Заткнись

Галлюцинации и сны очень легко спутать с реальностью. Особенно, когда эта самая реальность не очень то сильно отличается от бреда воспаленного человеческого мозга.  Стены Омута были коварны, беспощадно сжимали черепную коробку. Без нее здесь оставалось только потихоньку выбрасывать остатки сознания в помойку.  — Знаешь какова плата за страх, Даниил? — елейно, практически нежно.  Она мертва. Она не может говорить со мной.  Бакалавр бояться не привык, не в его характере. Но сейчас у него не оставалось выбора. Чума разговаривала с ним каждую ночь, являлась во снах и наяву. А теперь уничижительно-ласково шептала голосом Евы Ян. Его милой Евы, единственного светлого и небезнадежного человека в этом проклятом городе.  Песчанка действительно обладала разумом, находила места побольнее и выпускала целую обойму прямо в цель. Знала в каких ранах надо ковыряться. Эта тварь откровенно издевалась над ним: вселяла липкий ужас и бешенство одновременно.  — Плата за страх – мучительная смерть, — заливисто смеялась Чума повзаимствованным тембром. — Это ведь с ней – ты так упорно боролся всю свою никчемную жизнь. Очень жаль. Бакалавр не видел, но чувствовал её гадостный оскал. Она думает, что уже победила.  Заткнись.  — Мы с тобой ещё не закончили, Данковский, – хриплым шепотом раздалось прямо возле уха. — Я заберу всё, что тебе дорого. Отвертеться не выйдет, ты это знаешь.  В этот раз дрянь пришла во сне.  Вместе с судорожным вдохом, по инерции распахнулись глаза. Во рту мерзко пересохло, а на лбу появилась испарина. Руки позорно затряслись в попытках зажечь лампу и найти жгут в ящике дубового стола. Характерный хруст стеклянной ампулы эхом раздался по помещению, а рукав мятой рубашки небрежно закатывается движением вверх. Кожаная полоска удавкой затягивается на нижней трети плеча, пока тонкие пальцы со знанием дела вгоняют тупую иглу в истлевшую вену. Дрожью прошибает всё тело. Так намного лучше. Это единственное от чего она могла заткнуться. Данковский помассировал пульсирующие виски и на пару секунд прикрыл глаза. Захотелось расчесать зудящие руки в кровь. Проблема морфия заключалась в быстро возникающей физической зависимости и грубо ломающем синдроме отмены. Вот, к примеру, на комендантшу Катерину, без слёз не взглянешь. На Бакалавра сейчас – тоже. В отражении вдребезги разбитой амальгамы вырисовывалось уродливо-жалкое подобие человека. Изрядно паршивое зрелище: Даниил расслаивался с каждой секундой всё стремительнее. От прежнего Бакалавра практически ничего не осталось. Песчаная Язва сожрала и разум, и мечты, и былую привлекательность. Ощущение уязвимости со всей дури било по затылку. Настолько, что пришлось завесить зеркало простынью. Данковский вздрогнул, когда в дверь на первом этаже начали тарабанить с каким-то особенным усердием. Ночные гости в Омуте – редкость. Да и вообще, какие-либо гости. После смерти Евы он остался совершенно один в месте, которое в кашу дробило его лобную долю. Спускаться по винтовой лестнице на негнущихся ногах – то ещё испытание, благо, расшибиться не удалось. Провернуть ключ в замке получилось со второго раза. Сонливость грузом наваливалась ему на плечи. За распахнутой входной дверью стоял запыхавшийся Бурах. Вид максимально помятый: весь в какой-то шелухе от степной травы, пыли и крови неизвестного происхождения, запах которой едко забивал ноздри. Ничего нового. Хоть что-то стабильно в этом городе. — Извини за поздний визит, ойнон, – виноватая улыбка промелькнула на его лице. — За мной хвост из мародёров, вариантов было мало. Данковский приветственно кивнул и