Растворись, эмульсия

***

      Фокалорс никогда не мечтала стать лучшей версией себя, ведь и без этого себя таковой считала. В чем-то она была права, да и едва-ли кто-то мог с ней поспорить — никого попросту не было. Фокалорс день за днем наблюдала за спектаклем своей «жалкой копии», коей она Фурину называла. С самого начала быть публичной персоной не было главной целью Фокалорс — получалось у нее лишь поначалу. В конце концов Фурина окончательно заменила собой архонтку, все чаще появляясь в залах суда. Публика разницы так и не заметила, а оно возможно и к лучшему.       Занавес в который раз опущен, софиты выключены, представление окончено. Заседание обрело свой апофеоз, и людям больше нет смысла оставаться в зале. Потихоньку небольшими шумными потоками они один за другим покидают помещение, толкаясь, бурча в недовольстве и со стороны напоминая аморфные скопища молекул. Блуждания с постоянными столкновениями как нельзя лучше описываются именно подобным названием.       Последней место покидает Фурина — в этот раз ей захотелось остаться подольше. Это редкое желание насладиться тишиной и одиночеством в огромном помещении вполне объяснимо. Тем более с высоты вип-ложи.       На её глазах последним в дверном проеме исчезает юдекс. Она провожает его взглядом, неосознанно бормоча себе под нос случайные мысли. В зале резко сделалось чрезвычайно холодно.       Некоторые время Фурина ждет, надеясь, что холод пройдет. С чего бы ей вставать со своего места и уходить просто потому, что подул ветерок? С каждой минутой желание одеться потеплее (а еще лучше — уйти в согретую комнату) возрастает, идя наперекор упрямству.       Фурина сдается. Она встает, почесав нос в раздумьях, чувствует, как по телу пробегаются мурашки. Потирая плечи в тщетных попытках согреться, девушка окончательно уходит, оставив еще недавно переполненный зал в полной тишине и запустении.       Каблуки то постукивают по полу, глухим звуком отдаваясь в коридоре, то лишь приминают ворс ковров, когда те попадаются на пути, приглушая стук. Сопровождающий Фурину шелест тканей одежды настолько тих, что уж его-то точно едва возможно расслышать.       Девушка прошла в свои покои, постояв в смятении посреди комнаты. Потребовалось некоторое время, чтобы она сдвинулась с места. В углу красовалось зеркало во весь рост — так и хотелось подойти и полюбоваться, покружиться в мнимом танце и в качестве итога подмигнуть самой себе. Отражение, разумеется, только подмигнуло бы в ответ, повторяя все действия точь-в-точь и не отличаясь оригинальностью. Однако, к этому зеркалу Фурина подходить не решается, предпочтя ему туалетный столик с уменьшенным экземпляром.       Очень удобен пуф перед столом — вставать никакого желания. А еще удобней облокотиться локтями, чему идеальная высота сиденья как раз способствует, развалиться, растечься на всей поверхности, как жидкая субстанция. Фурина положила голову на руки, скучающим взглядом блуждая по стеклу, рассматривая себя в зеркале. Первым делом внимание цепляют манжеты: изящные, утонченные, без сучка и задоринки. Одним словом — последний писк моды. Далее взор опускается на выглаженные рукава пиджака, затем вновь поднимается вверх, переходя от одного плеча к другому. Плечи в том числе также не лишены своего изящества, покрой выполнен уж очень удачно. Разглядывать себя можно бесконечно долго, особенно когда нечего делать, когда нет подходящего собеседника или достаточно интересного досуга. Вскоре основным предметом рассматривания и любования становятся блестящие запонки, но и они очень быстро заменены — теперь взгляд прикован к цилиндру.       Фурина задумывается о нарциссизме, и очень вовремя. Её собственное лицо внезапно кажется ей до жути привлекательным, манящим. Оно смотрит прямо на нее, откликается всем своим существом и говорит без слов, вызывая будоражащие ощущение в теле. Эти мурашки и мандраж образуются липким комком в глубине грудной клетки, расползаясь по венам, наполняя конечности и маленькими иголочками укалывая каждый капилляр и нерв.       Приятно до ужаса, но от того не менее жутко. Не слишком внушают доверие эти глаза напротив. Они очень ехидные, слишком дружелюбные и оттого отталкивающие. Венецианское стекло застыло, пытаясь притвориться обычными человеческими зрачками.       