Личное и публичное

Огромное достоинство Вани Пущина неоспоримо. Нервы — просто железные. Да ещё бы им железными не быть — кто с Костей и Сашей в интернате жил, тот в цирке не смеётся. Тот, справедливости ради, в принципе не смеётся. Тот, как котёнок с мема, вешается. И Ваня каким-то чудом — ещё нет. Хотя, признаться, в некоторые дни очень-очень этого хотелось. Их дружба выдержала здоровенные испытания. Иисус так не страдал, как их дружба – в конце концов, были и драки с белобрысыми наследниками дворянского рода, и учитель со смутными педофильскими наклонностями (Ваня сделал столько мемов про Пилецкого, что, кажется, получилось ровно 134 – по номеру статьи), и то что Костя чуть не взорвал беседку в саду, а Саша развесил по классам свои эпиграммы ехидного характера с очень живописными рисунками.Были их первые годы в Питере — самостоятельные, выброшенные на произвол судьбы котята, которых ещё и сверху грязью полили. Ну тут Ваня преувеличивал. В какой-то момент они все жили на деньги Кости, которому батя-военный щедро насыпал месячных расходов: когда не получалось, то Ваня с Сашей форсировали свою бедность и покупали пять пакетов бесполезных вещей, в которых встречалась лего-модель Кремля, ночник в виде кота, распечатанный и вставленный в рамку мем "оладьи без муки это омлет угашенный ты об дерево", смешная кепка для Саши и юбкобрюки для Вани. Это помогало. Бедность пугалась и позорно капитулировала. И Саша с Ваней дотягивали до следующей стипендии или до момента, когда Костя снова получит из дома не только пиздюлей. Стрессоустойчивость пригождалась Ване и в общественно-неугодной деятельности. Там даже больше. Очень сложно быть нервным, когда все твои друзья предпочитают шатать режим в качестве досуга. Можно ёбнуться раньше времени. А так ходишь, слушаешь, кто за что получил пятнадцать суток, кто какой хэштег запустил и кому куда засунуть самодержавие, наслаждаешься. Периодически сам сидишь. В общем, даже связанные с увлечением побочки не несли угрозы Ваниной нервной системе. Ну вот ничего человека не брало. Некоторым из-за этого даже было обидно, как подозревал Ваня. Ну максимум он смотрел в воображаемую камеру, когда Саша с Костей вешали кого-нибудь на фонарный столб, и представлял, что его жизнь — средней руки комедия на Первом канале. Но один стрессовый фактор был. Личный Ванин криптонит. Это всё началось давным-давно. Когда к ним, смешной школоте мал-мала-меньше, приезжали приглашённые лекторы. Ваня честно не прогуливал (потому что знал, что потом за булку из столовки Костя попросит у него списать) и пришёл слушать. Именно слушать. Потому что первое, что его прошибло до печёнок и заставило голову отлететь куда-то далеко – это голос. Неизвестный мужик с глубоким проникновенным баритоном, стоящий у доски и беседующий с кем-то из педсостава, со спины был очень красивым. С лица оказался Жуковским. Что синонимы. Ваня все его книжки читал — притом не только детские, но и выходившие с маркировкой. Понятно, что читать про женщин и мертвецов было интереснее, но даже то, что для внеклассного чтения давали, Ване всё равно нравилось: и сам Жуковский нравился. Особенно в этот момент. Особенно стоящий у доски со смешливым прищуром, чётким профилем и ехидным "молодой человек, а вы не рановато на урок пришли, тут пока взрослые разговаривают". Ваня познал первую юношескую влюблённость, первую юношескую эрекцию и первую юношескую гиперфиксацию. Ну, насчёт второго пункта сомнительно, конечно – это был класс эдак восьмой-девятый, они с Костей уже успели поучиться поцеловаться друг на друге и что-то почувствовать, но так не штырило. Костя – это другое. Это надёжный человек, который знает, как ты описался в первом классе на уроке литературы, потому что испугался, что стишок забыл, и не осуждает тебя за это. А Жуковский – Жуковский. Сбежать от этого подросткового краша не получилось. Когда они все трое оказались в Питере, и даже сумели найти применение тому, что Саша с Ваней ничего, кроме букв, не знают, (правда, их беспощадно раскидало, Саша был на филфаке, Ваня — на журфаке), Жуковский, который