Личное и публичное

У Саши к пятому десятку не осталось никакой любви к детям. Спасибо педдеятельности. Это как анекдот, в чём разница между педагогами и педофилами: педофилы детей любят. И не то чтобы жизнь должна была привести его на юрфак втемяшивать в головы юнцам, что нельзя долбить в трёх случаях: если это кокаин, если это молоток, соприкасающийся с головой соседа, и если это нервы Александра Христофоровича. У Саши так-то была блестящая карьера. Блестящая в том числе орденами. Полковник ФСБ — не хуем по роялю. И потом стало только лучше – личная собачка рода Романовых, конечно, так себе чин с моральной точки зрения, но с денежной вполне себе. У Саши не было семерых по лавкам и жены, которых надо было кормить, но было два мелких брата (один, Глеб, тоже пошёл по чекистскому пути, второй, Кирилл как полагается, был безработным наркоманом, потому что хоть кто-то же должен), и тогда ещё был Вася, поэтому работа на семейку Аддамс в миниатюре его устраивала. Нет, взаимоотношения у них были специфические. Отца семейства завалил Александр Павлович, хотя и утверждал, что это был инфаркт — но при инфаркте не пробивают голову золотой табакеркой и не остаются на полу мозги-кровь-принципы. Самому младшему на тот момент Романову, Коле, было лет пять. Когда Саша только начал сотрудничать с Александром и ещё не получил высокое звание — восемь. Или девять. Короче, с шишку размером, бедный рыжий никому не упавший ребёнок, ровесник Кирюши. И в целом Саша не то чтоб очень любил детей, но этот прилип как банный лист к жопе и в каждый Сашин визит к Романову бегал за ним смешным полуметровым хвостиком и смотрел на Бенкендорфа как на своего лучшего друга. Даром что, по рассказам прислуги, маленький Коля никому больше не давался и в целом молчал и играл исключительно сам с собой. Сердце Саши дрогнуло. Маленький Коля принёс ему в ладошках здоровенную слепленную из глины уродливую птичку. Пришлось смириться, что у него теперь есть ещё малявка под попечением. Ну, как, малявка. В какой-то момент эту очаровательную рыжую картошку так въебало пубертатом, что она превратилась в несуразную длинную борзую и начала возвышаться над ним на голову. На голову, блять. Саша не очень понял прикола, но смирился и грустно смотрел снизу вверх. До вполне, сука, определённого момента. Нет, Саша не пытался вспомнить, что случилось в ту ночь — он, наоборот, пытался забыть с помощью седативных. И все СМИ крайне вежливо убедил произошедшее забыть уже без помощи. Пресс-служба работала как часы, а Саша работал как проклятый. И всё, надо сказать, получилось. С тех пор его к Коле и приставили, неразлучной собакой, а, чтобы лишних подозрений не вызывал, разжаловали и напомнили, что у Саши есть юридическое образование и отправили на кафедру. – Александр Христофорович, – на эту самую кафедру заглядывает, сверкая чёрными усами, Костя Данзас. Непонятно что делает на юрфаке, потому что у него отец – какой-то там охуенно высокопоставленный военный и потому что Саша его искренне сюда не звал. Бенкендорфу на факультете бухарики не нужны, вполне хватает Пестеля, который тихий, тихий, а потом окно в ректорат разбивает и ещё, падла, так восхитительно отмазывается, что зачёт автоматом и на адвоката сразу же. Нет, блять, ещё и этот ходит, усами шевелит. Прибил бы. Но это надо найти, кого Саша не хотел бы прибить. — Мне просили передать, что вас ждут в фойе. — Кто? – холодно уточняет Саша. Костя, даром, что бессмертный и бесстрашный, как-то сникает. Ссыкло, пусть спасибо скажет, что Саша его не отчислил за пинок автомата с батончиками. – Господин Данзас, конкретней. Как рапорт. — Романов, — Костя неловко ерошит волосы. — Какой? — вздыхает Саша, потому что понятней не становится. — Не самый старший и не самый младший, — Костя ехидно прячет в усах улыбку и выскальзывает, прежде чем Саша успевает взять в руку хоть что-то подходящее для убийства. — Я пошёл, СанХристофорыч! Понятней всё ещё не становится – Романовых развелось как собак нерезаных, и это при всей им преданности Саши, но, скорей всего, в фойе стоит Коля. Которому просто лень было подняться. Или который опять на что-то дулся – вероятней и, даже, пожалуй, грустней, потому что Саша в упор не понимал, как с ним разговаривать. В детстве было проще и