Личное и публичное

Нормализуйте не секс по дружбе, а секс по вражде. Это одна из череды мыслей Паши Пестеля, который сидит и копошится над тем, чтобы приклеить старому рассыпающемуся талмуду по юриспруденции обложку. Почему, мол, нельзя, ну просто так, подойти к злейшему врагу и сказать гадостей, смачно прописав с левой, с правой и потом прям в брюки? У Паши злейший враг, к сожалению, по совместительству являлся героем всех мемов "ищи себя в прошмандовках города на Неве", идеально красивым мужиком и возмутительно зубастой сукой, способной заставить детей плакать, стариков отдавать пенсии, а власть имущих — портить очередную бумажку с постановлением суда выписать административку. Редкостная гнида с диковинным именем и тупой специальностью. Кондратий Фёдорович Рылеев. Их вражда началась как-то очень тупо и с первого же курса — притом не следуя канонам. В России юристы и журналисты должны не враждовать, а давать друг другу бабки в конвертах с комментариями "я щас засажу какого-нибудь умника, а ты в качестве пиара напишешь, что это нарушение прав человека". Ну или, утопически, бороться за совместное светлое будущее. Второе менее вероятно. Но уж точно не сраться в столовке из-за абрикосового компота. На первом курсе Паша представлял собой жалкое зрелище полметра ростом и птичьей комплекции. На башке ёжик, на лице — сложное выражение человека, который приехал из Усть-Зажопья грызть гранит науки. Ещё и одевался, как приличный папин мальчик, в свитера, которые не облюбовала моль, конечно, но которые определённо пахли нафталином. Вы не понимаете, быдло, это нишевый парфюм с нижними нотами приятной ностальгии по объятиям батька. В общем, зрелище выходило жалкое. Нет, Паша не изнывал. У него было две вещи, которых не было ни у кого в универе — любящий отец и своя хата. Маленькую ЗГТ-шку ему отдали, когда он поступил, и Паша установил там немецкую чистоту, педантичность и только что не повесил флаги Третьего Рейха. Но на скрипучем диване, который Паша тщательно зашил, залатал и в целом сделал из этой мшистой штуковины человека, некого было разложить и некому. Потому что у Паши другая цель — управлять поездом. И никто не мог сбить его с правильного пути. Никто, кроме одного дурацкого мальчика. Кошу Рылеева обожали и боготворили. С иголочки одетый, благоухающий лакшери парфюмом и лёгким оттенком поствечериночного перегара, с языком, которым жопу брить можно, такой острый, он вызывал кризис ориентации. И пару дефолтов в бюджете. Если бы он оказался виноват в повышении ключевой ставки, Паша бы тоже не удивился, потому что вы видели эту рожу, на неё пока пялишься, про любые квартиры забудешь. Лёгкий, язвительный, красивый – Паша в целом не знал, что такие мальчики бывают. Паша не знал, что он гей, пока не увидел первый раз в коридоре активно жестикулирующего орущего мужика. Кажется, ругался с вахтёром. По поводу отсутствия пропуска внутрь. Паша не вслушался — Паша просто засмотрелся. Мальчик олицетворял всё, что говорили ему о столичных педиках: тонкий, звонкий, манерный, с мокрой укладкой (Паша не знал, что для "не досушил башку после ванной" есть специальное название), сделанным мужским маникюром и противным громким голосом. Паша вляпался по уши и уже было собирался подойти послушать, но мальчик ушёл под руку с какой-то красивой люксовой шпалой. Ещё пару раз они сталкивались в коридорах, но так, без удовольствия, чисто плечами позацеплялись – Паша всегда очень спешил, а мальчик на здоровенных каблуках был выше него и, видимо, просто не замечал какую-то там чепуху, обдавая шлейфом своих духов, которые пахли, как нелюбимый Пашин "Бабаевский". А потом случился компот. Нет, ему отец бы высылал денег — Паша сам сказал, что надо по минимуму и проживать он будет на честно заработанные