тоже, судя по всему, ничего, кроме букв не знал, обнаружился на кафедре. Ваня в первый учебный день нашёл в себе смелость подойти и пискнуть "Иван Пущин, вы меня не помните, ну я ещё вам в лицее вам свои стихи показывал, вы ещё сказали, что неплохо, а это Саша Пушкин, мой друг, тоже поэт, ну да, это которому Державин на выпускном сказал, что у него большое будущее, он, короче, щас рэп-альбом выпускает", потом неделю пытался отмыться от этого позора. Жуковский так ехидно ему кивнул, что Ване захотелось, чтобы отменили мораторий на смертную казнь, и его повесили где-нибудь перед Алексеевским равелином. Как писал классик, " о, годы шли, а краш не шёл!". Это Саня написал. На салфетке какой-то девчонке за баром, которую пообещал помочь соблазнить Косте – девочка с ними не поехала, потому что сама оказалась с филфака и столь бездарную виршу не оценила, но салфетку Ваня оставил себе. И она валялась у него в квартире в разных местах стола. Вот и сейчас валялась. — Ты заебал убиваться, – резюмирует Костя, нагло доедающий Ванину булку. Булка была принесена Сашей, который заходил в "Вольчека" каждый раз, когда ему от Вани что-то было нужно. На эту коричную бомбу Ваня медитировал весь день и поэтому на Данзаса смотрел сейчас крайне неодобрительно. — Иван Иваныч, вы классический рыжий твинк. На таких, как вы, женихи должны вешаться. Через одного. Весь "Пинтерест" в таких, как вы, Иван Иваныч, а вам всё не то и всё не так. — Отдай булку, – сурово перебивает Ваня, пнув Костю под столом. — Не знаю, откуда ты знаешь слово "твинк", но лучше бы тебе рот с мылом помыть. Фу. — А за что Александр принёс вам булку? – интересуется Костя, смешливо ухмыляясь в усы. Костя был уверен, что усы добавляют ему триста очков привлекательности. Поручик Ржевский на том свете, наверняка, плакал от счастья по найденному преемнику. — Неужто снова вам задолжал? — Типун вам на язык, Константин Карлович, — Ваня вздыхает, смотря в окно. Там темно и мокро, и погода, в целом, подходящая для пиздостраданий, но у Вани три рабочих дедлайна и два учебных, а ещё Костя на фоне, который не даст, падла, включить Татьяну Буланову и забыться в сладостной агонии, — нет. Я просто обещал ему послушать его новый трек. – Ещё хуже, — вздыхает Костя и сочувствующе цокает языком, – а кстати, доколе ты, Ваня, будешь скрывать, что тебе нравится пиздострадать под его треки? Вкус у тебя так себе. К Жуковскому это тоже относится. Ты в курсе, какие слухи про него ходят: и что у него бывший-кгбшник, который щас на нашей кафедре работает, и что он приближённый к власти просто до жопы, потому что либерал либералом, но ни разу не сел, и что он про нас сливает всю инфу сразу куда надо. Ну, про все эти слухи, конечно же, Ваня досконально знал. Он их лично проверял. Александра Христофоровича, того самого пресловутого бывшего-кгбшника, напоминающего кожаную моль в плаще, действительно направили к ним на юрфак. Почему мужика, по слухам, дослужившегося в органах до полковника, а потом работал на семью Романовых, которые, живи они при монархии, были бы царями, внезапно отправили в ссылку в универ, никто и никогда не знал. Вместе с Александром Христофоровичем на юрфаке уже в качестве студентика возник Коля Романов — идеально красивый, идеально омерзительно гадкий клон Вани Пущина, который постоянно ходил в белых перчатках и с кривым еблетом настоящего золотого ребёнка. И к власти у Жуковского действительно доступ был. Он воспитывал каких-то двоюродных-троюродных-пятиюрных мелких племяшек Романовской фамилии то ли раньше, то ли и сейчас тоже, об этом он Ване сам как-то обмолвился. И что ни разу не сел, тоже вызывало вопросы. — Не, последнее пиздёж, – Ваня решительно мотает головой, — если бы это было так, мы бы все уже чалились с нашими планами. – Ну как знаешь, – Костя вздыхает и смотрит на Ваню с какой-то пёсьей тоской, – ты когда-нибудь прекратишь свергать самодержавие? Ответ, конечно же, нет. Ваня всегда умел ввязываться в плохую компанию – сначала эти двое, потом, в унике, Рылеев с его экстремистами в коробчонке, вещавший на стримах про свободу слова и плохо