Девушка и не успела заметить, как отражение перестало быть похожим на нее. Нет, оно все еще на удивление схоже с ней, но это уже совсем не то. Оно невинно хлопает глазками, излучая ту же скуку и рассеянность, повторяя каждое движение и вздох Фурины, но все равно выдает себя.       Это точно не она.       Она устало вздыхает, отодвигая пуф и направляясь к кровати. Ей так хотелось завалиться на нее еще пару секунд назад, но внезапно это желание пропадает. Невидимыми ниточками ее тянет к зеркалу, хоть к какому-нибудь. В конце концов это пагубное желание Фурина перебарывает, тяжелым грузом падая прямиком на мягкие перины.       Какое-то время она полежала, отдохнула, и в целом совершила немало попыток отвлечь свои мысли от чего-то насущного. И все же, Фурина тянет руку к тумбочке, немного покряхтев. Зеркальце лежит на законном месте, немного запылившееся после пары дней бесхозного лежания. Фурина поворачивает его в сторону своего лица, изучая это уставшее выражение и разок облизнув обсохшие губы. В конце концов зеркальце возвращено на свое место, а в тишине раздается очередной вздох.       Уже знакомая ранее тяга все-таки победила уныние и усталость, а вслед за этим архонтка заставляет себя сползти с кровати и подобраться к зеркалу. Сидеть на коленях около собственного отражения может быть вполне интересно, если больше заняться нечем.       Фурина изучает собственную фигуру напротив, до тех пор, пока остатки света не покидают комнату окончательно. Солнце за окном зашло и оставило за собой только пугающую темноту. Девушка ощущает её объятия на собственных плечах и спине, покрываясь мурашками.       Теперь она вовсе не видит своего отражения, и оттого сердце мнимо сжимается, ощущается зачаток паники в глубине груди. Архонтка судорожно ищет ближайший канделябр, поспешно зажигая свечу и возвращая спичечный коробок на тот же шкафчик, откуда он был взят. Канделябр тоже был спущен со шкафа и оказался в конце концов на полу, рядом с пресловутым напольным зеркалом. Теперь комната была наполнена атмосферой пафоса полумрака, где только один огонек свечи изредка подплясывал из-за еле ощутимых дуновений ветра.       Наконец она осталась наедине с собой по-настоящему, и ничего больше не помешает — город засыпает, больше не слышно шума из окон, все люди попрятались по своим домам и наверняка заняты сейчас ужином, или вечерними разговорами, а может и всем опостылевшей руганью безо всякого повода. Фурина далека от этого всего, эти житейские переживания сейчас ни капельки ее не колышут: ей важно только то, что находится напротив. Оно так завораживает, чарует — грех отвести взгляд. - Как прошел день, моя дорогая?       Фурина вздрагивает. Наконец она услышала этот голос, такой приятный и балующий слух. В любой другой день она бы устало вздохнула от его возникновения, закатила глаза и пробурчала что-то нелестное, совсем как ребенок, уставший от материнской опеки. Но сейчас этот голос был ей нужен, и она ждала его появления. Пускай изначально всеми силами избегала.       Сейчас это позади, и она тает от этих слов, которые еще вчера звучали для нее отвратительно и слащаво. Как же она хотела услышать именно это и именно сейчас.       Её собеседница ощущает это. Слышен тихий смешок, сопровождающийся шелестом. Все это так успокаивает, что Фурина сама не замечает, как её начинает клонить в сон. - Все было очень неплохо. Заседание не самое интересное, но что есть, то есть.       Шелест прекратился. Фурина отсела от зеркала подальше, резко ощутив дискомфорт и желание закрыться от всего. Она отвернулась, обняв себя за колени и пальцем слегка царапая собственную кожу на голени. Своим же дыханием девушка согревала немного похолодевшие коленки, уткнувшись в них носом. Со временем кожа повлажнела, а Фурина без определенных на то причин лизнула собственную коленку. Она задумалась. - Снова грустишь? Неужели опять юдекс? - Вовсе нет. Мы с ним давно не общались. - Что ты имеешь ввиду, дорогая? - голос так и сквозит заинтересованностью и беспокойством. - Мы всего лишь коллеги, не более. Это уже в прошлом. - Вот оно как. - Да, вот так. - Фурина разочарована таким посредственным ответом, поэтому намеренно отрезает такую немногословную фразу. - Что же на этот раз? - голос вкрадчивый, с каждым словом он слышен все ближе и четче. Архонтка уже успела пожалеть о том, что зажгла свечу. У нее все еще есть возможность ее потушить, и тогда это все прекратится. - Ты её не знаешь. - Даже так?       