на халтурках копейки, только вот хватало разве что на компот в столовке и спизженный оттуда же хлеб, по большей части. В тот проклятый день хлеба не хотелось — Паша протянул горсть мелочи поварихе и грустно поплёлся к столу. И оступился. Визг, поднявшийся за этим, надо было слышать. Мальчик, на которого Паша пускал слюни с первого дня в универе, стоял со здоровенным пятном компота на синей дорогущей рубашке, метал взглядом молнии и смешно открывал и закрывал рот, как аквариумная рыбка. Паша не был дураком и тут же схватил салфетки из кармана, но салфетки оказались спиртовыми и предательски запачкались синим. Мальчик фыркнул, сквозь зубы прошипел "кретин" и немедленно, схватив телефон, начал звонить какому-то Серёже. Жаловаться, что какой-то криворукий ходить не умеет. Почему криворукий не умеет ходить — он же не кривоногий — мальчик не уточнил. Но Паша разозлился и вместо извинений выпалил "стоять не надо посреди прохода", после чего, очень злой, ушёл. А потом стало ещё хуже. В их кружке по интересам — шатания режима — мальчику с Пашей снова пришлось столкнуться. Одного представили как " Кондратий, перспективное будущее русской журналистики", второго, как "Паша, мой близкий друг, отличный будущий юрист". Оба фыркнули. — Вот эта полуметровая табуретка отличный будущий юрист? — уточнил Коша. — Вот эта фифа слепошарая будущее русской журналистики? — уточнил Паша. Потом добавил ещё пару пассажей про то, что такое имя не выговоришь, и что псевдоним надо брать, потом Коша, возмутившись, уточнил, что Паша сам фифа слепошарая и гореть ему в аду, потом Паша ответил резче... В общем, собрание в тот день не состоялось. Не до него. Так и повелось — нет, все прекрасно знали, что если Коша с Пашей работают в команде, то это будут самые свежие статьи с лучшими инфоповодами. И не прикопаешься. Паша конституцию знал, как мать родную. Но срались они при этом лучше, чем любые экспонаты "Мужское/Женское". Коша почти досконально цитировал "меня вот так вот всю трясёт", Паша огрызался, что, мол, потрясёт и перестанет, эпилепсия — вещь приходящая. И тарелки летали, и кофемашина летала, и Ваня Пущин летал. А что оставалось. У Паши с Кошей любой стрим в любой момент мог превратиться в трэш-стрим, где надоевшей пассии разбивают голову молотком, только Коша не был Пашиной пассией, а Паше было жалко молотка. — Пестель! — раздаётся радостное не пойми откуда, когда Паша спокойно приклеивает обложку на скотч, весь, правда, в этом скотче запутавшийся и похожий на канцелярского гнома. — У нас мало времени, пошли быстрей. — А? — Паша поднимает глаза, ожидая увидеть кого-нибудь неприятного, но это оказывается всего лишь Костя Данзас. Он приятный. — Мало времени до чего? Урок начнётся через десять минут, а перемена власти наконец произойдёт? На это Костя хихикает и пожимает плечами — то ли не знает, то ли хочет продемонстрировать размах плечей. Нашёл чем удивить. Паша после года в армии тоже превратился в семь на восемь восемь на семь и страдал неимоверно: ни одна рубашка на груди не сходилась, а это проблема, когда у тебя мало денег, чтобы оставлять последние гроши проклятым капиталистическим масс-маркетам. Рылеев после этой трансформации, правда, ебальник не завалил, как будто Паша не мог теперь как следует на него чихнуть и обеспечить полёт до Иркутска. Зато девчонки начали подозрительно хихикать и звать Пашу переустанавливать винду и чинить краны. Паша дал им контакты хорошего мастера, но почему-то девчонки не ценили и даже обижались. Ну и пожалуйста. Костя продолжает лыбиться и Паша очень хочет ему врезать — так, просто. Агрессия накапливается. Совсем не потому, что он всё утро думал о Рылееве, кто в здравом уме будет придавать значение Рылееву, это ж Рылеев. В конце концов, у Паши тут