построенные панельки, и в целом он уже научился лепить шахматы из хлеба. Но Жуковский ко всем Ваниным опытам отсидки был непричастен. Мало ли кто на кого работал и с кем спал. – А знаешь, Кость, ты мне щас подал охуительную идею, — Ваня поднимает брови, поглаживая ручку чашки. — Прям пиздатую. — Чё, опять под окном хуй нарисовать? — уточняет Костя. Без скепсиса, а с искренним воодушевлением. — Под чьим? – Нет, — со вздохом качает головой Ваня, делая ещё глоток чая, – обещаю, Кость, потом расскажу. Это фатальная ошибка. Костя, обиженный тем, что ему не всё сразу рассказывают, сначала вился вокруг обиженной собакой, потом демонстративно бубнил себе под нос нечто невразумительное, а потом сказал, что Ваня – его самый лучший друг, и если он, Ваня, не поедет сейчас с Костей в клуб, Костя смертельно обидится и не простит Ване тайн и загадок мадридского двора. Попросив разрешения хотя бы штаны сменить, Ваня сдаётся. Вместе со штанами приходится сменить всё остальное и Ваня со вздохом понимает, что вид у него блядский. Ну а что делать, если к штанам подходит только кроп-топ, а к кроп-топу – подводка в стиле "я первобытный человек и мазнул себя углём по векам", а к подводке – серёжка... Короче, собираются они дольше положенного. С другой стороны, Косте хорошо. Костя нарасхват, а Ваня, хоть и заёбанный, тоже иногда хотел сменить на буквальный фигуральный смысл этого слова. Маршрут у них стандартный. В дни, когда Саша может присоединиться к их три-в-одном — в бар, потом троекратно повторить локацию, потом – к кому-нибудь на квартиру, потом в неожиданные локации типа салона той девочки с потока, которая гадала на Таро и нагадала Саше потерю друга, жену и белую тачку. Если Саши рядом не было, то программа становилась сокращённая. Что-то выпадало. Клуб Костя, правда, выбрал хороший: как минимум по локации. Если набухаешься, можно пешком шататься не по панелькам, а между памятниками мировой архитектуры. Ваню устраивает: вход, правда, стоит как родина, но Костя широким жестом расплачивается. – Батя денег дал, – комментирует он и подмигивает знакомой девочке, курящей у входа. – Пойдём, что ты мнёшься, я даже не настоял, чтобы мы пошли в стрипушню! – Потому что на то, как у меня перед глазами сплошные жопы, я каждую сессию смотрю, Костя, – Ваня тяжело вздыхает, но у Вани мёрзнет спина, поэтому копаться слишком долго он не копается, – и не только жопы. Внутри шумно и темно, и Ваня при всём желании не может выцепить знакомые лица – они тут точно есть, выхи же, но где конкретно, непонятно. Через пару шотов это становится даже не очень важно: Ваня танцует с какой-то симпатичной русой особой неопределённого пола, потом вроде бы с ней даже целуется, потом музыка становится громче и Ваня, измазанный пайетками, глиттером и липким пролитым шотом, подгребает к бару. И замирает. Надолго. — Василий Андреевич? У стойки никак не может сидеть Жуковский. Во-первых, потому, что он слишком красивый даже для этого места: Ваня бессовестно дёргает кадыком, когда смотрит на вырез чужой рубашки, и нервно трёт кончики покрасневших ушей. Во-вторых, потому что Жуковский не пьёт — об этом знали всей кафедрой, что он на госах при накрытой щедрющей поляне даже не смотрел в сторону алкоголя, мол, толер низкий. В-третьих, потому что Ваня не так много выпил, чтобы ловить глюки. — Иван Иваныч, — мягко и удивлённо произносит Жуковский, и у Вани крышак едет. Его этот товарищ всегда называл исключительно по фамилии. Иногда, в моменты особо гадкого настроения, "Пущин". Но сегодня, видимо, гадким настроение не было. — А вы чего отлыниваете? У вас, между прочим, должок перед кафедрой. Или вы меня нагло выслеживаете и собираетесь долг натурой отдать? Вынужден вас огорчить, я тут не за ловлей симпатичных рыжих студентов. — Позвольте вас угостить? — Не позволю. Ага. Ну попытка была тупая. Зато Ваню назвали симпатичным, а он за это был готов прямо сейчас от счастья залезть на Исаакиевский и оттуда вопить, пока голоса не останется. — А можно я подсяду? Нет, Ваня точно рано или поздно получит по кумполу. Вдруг Василий Андреевич тут не один, да