Это все больше напоминает исповедь школьницы перед матерью. Голос словно выуживает из нее все, что ему требуется для того, чтобы развить разговор дальше. Фурина хочет замолчать и игнорировать эти порой бессмысленные допросы, но сопротивляться не может.       Легкое касание резко будоражит ее, заставляя обернуться. Однако это сделать в полной мере у нее получается, потому как ее обвивают чужие руки, замыкая это своеобразное кольцо на ее талии. Сзади кто-то дышит, а уже через пару секунд Фурина ощущает легкий поцелуй на собственной спине, в районе одного из позвонков. Это едва ли чувствуется через несколько слоев одежды, но все же заставляет напрячься. - Кто тебя снова расстроил? - голос теперь вполне себе реален, он не ощущается как нечто, доносящееся из пустоты, из ниоткуда или отовсюду сразу. Он вполне себе ощутим и его источник находится прямо за спиной у архонтки. - Нет, просто я в очередной раз споткнулась. Я больше не хочу быть близкой с людьми. - Почему же? - Фокалорс уже сама сбилась со счета, ведь даже её не по силам вспомнить, сколько именно раз она задавала этот вопрос Фурине и сколько раз та объясняла очередную причину своих страданий.       Кто на этот раз? Нёвиллет? Нет, с ним уже покончено точно. Клоринда? Там даже ничего не было. Никаких идей. - Неважно. Навия.       Это имя Фокалорс действительно слышала впервые, либо просто не запомнила его за ненадобностью. В любом случае, звучало оно незнакомо, а потому внушало легкое недоверие.       Хотя, учитывая обстоятельства оно должно было внушать как минимум неприязнь. - Ничего страшного, ты же знаешь, что пара десятков лет — и её тоже не станет. Ты забудешь и её, также, как и всех предыдущих ранее. - Возможно. - Я сомневаюсь, что ты сможешь вспомнить кого-то, кто не угодил тебе две сотни лет назад.       Вопреки утверждению Фокалорс Фурина принимается перечислять всех обидчиков, давно уже гниющих в земле и проеденных червями. Фокалорс морщится. Опять эта глупая копия устраивает сцены, бормочет чепуху. Сколько еще нужно её успокаивать?       Однако Фокалорс не может сказать, что она устала от жалоб архонтки. Вовсе нет, успокаивать ее — отдельное наслаждение. В такие моменты она наконец ощущает себя близкой с ней, а эти моменты — редкость.       Этот цикл повторяется из раза в раз: Фурина опять разочарована в ком-то и решает замкнуться в себе, ища утешение в самой себе. В конце концов, они с Фокалорс единое целое. И каждая пытается доказать самой себе, что именно она — та самая идеальность, к которой они стремятся обе. - Ничего страшного. Все они уже неважны, есть только ты, а ты переживешь и всех остальных. - вот Фокалорс прерывает стенания своей копии, уже успевшей разойтись в попытках вспомнить всех своих неугодных.       Фокалорс ощущает неожиданный прилив нежности, сильнее замыкая девушку в объятиях, продолжая покрывать теплую спину короткими поцелуями. Фурина, не зная, куда ей деть собственные пальцы, решает обхватить ими чужие, то сжимая их, то отпуская и завлекая себя этим незатейливым занятием.       Каждый раз она возвращается к этому зеркалу, каждый раз эти объятия ощущаются точно также, как и в прошлый раз, но привкус с каждым разом все горче. Что это? Стыд? Вполне вероятно.       Эти утешения так заезжены, но никто из них двоих не устает от них. И все равно каждый этот эпизод заканчивается тем, что Фурина, отошедшая от драмы и восстановившаяся морально, снова норовит выпорхнуть из гнездышка. Не проходит и недели, и вот она уже рассказывает собственной копии о новой пассии, или же об очередном прохожем, завлекшем её внимание. Фокалорс только пытается списать это на скуку девушки, мысленно оправдывая её. В конце концов, каждый раз она возвращается именно в её объятия. Это ли не главное?       Она внушает себе это, но все больше ощущает некий дискомфорт. Она вполне догадывалась, что в большей степени это самообман, которым она утешается. Вся эта демагогия в высшей мере отвратительна, и хотя бы в этом плане Фокалорс честна с самой собой.