книжка на соплях держится. А книги — это цветы жизни. — Пущин с Жуковским, — заговорщическим тоном шепчет Костя. — Того-этого. — Пущин с Жуковским что? — уточняет Паша, потерев усы. Усы придавали ему солидности, хотя Коша с Серёгой до (ус)сачки исшутились про белорусского диктатора. — Конкретизируйте запрос, товарищ Данзас. — Спали. — В смысле грязно? — Ну Пущин ему заблевал весь ковёр, так что достаточно. А так нет. Чисто. И короче... Паша так тяжело вздыхает, что, кажется, с лестницы падает маленькая сухонькая библиотекарша. — Ну, Кость, я очень рад, но ко мне это какое отношение имеет? — Да ну тебя, — Костя отмахивается и резким жестом хватает Пашу за плечо, пытаясь поднять с места, — пошли, по дороге объясню. Рылеев нас уже ждёт. Если он выжрет все просроченные круассаны без меня, я тебя же в этом обвиню. Просроченные круассаны — так-то серьёзное обвинение. Их можно было надыбать множество. Ната Гончарова, девушка Саши Пушкина, взяла себе так называемый gap year (захотела съебать от деспотичной матери) и стояла в кофейне у универа за стойкой, периодически подкармливая всех, кто к ней заходил. Подкармливала и сейчас — правда, у Наташи были ужасно растрёпанные волосы и ужасно уставшее выражение лица человека, которого приговорили к расстрелу. — Привет, — она махнула Паше с Костей, как только над дверью зазвенел китайский колокольчик, — проходите вглубь, Рылеев с Пущиным там. Эспрессо могу налить. — Давай, — соглашается Паша, и Наташа всё с таким же траурным видос плещет ему в стаканчик шот, — спасибо. Случилось чего? Наташа неопределённо пожимает плечами, и Паша отъёбывается — женские эмоции всегда вызывали у него ужас, как и любые эмоции в принципе. — Спасибо, — он косится на курчавый тёмный затылок Рылеева и вздыхает, — я деньги потом занесу, передам. Пока они идут до столика, Костя кратко пытается обрисовать лор, почему Наташа похожа на оленёнка Бемби, у которого застрелили мать, отобрали траву и попутно обозвали рогоносцем, потому что Костя про Сашу и его барышень знает всё: — Короче, они с Саней опять не разговаривают, потому что Саша её приревновал к этому, по обмену, французу усатому, у которого фамилию на мою похожа, а тот француз вроде как гей, и все это знают, кроме него, и он Наташе мозги ебёт, а она устала ему доказывать, что это не так, и вон расстраивается... Паша слушает вполуха. Курчавый тёмный затылок не даёт покоя: дёргается, потому что Рылеев не умеет сидеть на месте, и наверно пахнет опять, опять как-то дорого, и волосы кудрявые, как жопа барашка... – Епта, Пестель, тебя за смертью посылать! — радостно резюмирует Рылеев, обернувшись, и Паше хочется его придушить прямо сейчас. — Привет. Садись, рожу твою постную видеть нависающей не хочется. Петух. Из Бременских музыкантов. Так же барабанит по Пашиным нервам, говно цветастое, либерал недоделанный. У Пущина, сидящего напротив Коши, морда ещё более траурная, чем у Наташи. Как будто он не с Жуковским спал, а его, как девственницу, отдали дракону-Бенкендорфу на съедение вместе со всем урожаем пшеницы. Рылеев, на удивление, другу не сочувствует. Он светится, как лампочка Ильича, что-то чертит пальцем на липком столе, сдувает со лба прядку непослушных волос — и Паша смотрит на него грустным собачьим взглядом. Налаять бы, да никто приказа не давал, не положено. — Все помнят, над чем мы сейчас работаем? Не ты, Костя. Ты не считаешься, — начинает в конце концов Коша. — Не потому, что ты тупой, а потому, что ты не работаешь. Все согласно покивали. — Так как Иван Иваныч не с нами, — Коша прокашливается, постукивая по столу ладонью и посматривая на Ваню, который мечтательно пялил в потолок и только что не пускал слюни, — сделаю краткую сводку. Представлю, что мы герои романа, который ещё никто не