Приношу Вам любовь свою долгую, сознавая ненужность её

             Оля затаивает дыхание, когда Виталий проходит в квартиру, сгружая на пол пакеты, по-грозному отозвавшиеся звоном. В прихожей темно и его лица не видно. Но девушка отчего-то понимает, что ему уже всё-всё известно, что намерения на сегодняшний вечер у него какие угодно, но не добрые. Одно только его дыхание было недружелюбным — и этого, в целом, хватало.       Оля после кроткого(и безответного) «привет» ничего больше не говорит. Подбирает с пола пакеты, несёт на кухню и разбирает их трясущимися руками. За окном знойная жара и разгар августа, но Олю сейчас поражает лишь приступ ледяного пота: от напряженного дыхания из прихожей, от бутылок с красненькой надписью «Русская водка», от сбежавшей из клетки тайны. — Виталь, ты есть будешь? — тихо спрашивает девушка, когда супруг заходит на кухню и садится за стол на скрипучий табурет. В ответ вновь лишь молчание и Оля принимает его за согласие. Суетится и накладывает ему только-только приготовленный ужин. — Салат положить? — Да не крутись ты, — грузно бросает он и кидает взгляд на соседний табурет, в молчаливом приказе сесть рядом. — Всё равно кусок в горло не полезет… — мужчина встаёт и резкими движениями достает из навесного шкафчика рюмку. Открывает одну из притащенных чекушек, наполняет рюмку и сходу опрокидывает её. Морщится от горечи. Не ясно даже от какой больше: от спиртной или предательской. Он ведь вообще пил редко. — И давно у вас? — Что? — глупо переспрашивает Оля, хотя всё прекрасно понимает. — С бабой любовь твоя, — эти слова слетают с его языка очень легко и одновременно тягостно. Оле остаётся только вздохнуть обречённо и опустить глаза в стол: то ли виновато, то ли раздражённо. Этого она ещё не поняла. 

***

      Вчера погода стояла самая, что ни на есть прекрасная. Солнце припекало целый день и вечером земля всё равно оставалась раскалённой. Единственным спасением от вездесущей жары было озеро — чистое и прохладное, только почему-то всеми совсем нелюбимое. Оля его с самого детства любила: подступ к нему был всего один — травянистый бережок с россыпью ежегодных ромашек, а вокруг только лес! — это было самое интимное и сокровенное место. Оно было не так далеко от города, чтобы было жаль потратить на него времени, но и не так близко, чтобы каждый о нём знал. Оля считала его своим местом и доверяла ему, до поры до времени.        С Леной Оля познакомилась на практике, в пионерском лагере. Первая в жизни смена в местном «Буревестнике» в роли вожатой не запомнилась бы совершенно ничем, если бы не было Лены. Потому что она — эта сказочная девушка — с ног на голову перевернула всё олино представление о себе, чувствах и жизни. Может, за смену произошло и много всего, но за присутствием Лены, Оля не увидела совершенного ничего.        Оля была на втором курсе педагогического института, а Лена на четвёртом — она в лагере была уже не практиканткой, а отчаянной сумасшедшей вожатой, которой такая выматывающая подработка по-настоящему нравилась. Общего у них нашлось много. Но суть пока не в этом, стоит сказать только то, что из общего вытекло слишком большое общее, которое доверять никому в их лихие восьмидесятые нельзя было.        И Оля совершила самую большую ошибку, доверив Лену своему тайному месту.        День был жаркий, у Лены ещё и загруженный — она теперь подрабатывала в детском саду нянечкой. Оля же была домохозяйкой, готовила, да квартиру в порядке держала. А свои вечера они всегда с недавних пор объединяли — каждый проводили вместе(когда олин супруг работал в ночную смену). Так вот: день был жаркий, а они — влюблённые. Оля потащила Лену на свой импровизированный травянистый пляжик и они  купались в чистом озере нагие, до самой темноты. Потом долго лежали на притащенном полотенце, обнимаясь и всматриваясь в вечернее небо, которая время за разговорами.        А потом из кустов, с подступа к пляжику, выскочила Люба, местная почтальонша, за ручку с каким-то юношей. Оля успела только прикрыть кусочком полотенца ленкину обнаженную грудь и отскочить от неё, когда Люба растерянно, но громко ойкнула в тишине озера. Минутный ступор у всех присутствующих, а потом ехидная улыбка, что на любином лице, что на незнакомом юношеском. Хоть Оля и успела отскочить от Лены: всем всё было ясно.  — Витале привет передавай! — кинула Люба, глядя Оле в глаза и потащила своего спутника подальше от озера, вновь укрываясь в зарослях. — Думаешь, расскажет? — тихо спросила Лена, будто бы с какой-то виной поглядывая на Олю.        Оле, конечно, хотелось убедить её в обратном, но из кустов уже доносился удаляющийся недобрый смех( а Люба никогда не славилась надежностью и обладала статусом главной в их маленьком городе сплетницы).