***

- Что случилось, моя дорогая? - Неважно. Ты все равно её не знаешь. - Может быть в таком случае это — отличная возможность рассказать мне?       И Фурина вновь изливает слезы, на сей раз собственноручно прижимаясь к груди Фокалорс, всхлипывая и пачкая её одежды, а взамен получая ласковые поглаживания, скользящие от макушки к затылку. Чужие пальцы предельно нежны, они осторожно перебирают волосы, слегка почесывают голову девушки, вызывая тем самым приятный холодок вдоль позвоночника, все сильнее вселяя в сердце спокойствие.       Обе вполне себе осознают, что эта процедура повторяется не в первый и явно не в последний раз, но пока никто из них не устал от этого замкнутого круга, стоит ли его прерывать?

***

- Что случилось, моя дорогая? - Неважно. Ты все равно её не… Впрочем, это Арлекино. - на этот раз Фурина решает отбросить в сторону привычные отнекивания. Результат в любом случае один.       Фокалорс снова ощущает, как мокнет её грудь от чужих слез, как сжимается её сердце в попытках выслушать эту глупую девчушку. Каждый раз одно и то же. Без разницы, знает ли она, о ком вообще идет речь или нет — ей надо проделать одно и то же действие. - Я думала, в этот раз точно по-другому. Таких, как она я не встречала еще ни разу. Фокалорс, ты понимаешь меня?       Та, к которой обращена эта сердобольная жалоба, молчит какое-то время. Затем вздыхает, убирает челку с макушки архонтки и коротко целует её в лоб — совсем как ребенка с температурой. Это всегда действует успокаивающе даже при самой ужасной истерике. - Да, я тебя понимаю.       Фурине неловко, она лежит какое-то время молча. Вообще, они обе лежат на полу, но положение сверху удобней — хотя бы есть смягчающее «обстоятельство» в виде Фокалорс. На нее можно опереться, положить голову на грудь, бессильно опустить руки, слегка обвив их вокруг талии. Архонтка всегда затихает в этих объятиях, сама не замечая, как постепенно прекращает плакать и лишь иногда тихо сопит. Зачастую после обильной истерики девушка засыпает, а Фокалорс только терпеливо ждет, так и продолжая валяться на полу, придавленная этим большим ребенком. Хотя, сравнивать Фурину с ребенком бессмысленно — она ведь инфантильней.       В этот раз ей не спится, а молчание постепенно начинает смущать. Она ерзает, так и норовит принять удобное положение и просто не желает наконец улечься спокойно и по давно устроенной традиции уснуть, чтобы пролежать так часик-второй. - Нет, Фурина, так не пойдет. Вставай, мне тяжело. - она пытается как бы объясниться. - Ты все-таки меня придавливаешь, мне уже дышать сложно.       Главное, чтобы это обыкновенное пояснение ситуации не превратилось в новую причину для обид и театрального представления. Вдруг она еще решит, что это оскорбление, покушение на ее самооценку?       К счастью и к удивлению Фокалорс, на этот раз все тихо. Возможно сейчас архонтке просто лень, или в этой полудреме она не может в полной мере проанализировать все ей сказанное, потому и молчит безразлично.       В конце концов обе встают, оказываясь напротив, сидя на холодном полу. Фурина уже чувствует, как начинают мерзнуть ноги и как неудобно сидеть в таком положении с каблучными туфлями. Как результат туфли она снимает, по инерции посмотрев на босые ноги своей визави. Та «при параде» как всегда. А может она и не человеческое подобие, а просто механическое нечто, следующее программе? Архонтка готова поверить чему угодно.       Конкретно сейчас она не может вспомнить, когда это все началось, и от того ей делается еще стыднее. В которой раз она возвращается в эту комнату, валяется в слезах и рассказывает об очередной драме?       Фурина задумалась, поглаживая руки Фокалорс. Коленки соприкасались друг с другом. - Я так устала. Сколько еще это будет продолжаться?       Что она подразумевала под словом «это» понять однозначно нельзя. Бесконечные разочарования? Нудное ожидание, длинной в сотни лет? Порочный круг, никак не прерывающийся? Фокалорс догадывалась, что все и сразу.       