читал. У нас на повестке дня стоят Романовы, а если конкретно, их старшие представители. Нет у вас ощущения, что каждый раз, когда что-то происходит, они всегда рядом? — Кош, к сути, — умоляюще протянул проснувшийся Ваня, — я ужасно хочу спать. Я дома не ночевал. — Ты ночевал в тылу врага, — Коша так хлопает Ваню по затылку, что тот складывается, — это достойно Фиделя Кастро и Рафаэля Риего по уровню отваги, мой маленький друг. Но к сути так к сути. Наша с вами цель доказать — что все митинги против того, что Романовы опять что-то застроили/ куда-то поехали/ что-то продвинули ими же проплачены. Не все, но практически. И я хочу понять, зачем конкретно и кто это делает: ваша задача мне помогать, а задача Вани ещё раз заночевать у Жуковского, стать его одалиской и выпытать всю инфу про Романовых, которая у него только может оказаться на руках. У Пущина такое лицо, будто он попущен. Этот нелепый каламбур у Паши в башке всплывает, но он его не озвучивает. Они с Кошей в самом деле давно нашли эту закономерность: искали у Паши на балконе, пока Коша попутно ел черешню и облизывал пальцы, а его нога мотылялась туда-сюда и на усыпанную мелкими родинками голень падало солнце. Рисовали графики, анализировали посты особо агитирующих, иногда переговаривались не по теме, и Паше в какой-то момент даже начало казаться, что лучше Рылеева его никто не понимает. Конечно, казаться. Но когда надо, эта сука здорово включала мозги. — План следующий, коллеги, — Коша вздыхает, снова с силой зарядив Ване подзатыльник, — Ваня дальше шпёхается, а мы с Пашей пойдём поговорим. Паш, проводишь меня до работы? Тут недалеко. Коша подрабатывал тем, что учил мелких несчастных егэшников литературе и делал это в разных точках города. На самом деле, не только этим, но тут как с Пашей — заработаю все деньги мира, а помощь не приму. Коша не брал денег у Серёги, и за это Паша его уважал. Сосать надо по любви. А к себе — сохранять уважение. На улице свежо, в кои-то веки, и в кои-то веки Паша с Кошей идут рядом молча: до первой попытки Коши споткнуться об собственные ноги и полететь в канализационный люк. Паша его, конечно, ловит, и даже отставляет, но удержаться от комментария не способен: — Дебил слепой. — Щас ты сам туда полетишь. — И кто мне это говорит? Жертва глистогонного? — Пестель, ты нарываешься. — Знаю. Дальше снова приходится молчать. Коша кусает губы, дёргает воротник и треплет волосы, но это обычный Коша, он не нервничает, он существует. Паша не выдерживает и хлопает его по плечу — чуть не вбивая в землю. — Ты хотел поговорить про Романовых или про то, какие у тебя туфли? – уточняет он сердито. — Потому что ты ими так цокаешь, что я не могу не обратить внимания. — Ну всё лучше твоих дерьмомесов, — хмыкает Коша, пожав плечами, — но нет, про Романовых. Я очень не хочу подбираться к Коле, но одному Ване доверять нельзя. Может, к Бенкендорфу? Вы оба немчура клятая, найдёте общий язык, м? Идёт? — А серьёзно? — хмыкает Паша. — А серьёзно — Бенкендорф. Я его беру на себя, он меня даром что терпеть не может, найду подход. Твоя задача — наблюдать. Ты к нему ближе. Не хочу говорить, но ты единственный, кому я доверяю в этой авантюре... о, Серёжа, привет! Конечно, на горизонте вырастает фигура Трубецкого. Конечно, он выглядит, как с показа Армани. Паша – максимум с показа Бифри. Есть у них показы? Ну всё равно. И глядя на то, как Коша прижимается к Серёже и обнимаются они явно дольше, чем полагается на российских улицах, Паша сплюнуть хочет исключительно потому, что противно. Серёжа что-то шутит Коше на ухо, протягивает маленький подарочный пакетик, обнимает за плечи, и Коша расцветает на глазах, как будто они не вертят солнышки на этих отношенческих качелях. Паша скрещивает руки на груди и отворачивается.