и если один, что ему, сложно поймать кого? Кольца на пальце нет, бывший-кгбшник даром что непонятно, был ли настоящим, отсутствует на горизонте. Ну, зная талант Александр Христофоровича появляться из ниоткуда, может, и подойдёт. И сошлёт Ваню в деревянный монастырь без единого гвоздя. Но Жуковский неожиданно миролюбиво хлопает по сиденью рядом с собой. И улыбается. Ваня шокированно плюхается, и только потом вспоминает, что надо соблазнительно закинуть ногу на ногу. Перед Жуковским – какой-то жалкий коктейль, который ещё и наполовину не загублен, и Ваня мысленно ставит зелёную галочку на слух про низкий толер к алкоголю. И благодарно кивает, когда бармен ставит перед ним текилу. – А знаете, Иван Иванович, вы бессовестный, – с интересом уточняет Жуковский, наблюдая, как Ваня пытается слизнуть соль с запястья и не выглядеть, как котёнок с отклонениями в развитии, – мне всё же кажется, что вы за мной следили. Не понимаю только, зачем. Я же сказал, возьму вас на работу, как выпуститесь, пристрою в какое-нибудь издание, вы мальчик умный. – И красивый, – Ваня тупо хихикает. Потом понимает, что это было тупо. Потом появляется желание разбить себе голову об стойку. – Ну, то есть, спасибо. Но я правда за вами не следил. Меня Данзас сюда притащил, и я вот тут сижу. – Сидите, — Василий Андреевич кивает, похлопав Ваню по плечу, – я тут должен был встретиться с одним человеком, ну да не будем его лихом поминать. Раз тут вместо него вы сидите, расскажите-ка мне, Пущин, что-нибудь интересное про метамодерн и его проявления в литературе. – Щас? – уточняет Ваня со смешком и просит ещё текилы. – Экзамен через две недели. — Допуск, – хмыкает Жуковский, пододвигая к Пущину блюдечко с лаймом. — Сдавайте, Иван Иваныч. Закусывайте, закусывайте, мне не нужно выносить ваше пьяное тело. Тело, правда, выносить всё равно приходится. В какой-то момент у Вани есть ощущение, что к соли на губах примешивается привкус сигарет, в какой-то — что его ведут по улице и не дают упасть, и пальто на плечах берётся из ниоткуда. Но кадры обрывочного сознания идиллические. Рассветный свет, ворчание над ухом и неслушающиеся ноги. А потом Ваня почему-то хихикает, разражается весёлым хохотом и окончательно перестаёт что-то помнить. Мозги встают на месте, только когда восходящее солнце шарашит в глаза. Ваня смотрит в окно – вид за ним не совпадет с нужным. Запах кондиционера для постельного тоже. Рядом никто не лежит, и Ваня непонимающе пытается понять, к кому это он согласился поехать: потом только замечает, как висит в шкафу благодарственное письмо на вполне определённое имя и не визжит только потому, что если завизжит – есть риск проблеваться. Потом смотрит под одеяло – штаны на месте. С одной стороны, приятно, с другой... Телефон обнаруживается лежащим рядом на тумбочке: Ваня торопливо выискивает в нём сведения, а как они с Василием Андреевичем сразу проскочили стадию поцелуев, неловкого флирта и жаркого секса в толчке и перешли к совместной жизни, но ничего не находит. Только двенадцать пропущенных от Кости, который потом ограничился кратким "пущин ты ГАНДОН ответь пж как проснёшься если тебя ещё не распилили за мефедрон люблю целую", напоминания о планах на сегодня и ничего более. Торопливо выискав в телефоне контакт Рылеева, Ваня пытается попасть пальцами по буквам, не справляясь с задачей, и записывает унылое голосовое: – Я знаю, через кого нам выяснить про Романовых. – Молодец, – звучит ответное голосовое уже через три минуты. Сука, пять утра. Спит эта дрянь когда-нибудь или нет? – Если ты подобрался к Жуковскому через постель, я поставлю за тебя свечку какого-нибудь рода. Откинувшись на подушку, Ваня думает, что он так-то не планировал – а если и планировал, то не через постель, в которой с него даже не сняли штаны. Шпион недоделанный, на которого требуемый объект допроса упал сам, в баре. Точнее, это Ваня на него упал. Что в целом происходит, надо будет потом объяснить Косте и всем заинтересованным — а сейчас сил хватает только зажмуриться и отчаянно пискнуть сквозь зубы. Кариатиды за окном Ваню молчаливо поддерживают.