознание сложившейся ситуации, но она с головой утопает в нахлынувшем сладостно-тягостном чувстве. Влажный язык Йеджи проходится по нижней губе, дыхание щекочет щеку. Рюджин крепко закрывает глаза. Ей хочется запомнить этот момент навсегда, остановить ход времени. Но ничто не вечно, и Йеджи вновь отстраняется. Рюджин обиженно поджимает губы. — Хочу еще, — хрипло говорит она. Хотя нет, не говорит. Просит. Раз Йеджи позволила, то она хочет еще. Хочет Йеджи. Йеджи тихо смеется. — Хорошо, — отвечает она. Одно слово — но пальцы Рюджин уже трясутся от предвкушения. — Но не здесь. Йеджи вскакивает, слегка пошатываясь, но равновесие сохраняет и протягивает Рюджин руку, помогая встать. Они вновь идут вместе, слегка пошатываясь, уже не так аккуратно, как по дороге в погреб, но им обоим уже все равно. Ведь теперь рамки раздвинуты, пути назад нет, но путь назад уже никого и не интересует вовсе. Рюджин податливо плетется за Йеджи, ощущая тепло ее руки в своей ладони, ее легкий, цветочный аромат и свободу. Они, пьяные и заигравшиеся, вваливаются в комнату, и Рюджин непослушными руками закрывает дверь на задвижку. В голове — пусто, там воет ветер и плещутся волны выпитого ими вина. Рюджин наслаждается ими сполна, разваливаясь на мягких перинах кровати. Но кое-что оказывается сильнее этого хмельного, ленивого наслаждения. Желание. Йеджи падает на спину рядом с ней. Рюджин чувствует тепло ее тела, на секунду всего лишь прикрывает глаза, но этой секунды хватает, чтобы они поменяли положение. Теперь Йеджи нависает над ней, ее руки упираются в матрас по бокам от головы Рюджин, а ноги точно так же опоясывают бедра. Глядя на нее так, сверху-вниз, на ум приходит лишь одно слово: «Продолжай». Йеджи наклоняется. Момент, доля секунды — теплое дыхание щекочет кожу; губы вжимаются друг в друга. Нежно и отчаянно одновременно. Они отстраняются. Рюджин тонет в глазах Йеджи, они — темный, засасывающий в себя омут, из которого просто так не выберешься, да Рюджин и не хочется. — Ты точно существуешь? — такие глупые, ненужные слова вырываются изо рта против воли, но Йеджи не смеется, только слушает внимательно, склонив голову набок. — Мне страшно, что ты исчезнешь, что это окажется всего лишь сон… Страшно, — повторяет Рюджин будто в забытье. Но Йеджи ласково проходится пальцем по щеке. — Я существую, я сижу здесь, рядом с тобой, живая и настоящая, можешь подрогать и убедиться сама, — она улыбается, и улыбка эта ярче дневного солнца и завораживающей лунного света. Рюджин тянется к этой улыбке руками, словно пчелы на мед: хочет поймать ее и никогда не отпускать. Подрагивающие пальцы чертят по нежной коже невидимые узоры, трогают губы, щеки, нос, заглядывают в уголки глаз — но Йеджи лишь улыбается шире, ярче. Она действительно живая, настоящая, не фантом разыгравшегося воображения. — Я… — два слова «люблю тебя» хотят сорваться с языка, но почему-то ход мыслей изменяет направление в последний момент, — нуждаюсь в тебе. Я без тебя не смогу. — Я тоже, Рюджин, я тоже, — Йеджи лишь вздыхает, ненадолго отстраняется, но только для того, чтобы губами прислонится к шее. Рюджин сглатывает, но Йеджи целует аккуратно, будто спрашивая разрешения. — Да. Пожалуйста, — Рюджин кивает непонятно кому, но Йеджи все понимает: ведет губами ниже, переходя на ключицы, слегка оголяя кожу на плече и покусывая — аккуратно и безболезненно. Рюджин прикрывает глаза, а тем временем руки Йедджи куда-то перемещаются и… Ох, Дьявол. Чужие пальцы проникают под нижние юбки наряда и ласково оттягивают ткань панталон. Будто выжидая. Йеджи тоже отстраняется. — Позволь мне сделать тебе приятно, Рюджин, — ее тихий, вкрадчивый голос нежит сознание дорогим шелком. — Да, Йеджи. Да, — она готова повторить это слово еще тысячу раз, если потребуется, но Йеджи понимает ее с первого: панталоны окончательно съезжают куда-то вниз. Рюджин закрывает глаза. Осознание произошедшего приходит к ней только сейчас: щеки пунцовеют, а дыхание сбивается — но она не готова отказываться от своих слов, даже наоборот, хочет растянуть этот момент в вечность, захлебнуться им. Рука Йеджи проникает дальше, глубже, с губ Рюджин срывается первый звонкий, пошлый звук. Она прикрывает рот ладонью, но Йеджи мотает головой. — Не сдерживайся, — говорит она торопливо. — Стены тут толстые, никто не услышит. После этого она одаривает Рюджин одной из своих улыбок: не солнечно-яркой, а хитрой. Замышляющей что-то… необычное. Интересное. Рюджин была уверена, что Йеджи не подведет. Это же Йеджи, а она никогда ее не разочаровывала. Движение Йеджи внезапно становятся напористей и уверенней. На этот раз Рюджин не