жестом указал следовать за ним. Поднимались на второй этаж молча, сопровождаясь скрипом обветшалого дерева ступеней и свистящим дыханием Бураха. Он вообще никогда нормально не дышал, всегда как-то прерывисто и тяжко, хотя курил редко. Бакалавр чувствовал, как чужой взгляд прожигает дыру в затылке. — Прошу прощения, гостей не ждал, поэтому здесь лёгкий…творческий беспорядок, – кашлем прочистив горло, Данковский наконец-то подал голос. «Лёгкий творческий беспорядок» – мягко сказано. Бурах взглядом обвёл помещение и выгнул левую бровь в некотором замешательстве: пыль слоями лежала на всех поверхностях, исписанная бумага хаотично валялась комками на полу, а на столе стояла до верху забитая бычками стеклянная пепельница. Кое-что очень занимательное привлекло его внимание. Размеренным шагом Артемий по-хозяйски подошёл к столу и аккуратно вложил пустую ампулу морфия в руки. Задумчиво покрутил её в пальцах и перевел взгляд на Даниила. Смотрел мучительно долго, изучающе. Его стальные глаза пронизывали насквозь, словно искали что-то ещё не известное, но близкое к разгадке. Стекло ампулы всё ещё слегка поблескивало между пальцев в полумраке. Бакалавра всегда поражала эта способность так долго не моргать. В эти моменты он предпочитал прикинуться ветошью. — Ты очень некрасиво рассыпаешься, эрдэм – то ли с сочувствием, то ли с пренебрежением произнес Бурах. Даниил хмыкнул и, оперевшись на изголовье, сел на край скрипучей кровати. — Вот спасибо, без тебя бы и не узнал, что так плохо выгляжу, – неудачная попытка иронии. Артемий обтёр ладони об штаны, избавляясь от чего-то фантомного, а затем подошёл и аккуратно присел возле кровати. — И часто ты ширевом балуешься? — Да так, по праздникам. — Не смешно, по-другому вообще никак? – Артемий снова излюбленно выгнул бровь. — По-другому? – Даниил жутко осклабился. — У меня в столе лежит револьвер, красивый такой, блестящий. Будь другом, выстрели, а? Бурах учтиво закрыл рот и упёрся локтями в колени. Данковский не помнил, сколько раз надумывал стреляться. Казалось, эта мысль активировалась при каждом лишнем взгляде на оружие. Дурно, но что поделать. Нашарив на матрасе потрепанную пачку папирос и спички, Бакалавр нервно закурил. Вдруг подумалось: «безусловная гадость». Но жаловаться было бы смешно и бессмысленно, эпидемия научила его довольствоваться малым. Потому что мало было абсолютно всего. — Скажи мне, Бурах, – привлёк чужое внимание Бакалавр, стряхивая пепел под ноги. — Тебя тоже посещает эта хтоническая дурь? Гаруспик с отвращением поморщился и прохрипел: — Песчанка? Ещё как, – сказал, словно выплюнул. — И как ты справляешься? — Этой дряни нужно смотреть в глаза, когда говоришь с ней, – голос на секунду стал похож на лязганье металла. — Она любит чужой страх, возможно, даже жрёт его. У Бакалавра не было шансов не сойти с ума. Данковский горько улыбнулся и почерневшими глазами уставился на Бураха. — Я не могу, Артемий, – шепотом, еле слышно. — Я её не вижу. Чужая шершавая ладонь крепко сжала руку Бакалавра, большим пальцем успокаивающе поглаживала костяшки. Чужеродно не ощущалось, но на мгновение, в грудной клетке стало немного тепло. Забытое, но безусловно приятное чувство. — Вот оно как, – Бурах сжал его ладонь сильнее. — Значит, у меня появилась еще одна причина уничтожить эту тварь. Потерпишь немного? Данковский растворялся в морфиновом сне с мыслями о том, что действительно хотел протянуть ещё некоторое время. Только, чтобы узреть, как ненавистная степная зараза дохнёт от рук Артемия Бураха. Отчаянно хотелось позлорадствовать, и он верил, что шанс ещё выпадет.