***

— С июня, — Оля не видит смысла что-то сочинять, говорит просто, как есть. 

***

      Смена с первых дней не заладилась. В коллективе, на удивление, больше не было практикантов, да и в принципе студентов, кроме пары человек с разных курсов. Всех олиных однокурсников раскидали по разным лагерям. Коллектив в её «Буревестнике» сложился пренеприятный: состоящий по большей части из скверных женщин бальзаковского возраста, педагогов со стажем.        К Оле никакого снисхождения не было, наверное, даже наоборот. На неё в первые же дни навесили всего плохого, чего только можно было. Да ещё и отряд самый младший, неудачный достался. Но там-то и возникла Лена.        Лена была её напарницей и ощетинившаяся от нападок других вожатых Оля, с ней по-началу на контакт не шла. Хотя Лена ей с первого взгляда понравилась: красивая такая, только манеры чем-то пацанячьи напоминали. Да и подстрижена она была коротко — женская стрижка, но всё равно короткая уж чересчур. Но лицо доброе, отзывчивое.        Далее так и оказалось. Оля была грубой, а Лена всё равно нет-нет, да найдёт как к ней подойти. То на сон-часе предложит подежурить вместо неё, чтобы та отдохнула, то на свечке подменит, то со столовой притащит самых симпатичных яблок. Оля растаяла после первой недели и у них завелась дружба: странная такая, но тёплая. У Оли такого никогда не было, это стоит отметить, но ей всё нравилось. После отбоя они стали сбегать на речку и много разговаривали по душам. А Оле этого не хватало: все её школьные подруги разъехались по большим городам, а в институте близких товарищей она так и не нашла. В городе у неё были только родители, да Виталик, за которого она выскочила замуж по школьной любви в восемнадцать.        На третью неделю смены их отношения стали ещё более странными. До того, что Оля уже просто не могла закрывать на это глаза. Она стала замечать, что Лена относится к ней так, словно пытается ухаживать. Да даже не пытается! — Она по-настоящему ухаживала за ней. То цветов нарвет, то комплиментами с ног до головы засыпет на сон-часе, то конфет откуда-то притащит! А Оле нравилось, на удивление для неё самой. Она сама стала к ней то поближе подсаживаться, то касаться её как бы ненароком. Что-то странное зарождалось между ними, но пока не процветало.        И между тем Оля замечала, что незамужняя Лена совсем не смотрит на хоть и не многочисленных, но редких молодых вожатых. Что не ходит на дискотеке и танцы, и ни с кем, кроме неё не гуляет.  — Может, искупнёмся? — как-то раз предложила Лена на берегу реки, в привычное время, после отбоя. Тогда начиналась, кажется, последняя неделя, четвёртая.   — Можно, — кивнула Оля, всматриваясь в спокойную гладь воды.        Лена скинула с себя всю одежду как-то слишком быстро и не стесненно. Зашла в воду и прошла на пару метров вперёд — там песчаное дно медленно набирало глубину. Перед тем как окунуться в воду полностью, она обернулась к Оле, махнув ей руками. Лунный свет осветил верх девушки и Оля, приоткрывшая рот, чтобы что-то весело крикнуть, потеряла дар речи. Нет, не то, чтобы она впервые видела голый женский торс, просто… просто что-то в ней ёкнуло. Что-то вдруг перевернулось с ног на голову и Оле подумалось, что Лена до безумия красивая и будто бы даже… желанная?        Белёсый фиолетово-голубой свет красиво распадался по её ключицам и очертаниям аккуратной груди. В одежде Лена выглядит несколько иначе, потому что плечи у неё довольно широкие, что с футболками напрочь портит весь силуэт. А так, оказывается очень даже это всё красиво, женственно. Лунный свет рассеивается и по её острым чертам лица, бликует на тёмных коротких волосах.        Ещё одно мгновение — и видно уже лишь ленкину спину, неумолимо отдаляющуюся вдаль по следам лунной дорожки. Оля не колеблется: скидывает с себя легенький сарафан и белье, и прыгает в воду без раздумий.        А уже в другой эпизод, который впечатался в память, Оля догнала Лену и поцеловала её в пухлые губы. Вышло нелепо, потому что их тут же потянуло ко дну и пришлось отпрянуть друг от друга через пару-другую секунд. Но Лена была довольна: она не начала кидаться колкостями о том, что это всё неправильно и не задала вопросов об инициативе этих действий; Лена просто улыбнулась — кажется, счастливо так, а потом потянула Олю к берегу.        И на берегу всё продолжилось с новой волной жара, будто бы им было лет по пятнадцать и стоял разгар пубертата. И Оля впервые не задумывалась действительно ли она хочет ленкиного внимания. Потому что пока она лежала под ней, а на шею падали поцелуи, ответ был очевиден: да, она действительно нуждается в таких отношениях с Леной.        А потом поцелуи спустились ниже и Оля почувствовала, что по-настоящему не против. Ещё чуть позже почувствовала то, чего ей не хватало с мужем.       С Леной было хорошо. 