Архонтка чуть сильнее сжимает чужие руки, привставая, чтобы наклониться в сторону Фокалорс. Уже привычный недолговечный поцелуй, ничем не отличающийся от всех ранее совершенных, но все равно горький. Фокалорс не отвечает, лишь позволяя касаться своих губ и не реагируя почти никак. За этим действием сразу последовал еще один поцелуй, а затем еще и еще. Фурина делает это торопливо и неуклюже, но вроде бы не так сильно волнуется. Большая часть нервов уже была потрачена на недавний всплеск эмоций.       В этот раз немного по другому. Фокалорс действительно не нравится, она даже находит эти махинации мерзкими. Она позволяет это в свой адрес, параллельно испытывая отвращение к самой себе. Или к обеим версиям себя.       Поцелуи не прекращаются и все-таки находят отдачу. В некотором смысле Фокалорс считает долгом утешить свою копию в трудные моменты, даже если Фурина сама же их себе и создает.       И все же, она входит во вкус, касаясь архонтки в ответ, сжимая мятую одежду на ней, пытаясь разглядеть её черты лица в почти полной темноте. Одной свечи, очевидно, не хватает, поэтому обе действуют на ощупь, ориентируясь на реакцию друг друга. Ничего больше сдавленных вздохов не слышно ни разу, но и этого уже хватает вполне.              Полная нагота здесь ни к чему, все самое сокровенное и так уже обнажено и продемонстрировано во всей своей уродливости. Спустя пару минут Фурина рукой отодвигает ткани чужого платья и поглаживает бедро, в то время как её собственную шею покрывают поцелуями один за другим. За все это время не произнесено ни слова, это все само собой разумеющееся действо, скорее механическое, нежели чувственное. Так привычно.       Фурина терпеть не может, когда кто-то трогает её шею, а Фокалорс морщится от мыслей о том, что кто-то так беспардонно вздумал лезть ей под одежду. Недовольство скользит сквозь молчание, но оно не настолько велико, чтобы выразить его иным способом.       Мысли роятся в голове, Фокалорс продолжает начатое, поддаваясь и выдавливая из себя редкие фальшивые стоны. Наверное, её копии сейчас это очень нужно. Может, именно сейчас она ощущает себя нужной.       Фокалорс никогда не мечтала стать лучшей версией себя, ведь и без этого себя таковой считала. В чем-то она была права, да и едва-ли кто-то мог с ней поспорить — никого попросту не было. В отличие от её жалкой копии, она обладала большим терпением, хотя едва ли могла похвалиться такой же тягой к наигранным представлениям и театрам одного актера.

***

- Разве ты сама не спросила, что случилось?       Фокалорс молчит, она сверлит взглядом эту наглую девчушку, приползшую к ней в который раз. Она опять отпустила нелестный комментарий в сторону архонтки, а та уже хмурит брови и плотно сжимает губы, словно главная виновница сего торжества вовсе не она. Еще минуту назад она заливалась слезами, прижимаясь к копии подобно ребенку. - Спросила. И мне правда интересно послушать.       Фурина снова ведет часовой монолог, прерываясь на всхлипывания и икоту, вызванную затяжной истерикой. Иногда она будто нарочито прижимается сильнее, ноготками вцепляется в кожу, трется носом о чужую одежду и изредка прерывается на маленькие, почти неощутимые поцелуи куда ни попадя. Пожалуй, разве что в подобные моменты Фокалорс по-настоящему хочет оставаться наедине с этой особой, предоставляя ей возможность продолжать эти незамысловатые действа.       Уже через некоторое время жалобы и печальные вздохи заменяются настойчивыми поглаживаниями и все теми же пресловутыми стонами. Естественный исход, но такой разочаровывающий и все более вгоняющий в пресную тоску.       Она действительно раздражает. Ей хочется получать все, что она вдруг возжелает, она не преминет возможностью утешить свое эго, даже если после будет жалеть об этом, извиняясь и плача, положив голову на колени Фокалорс. Они одно целое, и Фурину непременно тянет к своей истинной сущности — она просто не в силах сопротивляться, хотя каждый раз как ужаленная пытается вырваться. Каждый повторяющийся момент подобной близости внушает в сердце еще больше тревоги и ужаса, заставляя уходить, окунаться во внешний мир, со всеми его беспокойствами и невзгодами.       