понятней. Успокоил игрушкой и обещанием съездить на выходных на колесе покататься, и вот тебе идеальный ребёнок. Сейчас ребёнок мог прижать Сашу к стенке и задушить с улыбкой на лице, и, кажется, хотел этого со всей искренностью. А самое страшное – Саше бы понравилось. Саша совершенно точно не педофил. Саша совершенно точно не сабмиссив. Саша совершенно точно не дурак. В фойе действительно обнаруживается Коля — красивый, с тросточкой и недовольным лицом. Саша со вздохом ему кивает, почти как откланивается. Даже не иронично. Коля в другой вселенной был бы его царевичем, а Саша дай бог чтоб не чистил ему подмётки, а хотя бы пришивал пуговицы. — Александр Христофорович, – Коля на него смотрит сердитым щенком, — извините-с, что не мог к вам подняться. Погода мерзопакостная. Колено отваливается. — И это вам-то чуть за двадцать? – позволяет себе Саша весело хмыкнуть, но тут же давится шуткой, потому что по тонкому льду ходит. — Прости, Коль. Не хотел. Что-то случилось? По лицу Коли видно, что он хочет сказать "пизда с хуем разлучилась". Но, слава богу, молчит. Только хмурится. — Случилось, — кивает он наконец с запозданием, — мне нужен совет. И желательно в месте, которое точно не прослушивает моя семейка. Поехали куда-нибудь, что не твой кабинет и не моя хата, умоляю. — Ну нет, Коль, если ты так напрашиваешься на мой дом, — нерешительно начинает Саша, но замирает, глядя, как у Коли глаза начинают метать молнии, — то я тебя не пущу. — Ты поразительно тупишь для главного умника романовского двора, — Коля закатывает глаза, скрестив руки на груди, и прищуривается, – я сказал " поехали", чтобы мы с тобой в машине всё обговорили. И надо в мак заехать. Я голодный. И вот ничего с ним не сделаешь. Собственно, Саша и не пытается — покорно идёт на стоянку, подхватывает Колю у чёрного хода, не даёт закинуть ноги на приборную панель, в качестве компенсации даёт пирожок из МакАвто, и молчаливо слушает. Тишину. Обычно разговорчивый Коля сейчас в полном молчании слизывает с губ вишнёвое варенье и умудряется одновременно полировать ногти пилочкой. Это тревожит. Даже спокойного Сашу. — Мой брат ёбнулся, — наконец мягко произносит Коля, стуча подпиленными ногтями по бардачку. — Окончательно и бесповоротно. И я не про Костю. — Про Александра Павловича? — удивлённо уточняет Саша, заворачивая на очередной круг по центру. — Удивляешь. Коля, но я тебе сто раз говорил, что он куда лучший лидер, чем твой покойный батюшка, мир его костям... — Нет, — коротко цокает языком Коля, взъерошив волосы. — Он дурак. Он решил сделать меня наследником своего кресла в обход Кости. Едва не въебаться в едущий впереди грузовик было бы очень тупой реакцией на новость. — Ты с чего это решил? – Саша еле-еле выруливает, и на Колю смотрит достаточно удивлённо, чтобы тот почувствовал себя так же неловко. — Коль, когда говорилось что о компании, что о чиновничьем кресле, всегда же упоминалось, что ты нигде сидеть не будешь. — А Саша мозги всем пудрил, – Коля не выдерживает и легонько царапает поверхность бардачка, оставляя длинный тонкий след, — и завещание у него в пользу меня составлено. Костя отправляется за границу и ему мешать не будет, Миша мелкий, а я... А Коля — старше Михаила Павловича, едва поступившего в универ, и умнее Константина Павловича, у которого мозгов как у типичного солдафона. Идеальный кандидат. Правда, ставка на него не делалась ни разу и теперь её выдвигать было поздно, потому что Коля катастрофически не хотел занимать никакой пост и в целом его главной мечтой было куда-нибудь деться от семьи. Не то чтобы Сашу это волновало. До сегодняшнего дня. В конце концов, Романовы, как и любая власть имущая семья, были тем ещё гадюшником, несмотря на то, что не худшим. Когда Павла Петровича превратили в ёжика резинового с дырочкой в правом виске и никогда о нём не вспоминали, стало окончательно понятно, что никто не будет играть в нормальную семью по всем указанным в кодексе правилам. И Коля это понимал. Ребёнок, которому на макушку наплевали, вряд ли будет ждать поцелуя в эту же макушку. Он, скорее, шапочку из фольги на неё наденет. И Коля надел и спрятался от всех за маской гниды бесчувственной, которой ничего не интересно и никаких сословных плюшек не надо. Притормозив чуть дальше, на платной