***

— Чего ж тебе не хватало, Оленька? — вопрос задан то ли с издёвкой, то ли с горькой обидой. — Я тебя хоть раз тронул? Хоть раз обидел?       Оле стыдно от понимания, что нет. Виталя ведь её по-настоящему любил. Сам над собой издевался лишь бы у неё, у Оли, всё самое лучшее было. Всегда во всём новом ходила и свидания красивые были. Он её любил по-красивому, а она ещё на первый год совместной жизни поняла, что в ней ничего больше не горит.  — Нет…  — Ты только скажи: у вас с ней только так было или… какие-то чувства? Скажи, что она тебя совратила, что ты ничего не испытываешь… Оленька…       Оля впервые видит, как по щекам мужа текут скупые слёзы. И лицо его впервые искажается в такой пугающей гримасе душевной боли и вселенской обиды. Она его всё-таки любит, только платонически — и сердце в моменте разрывается от вины и отвращения к себе.  — Ты только скажи… разберемся с ней, не будет её больше, уедем, чтобы слухов не было. Оль? — он её ближе к себе за руку тянет и утыкается лбом ей в живот.        И Оля тоже слёзы глотает, понимая, что она не может сказать об отсутствии чувств и таким образом не солгать. Она Лену любила, по-настоящему. И та в ней души не чаяла, иногда даже казалось, что это вовсе что-то неземное — такие чувства, которых не существует. Не было бы Витали, Оля давно бы согласилась на все безумные ленины идеи без капли сомнения. Уехала бы с ней в Крым, как та всё время мечтала, и абсолютно точно была бы счастлива.       Но для таких перемен и смелостей Оля слишком трусливая. Её пугает мысль о том, что их секрет медленно, но верно становится общеизвестным, её пугает мысль о расставании с Виталей. Ведь если она скажет правду, они непременно разведутся, а это ведь будет таким позором на весь город! Что же будет с ней? А с Леной? Да даже с Виталиком!       Слухи в таком случае будут правдой, а не плодом злачных сплетен, и тогда будут недоброжелатели. Ведь таких, как они ненавидят! Вдруг что-то случится с Леной?  — Хочешь, в Москву уедем? Ты ведь всегда так хотела, Оленька? — шепчет Виталя и девушка всхлипывает от поедающих её мыслей.       Оленька, кажется, не хочет уже ничего. 