сдерживается и стонет — неприлично и долго. Ноги, кажется, немеют от удовольствия, доставляемого ей одними только пальцами. Но спустя пару секунд Рюджин понимает: этого мало. Она хочет больше, прямо-таки изнывает от сладостного желания оказаться на вершине этого удовольствия. И Йеджи прекрасно ее понимает. Тело дрожит; дыхание безнадежно сбито; щеки горят пламенем. Дьявол. Рюджин хочет запомнить этот момент на всю оставшуюся жизнь. Разум плывет. Рюджин окончательно теряет контроль над издаваемыми ей звуками. Тело ощущается ватной, непослушной оболочкой. И виной всему — Йеджи, нависающая над ней с все той же хитрой улыбкой. Рюджин втягивает в себя прохладный воздух, который сейчас кажется почти отрезвляющим, и приподнимается на локтях. Йеджи сидит рядом с ней молча, но слова им и не требуются — после всего, что было между ними только что. Она кидает лишь один взгляд из-под полуприкрытых век — но Рюджин внезапно понимает, что Йеджи хочет им передать. Она тоже желает. Понимание настолько отчетливо и логично, что Рюджин вновь будто бы пьянеет от него. В голове возникает уже знакомая пустота, когда она поспешно и неумело натягивает панталоны и приводит внешний вид в относительный порядок. Идея, возникшая в хмельной голове, необычна и спонтанна, но Рюджин следует ей почти с одержимостью. Она тоже хочет, чтобы Йеджи получила удовольствие с помощью нее. Но сделает она это не руками. Языком. Йеджи поджимает ноги, когда Рюджин становится возле них на колени. Она наблюдает за ней с интересом. И с нетерпеливым желанием. — Можно… мне тоже? — голос хрипит. Йеджи кивает сразу же, и после этого Рюджин непослушными пальцами проникает под юбку. Ее движения не такие ловкие и умелые, как у Йеджи, но она действует с отчетливым желанием. «Я хочу, чтобы Йеджи было приятно от меня,» — набатом бьется в голове одна-единственная мысль. И благодаря ей Рюджин не смущается, когда видит то, что не видел почти никто. Йеджи разводит колени в стороны, давая больший простор действиям. Доверяет — понимает Рюджин, и понимание это тягуче-сладостное, как карамельная конфета. Бедра Йеджи дрожат. На затылок кладется легкая ладонь, готовясь задать нужное направление, и это изрядно придает Рюджин уверенности в себе. Она языком проникает туда, внутрь, слизывая всю влагу и выбивая из Йеджи первый короткий стон. «Хочу.» «Хочу, чтобы Йеджи было хорошо из-за меня.» «Хочу Йеджи.» Подбородок и кончик носа беспощадно пачкаются в тягучей смазке, челюсть немеет от непрерывных действий, но все это отходит куда-то на второй план. Рюджин сейчас ведет одна навязчивая мысль; она становится одержима ей. В один момент тело Йеджи перестает беспорядочно дрожать и замирает точно каменная статуя; стоны переходят в один долгий всхлип, а после этого заканчиваются молчанием. Рюджин отстраняется с приятным чувством удовлетворенности. Она облизывается и аккуратно отстраняет голову от чужих ног. Йеджи было приятно. Она смогла это сделать. Рюджин присаживается на кровать рядом с Йеджи. Та постепенно приходит в себя, принимает сидячее положение и одергивает юбку. Но ее кожа — обычно цвета топленого молока — наливается краснотой закатного солнца. Рюджин вновь любуется ею. Йеджи спиной откидывается на кровать, по-детски раскидывая руки в стороны. Один взгляд — и Рюджин оказывается рядом, кладя голову ей на плечо и наслаждаясь внезапными объятиями. Так они и лежат — молча и неподвижно, пока за окном мерцают звезды, в погребе хранится терпкое вино, а их матери обсуждают друг с другом… наверное, новое платье. Или Хенджина. Дьявол. У Рюджин тут же портится настроение. Теперь она окончательно ловит эту эмоцию. Хенджин ей не нужен. Ей никто не нужен, кроме его сестры. — Все таки выйди замуж за Хенджина, — Йеджи будто читает ее мысли и специально подливает масло в огонь. Рюджин чувствует горечь. Она этого не хочет. — Он хороший, правда. — Он мне не нужен, — фыркает Рюджин себе под нос. В собственном голосе чувствуется обида — и как только Йеджи поддерживает это решение после всего, что с ними сейчас было? — Я знаю, — та тяжело вздыхает. — Без Хенджина мы не можем быть вместе, понимаешь? Тогда нас разлучат. Разлучат. Слово бьет по разленившемуся сознанию огненным хлыстом. Рюджин будто возвращают из сказки в реальность — они же… не могут быть вместе. — Нет, — вырывается изо рта. — Нас никогда не разлучат. — Хорошо-хорошо, — Йеджи накрывает ее руку своей, и Рюджин вмиг становится спокойнее. — Мы всегда будем вместе, даже несмотря на общество и Хенджина. Слова медом смазывают уставшую душу, и Рюджин еще сильнее прижимается к Йеджи. — Обещаешь? Йеджи улыбается. — Обещаю.