Итог всегда один: Фурина сдается, она больше не выдерживает, ей нужно оказаться наедине с собой. Собственного общества она не выдерживает и уже через недолгое время срывается с места, сбегая в омут людских забот, шумных заседаний и нудных документов. Потому что так лучше. Потому что в конечном итоге она все равно вернется обратно в собственные объятия.       Фокалорс ощущает эту собственную неуверенность в колышущейся душонке Фурины. Они одно целое, настроенное друг против друга, соревнующиеся непонятно за что. Даже такие откровенные моменты почти родственной близости — не более, чем элемент состязания. Кто из них в итоге сдастся и первой прекратит этот круг.       Сальные поцелуи, любвеобильные касания, приевшиеся ласки. А в первый раз было вовсе по-другому. В первый раз Фурина побоялась, но почти моментально открылась и пошла навстречу, стоило ей увидеть, что мысли визави полностью соответствуют её собственным. Все больше собственное отражение заглядывало вглубь ее души, ковыряясь там невидимыми коготками и одновременно с этим лаская тело, утешая и вытирая очередные слезы.       Она ощущает на шее поцелуи, опять. Казалось бы, это один из излюбленных способов выразить свои чувства для Фокалорс, а других она вовсе и не знает. Конечно, иными путями она тоже действовала, но именно этот являлся самым заезженным и заядлым. Фурина не реагирует, лишь закрывая глаза и представляя себе нечто вовсе от ныне происходящего отстраненное.       Резко чувствуется что-то мешающее, препятствующее. Фурина открывает глаза, судорожно хватая воздух. Еще секунду назад она ощущала на своей коже чужие губы, а сейчас чьи-то тонкие пальцы сомкнулись на её шее, силясь соединиться в кольцо. Эти же пальцы давят на кожу, вонзаясь в нее ногтями и оставляя следы, царапая местами до кровяных ссадин. Слышится хрип. Фокалорс наваливается всем весом на копию, стиснув зубы и судорожно дыша, поспешно убирая с лица нависшие и мешающие пряди. Она смотрит на архонтку и понимает, что морально ощущала себя также, за исключением того, что настоящих рук вокруг её горла не было.       Фурина что-то надрывно хрипит и глотает воздух, она сопротивляется всеми силами, в порыве бешенства и паники цепляясь за руки визави, с силой сжимая их и дергая. В какой-то момент у неё почти выходит и соперница шипит от боли, продолжая пытаться сохранить хватку.       Вопреки ожиданиям Фокалорс, борьба длится довольно долго. Фурина может умереть, но только если приложить к этому достаточное количество усилий. Её копии очень хочется этого, но по какой конкретно причине — сформулировать в голове не вышло.       Слышны истошные, приглушенные выкрики. Фокалорс слышит свое имя, так мерзко и полумертво произносимое. Сейчас архонтка для неё еще противней, потому что борется. Она хочет жить и показывает это всем своим видом, барахтается и пытается кричать, чтобы сохранить свою душу. Чтобы просто продолжить жить так, как и жила ранее. Точно так же убегать от всего мира, а затем и от самой себя, пока в конец не загонит себя в мрачный угол. Сейчас она уже находится в этом углу, стараясь выбраться. Ситуация — цугцванг, любой ход — поражение.       Душить кого-то живого тяжело морально. Именно это понимает Фокалорс, когда смотрит в полные бешенства и страха за свою жизнь глаза — и вот ей уже хочется опустить руки, обвить их вокруг чужой талии, погладить эту голову и сказать, что это все кошмар, не по-настоящему. В очередной раз успокоить и заверить, что все идет как надо и скоро все станут счастливы, всем станет хорошо. Даже им самим.       Этого не происходит, и не может произойти. Фурина не кукла, она все запомнит. Она будет и дальше раздражать всем своим существованием, вытворяя одну глупость за другой. Если за сотни лет ничего не поменялось, то и дальше надеяться смысла не было.       Паника передается и самой Фокалорс через эти сдавленные хрипы. Все меньше и меньше сопротивления она получает, все больше и больше желает опустить и вернуть все обратно. Но вот она снова смотрит на это холёное лицо, и вновь испытывает сильнейшее отвращение, мутнящее разум. Это просто её копия, не более. Нельзя любить себя настолько.       Стихло.       Копия стихла. Фурина стихла. У Фокалорс есть повод для гордости — больше не придется быть личной утешительницей этой особи.