***

— Оль! — голос Лены в телефонной трубке звучит обрывисто, сопровождается шумным дыханием. — Оль, давай уедем…        Слухи, как в целом и ожидалось, разнеслись по их району быстро. Как бы Оле не хотелось верить в такую гнилую сторону общества, это было истиной и с ней поделать ничего нельзя было. Ничего нельзя было сделать с косыми взглядами от знакомых на рынке, ничего нельзя было сделать с перешёптыванием соседей и резким воцарившимся молчанием каждый раз, как она заходила в местный универмаг. Ничего нельзя было сделать с поцарапанной дворовыми подростками машиной Виталика. Можно было стереть меловую надпись «ковырялка» под лениной входной дверью, а более, наверное, ничего. Тайна перестала таковой быть и напряжение в маленьком обществе, где все всех знают, возрастало с каждым днём всё больше и больше.  — Что? — переспрашивает Оля, сильнее стискивая в ладони телефонную ядовито-красную трубку. — Меня с работы уволили, — бросает Лена пренебрежительно. Она ведь совсем недавно только устроилась. — И Виталик твой уже всё должен был прознать! Давай уедем, что нас держит?  — Лен, слушай… — Оля до боли закусывает губу и вжимается спиной в стенку прихожей. — Это всё было недоразумением, которое зашло слишком далеко. Уезжай, тебя здесь действительно ничего не держит. А про меня забудь.  — Оль, да не дури! Собирай вещи, поехали в Ялту, у меня там… — Да никуда я не поеду! Я мужа люблю, а ты… ты просто ошибка.        Лена молчит и Оля слышит только ее дыхание, постепенно начинающее редеть. Представляет её разочарование на лице и физически ощущает нарастающую обиду в воздухе. Но Оля это не со зла. Она это от собственной трусости.   — Ты серьёзно? — спрашивает Лена шёпотом.        Оля кладёт трубку, скатывается по стенке вниз и плачетплачетплачет, пока слёзы не перестают литься сами по себе. 

***

      Ещё через время покупаются билеты в Москву, а олькина квартира заставляется коробками и баулами с вещами. С Леной они не виделись и не разговаривали с последнего звонка, и оттого на сердце Оли было ещё тягостней. Она совсем ничего про неё не знала: перестала выходить на улицу, стыдилась, а соотвественно, ничего и не слышала.       Последней вестью о ней было письмо, оставленное в почтовом ящике на лестничной клетке. В нём что-то про их лето, про любовь и нежность, но Оля старается в это не вдумываться. Ведь если проникнется — не выдержит и побежит к ней, согласится на все предложения и уже никуда не сможет уйти. А так нельзя.       В конвертик с письмом вложен стих. Не подписано чей — может Лена писала сама, а может переписала с какого-то стихотворного сборника. В него Оля тоже не вчитывается, но в конце жирно обведены завершающие слова: «Приношу Вам любовь свою долгую, сознавая ненужность её». И их Оля отчего-то воспринимает непозволительно близко.       А через пару дней в городе ходит уже новая весть — Елена Раевская покончила с собой.       Оля, скорее всего, никогда этого не узнает, потому что пока разлетались сплетни, она сидела в поезде и держала путь в Москву. Про Лену она в конечном итоге забудет, так и не узнав, что любовь её действительно будет бесконечно долгой.