парковке, Саша сглатывает — и ему больше всего на свете охота накрыть рукой Колину. — Нет, Коль, ты не подумай, что я не на твоей стороне, но я максимум, что могу, так это намекнуть твоему брату, что ты не состоялся, и башка у тебя пустая, – на эту безобидную клевету Коля даже не хихикает, значит, дело плохо, – а потом он выберет Константина обратно, и ты сможешь деться куда хочешь. Когда Коля начинает хохотать, Саша с ума сходит. Коля одновременно по-королевски красив и мальчишка совершенный, особенно когда продолжает портить Сашин бардачок. Голова задирается, кадык дёргает, рот раскрывается и, сука, невыносимо голодно не иметь возможности этот рот заткнуть и сцеловать весь хохот до тех пор, пока не успокоится, не заткнётся, не прекратит быть таким невыносимо, отвратительно несчастным. — Куда хочу? — Куда хочешь, Коль. – За такие заявления тебя бы расстрелять, Саш, правда. У Коли огромные страусиные глаза, и Саша не знает, почему он сравнивает объект своей опеки, который, безусловно, восхитителен, со страусом, или, того хуже, с жирафом, но у Коли длинная шея, светлые ресницы и странная пластика, а Саша очень любит "В мире животных" с Николаем Дроздовым. И Колю. — Николай Павлович, — криво получается, но лучше, чем ничего, — ты уже пять минут капаешь мне вареньем на чехлы. А чехлы мне твой драгоценный брат, конечно, оплатит, но всё равно неприятно. И ты сейчас заляпаешь свои дизайнерские брюки, что ещё более неприятно будет. — Ой, – Коля только сейчас спохватывается, что у него пирожок в свободной руке и торопливо слизывает капельки с запястья, — сорян. Увлёкся. Ты меня отвезёшь до дома? С удовольствием. Это если бы Саша был галантным. Но он не галантный и снаружи, как назло, совершенно кинематографически начинает хлестать ливень, такой, что даже для Питера безусловный перебор. Он моментально замыливает лобовуху, нейтрализует бунтующие дворники и заставляет Сашу вести буквально вслепую. Нет, он, конечно, Питер со времён службы знает досконально, но не настолько, чтобы умудряться лавировать между потоками воды и потоками машин и при этом ещё краем глаза коситься на смурного Колю. Тот сто процентов закурит сразу, как приедет домой, и Сашу безумно смешит, что курить при нём этот давно совершеннолетний человек так и не решается. Хотя правильно делает, за курение в тачке Саша бы руки оторвал не только тому, кому десять лет назад мазал коленки зелёнкой. Коля ходил весь зелёный и говорил, что он Царевна-лягушка. Саша кивал и говорил, конечно, Николай Павлович, вы моя Царевна-лягушка, ведя его гулять. В воздухе пахнет мокрой псиной. Чуешь, Саш? От тебя. Высадить Колю требуется у парадной в районе Петропавловки – иронично для человека, который выглядит, как будто он туда посадил кучу бунтовщиков двести лет тому – и вручить зонтик. Пока вручаешь, приходится соприкоснуться руками. Коснуться той, с которой Коля слизывал варенье горячим розовым языком и понять, что никогда в жизни сильнее не штырило. Даже с Васей. Нет, тут, конечно, спорный вопрос, потому что Вася на нервы тоже действовал похлеще всякой наркоты, но тогда было другое. Оба участника процесса взрослые и с омерзительным характером, но отдающие себе отчёт в действиях: Коля себе нихуя не отдавал. Саша ж не слепой, он прекрасно видит все эти липкие взгляды, лишние касания и попытки тыкнуться губами за ухо. Просто Коля хочет усесться на лицо единственному мужику, который отнёсся к нему по-человечески, и не отслеживает, что у этого мужика седина, недиагностированное ПТСР и нулевой эмоциональный интеллект. Перевзрослеет. Найдёт себе какого-нибудь прогрессивного проработанного педиковатого, будет счастливым и уедет в Европу смотреть на вольности. Когда за Колей хлопает входная дверь, у Саши одно желание – выйти под ливень и сказать "а пошло оно всё в пизду". И тоже уехать. Но не в Европу. В глушь растить гусей. Но нельзя — у него тут под носом несостоявшийся наследник и ещё одна деликатная подробность, которую надо предотвратить в обход вольнолюбивых личностей. Вот Вася ему говорил, когда напоследок, уходя, едва не прописал апперкот — "рано или поздно ты со своими Романовыми так в говно вляпаешься, что на всю улицу смердеть будет". И хохотал. Гадко. Так и складывается, чтоб Василию Андреевичу икалось.