***

      Фокалорс сидит напротив тела, нежно поглаживая мягкие волосы на макушке. За пару часов они никак не изменились, все такие же приятные на ощупь. Именно их ей всегда нравилось трогать, гладить, вдыхать их запах. На удивление сейчас ничего не раздражает и не заставляет вскипать кровь, но дополняется это спокойствие унылым одиночеством. Она не в полной мере осознает, что это тело больше не несет в себе душу.       Скоро закончится ночь, а затем настанет утро. Кто-нибудь справится о Фурине, а слишком долгое отсутствие и вовсе заставит отправить пару-тройку человек на поиски. Самый худший исход из всех возможных. Фокалорс устало моргает, почесывая плечо. Скоро утро, а значит, её время заканчивается. Она исчезнет также, как и в любой другой день. Появится ли она вновь — не было известно даже ей самой. Кто знает, может, присутствие Фурины, как второй части, было необходимо для полноценного функционирования. А даже если и так, то все равно воротить нечего и некем. Фокалорс не имеет ни малейшего желания повторять пройденное.       По мере того, как одна минута уходит за другой, в глубине сердца нарастает тоска. Это не совсем тот эффект, которого ожидала она. Теперь Фурина раздражает её еще больше.       Фокалорс встает с пола, оглядываясь по комнате. Бесцельные брожения вдоль и поперек результата не приносят, поиски успехом не увенчались. Единственное, что находит девушка — нож для масла, оставшийся от завтрака с бутербродами. Он туп, намеренно плохо заточен и подходит разве что для вышеуказанной еды, не более. Тем не менее, она решила попробовать.       Она расстегивает пуговицы на рубашке убиенной, целуя бледную кожу и проводя языком вверх, к ключицам. Кости слегка торчат и обтянуты кожей, что выглядит вполне естественно, ввиду телосложения. Этих махинаций мало, потому после них руки плавно скользят по оголенным плечам, останавливаясь на каждой родинке. Фокалорс резко переключилась, принявшись прощупывать грудь Фурины. Под солнечным сплетением она нащупала мягкое место, лишенное костей.       У нее ушло несколько секунд, чтобы прицелиться и покрепче обхватить рукоять ножика, с усилием вонзая его в кожу. К её сожалению, он слишком туп, чтобы значительно повредить ткани. Остается лишь небольшой порез, очень неаккуратно выполненный.       Из него сочится тонкая струйка крови, слишком маленькая, чтобы повлиять хоть на что-то. Фокалорс задумывается, а затем проводит языком по ранке, тут же сплевывая слизанное в сторону и морща нос. Гадость какая. Она снова ударила прибором, на этот раз расковыривая плоть, сильнее вдавливая острие и все больше пачкая то, что вокруг. Рубашка была окончательно заляпана, а о груди не могло быть и речи. Фокалорс попробовала снова - вкус не изменился, он все такой же рвотный. Фокалорс отложила свое орудие в сторону, касаясь ранки пальцем и уже в следующий момент с силой надавливая. Кончик пальца весь в крови. Она ковырнула глубже, ногтем прощупывая отверстие, затем облизнула. Опять то же самое.       Идея оказалась не такой хорошей на деле, чем вызвала еще большее разочарование. Говорят, мертвые чувствуют всякую боль лучше живых. Фокалорс напоследок наклонилась, чтобы коснуться губами окровавленного и неумело расковырянного участка, на сей раз не облизывая. Хуже быть не могло.       За окном начинает светать, а на душе у Фокалорс — наоборот. Она чувствует, что нечто огромное грубо было оторвано от её сознания, растворившись неизвестно где. Резко ей стало очень жаль себя, она ощутила удушенной собственное тело, ощутила боль от тупого ножа на собственной коже. Она впопыхах и неаккуратно заглядывает под одежду — все цело. Так что же это было? Горло ужасно сдавлено, во рту пересохло, а в глазах мутнеет. Ощущается, как фантомное удушье, но через пару секунд Фокалорс уже приходит в себя.       Давно встает солнце, её время ушло. Ей больше нельзя здесь находиться.