Светлячки тоже плачут

Осень вползала в подземелья Хогвартса медленно, на мягких лапах, пахнущих мхом и влажными камнями. Чжоу Чанг просыпалась раньше Панси. Не потому что хотела — просто мозг отказывался спать, как только в голове возникало его лицо. Блейз Забини. В этом имени было слишком много гласных и слишком мало объяснимого. Он был будто фигура на шахматной доске, которую невозможно предсказать. Ни чёрный, ни белый — просто свой собственный цвет. Иногда она ловила себя на мысли, что запоминает, в какой день он носит запонки, а в какой — только кольцо. Что знает, как он держит чашку — не за ручку, а за край. Что замечает, как он не смотрит в глаза, когда говорит важное. И всё это — без единого намёка с его стороны. Только движения. Только взгляд, на долю секунды задержанный на ней, когда она думала, что никто не смотрит. Этим вечером в подземельях пахло лавандой и чем-то острым — Панси варила зелье, похожее на злую версию тоника. — Тебе когда-нибудь... — начала Чжоу, не поднимая глаз от стола. — Кто-то нравился? Вот так. По-настоящему. Панси не ответила сразу. Размешивала зелье, словно взвешивая слова в каждой капле. — Люди думают, что я влюблена в Драко. — Голос был как всегда спокойный, чуть ленивый. — Они думают, что если ты с кем-то рядом много лет, обязательно должно быть чувство. Но дружба — это тоже чувство. И оно... чище. Я не хочу замуж за Драко Малфоя. Я хочу, чтобы он оставался тем, с кем можно молчать. — А кто тогда? — осторожно спросила Чжоу. Панси усмехнулась: — Никто. Я слишком занята. То, что у меня внутри, слишком много для влюблённости. Пока. Чжоу молчала. Потом выдохнула: — А у меня — Блейз. Не потому что он красивый, не потому что загадочный. Потому что рядом с ним тишина не страшная. Я не знаю, что с этим делать. Панси посмотрела на неё впервые за вечер по-настоящему внимательно. И сказала: — Ты уже делаешь. Ты не боишься сказать это вслух. Теплица номер четыре была старой, скрипучей, с провисающей крышей и окнами, через которые пробивался мягкий золотисто-зелёный свет. Внутри пахло свежей землёй, согретой солнцем, пыльцой, сухими листьями и чем-то сладковатым, эфирным. Воздух звенел от жизни. Невилл Лонгботтом чувствовал себя здесь не просто как дома — как в месте, где его слышат даже тогда, когда он молчит. Его руки, чуть в царапинах, осторожно поправляли бечёвку, натянутую вдоль вьющегося стебля, и он бормотал что-то растению, будто уговаривал его цвести быстрее. Чжоу пришла без блокнота. Сегодня она решила не фиксировать, а впитывать. Она прошлась вдоль стеллажей, потрогала шершавый край листа, вдохнула аромат душицы и чего-то мятного. Когда Невилл заметил её, он сразу оживился. — Смотри, — позвал он, отступив в сторону. — Это ещё без названия. Гибрид. Я скрестил ритуальный мак с флорентийским мхом. Очень редкий эксперимент. Он улавливает напряжение и начинает активировать защитные свойства, если рядом — боль. Магическая боль. Он почти... чувствует. Чжоу присела на корточки рядом с горшком. Листья слегка дрожали, словно реагируя на её дыхание. Один из них приподнялся — как будто в приветствии. — Он живой. Не просто растёт, а как будто... общается. — Именно. Он может регенерировать ткани. Быстро. Почти без следов. Я проверял на ожоге от крапивника — пятно исчезло за час. — Он красивый. Как будто внутри него что-то дышит. — Я не могу его назвать. Все слова звучат... грубо. Недостаточно точно. — Может, он сам подскажет, — тихо сказала Чжоу. — Когда будет готов. Они молчали. Потом вместе начали пересаживать два куста из тесных горшков в глубокие деревянные ящики. Земля была прохладной, мягкой, просыпалась сквозь пальцы. — Тебе здесь нравится? — спросила она. — Тут никто не требует быть кем-то другим. Тут можно ошибаться, и никто не взорвётся. Даже если ты случайно посыпал розу пеплом с огненной орхидеи. — Это звучит как философия. — Это звучит как мой день на третьем курсе, — усмехнулся он. Они работали молча ещё минут пятнадцать. Потом Невилл осторожно покрыл листья гибрида блестящей пыльцой из маленькой ампулы. — Это стимулятор. Только на ночь. На утро — новый слой клеток. Чжоу смотрела, как он движется — уверенно, но без спешки. Как будто у него есть всё время мира. И в этот момент у неё возникла мысль. Простая, но неожиданно пронзительная. Панси. Панси может из этого создать нечто. Не просто зелье — формулу. Линию. А она, Чжоу, могла бы быть не только в подвале, но и в центре. У истока. Там, где настоящее создаётся из роста и риска. И может, это и есть тот путь, который искала — не в чужих историях, а в своей собственной. Простая, но тёплая. Панси могла бы из этого варить зелья. Настоящие. Полезные. Красивые. Не только маски и лосьоны. А она сама могла бы... помогать. Следить за делами, вести учёт, создавать. Не во имя других, а для себя. Для них. Когда Чжоу поделилась идеей с Панси, та не сразу ответила. На её лице не было привычной иронии — только тишина, из которой, казалось, она выковывала реакцию. — Ты серьёзно? — наконец сказала она. — Ты предлагаешь мне объединиться с Невиллом Лонгботтомом? Тем самым, кто однажды перепутал настойку сонной пижмы с жидкостью для чистки котлов и вырубил половину клуба зельеварения на три часа? Чжоу усмехнулась, но спокойно кивнула: — Тем самым, кто за последние два года вывел более дюжины новых видов растений, адаптированных под магические нужды. Тем самым, кто создаёт живое. Своими руками. — И ты думаешь, я — я, Панси Паркинсон, — буду разрабатывать линейку косметики на основе его химерной ботаники? — Нет. Я думаю, ты — человек, который умеет делать невозможное из ничтожного. И который сейчас вынуждена покупать мяту за сикли у спекулянтов с Ривенделла. А у Невилла она растёт прямо в горшке у окна. С музыкой. Панси прищурилась. В её взгляде было ещё сопротивление, но уже и азарт. Внутренний алхимик слышал вызов. — И ты хочешь всё это систематизировать? Делать партии? Создавать линии? Продавать? — Я хочу создать что-то настоящее. Вместе. Мы трое. Каждый по-своему странный, упрямый и несвоевременный. Но вместе — рабочая формула. Панси провела пальцем по холодному боку котла, будто обдумывая реакцию ингредиентов. — Ладно. Я подумаю. Но если он принесёт в лабораторию что-то, что мурлычет — ты с ним разбираешься. И я не буду варить мёд для бровей. Это мой предел. — Договорились. Панси сделала паузу и вдруг — с тем самым взглядом, которым обычно добивала спорящих мальчишек на третьем курсе — добавила: — И ещё. Если ты влюбишься в него — ты сама будешь запаривать все цветочные ванны. Сама. По ночам. Чжоу рассмеялась — неожиданно громко, даже для подземелий. Потом наклонилась чуть ближе к котлу, не скрывая улыбки: — Не волнуйся. У меня уже есть объект головной боли. И это точно не Лонгботтом. Панси приподняла бровь, но голос её звучал тише, почти небрежно — слишком небрежно, чтобы не быть осторожным: — Это ты сейчас о... Блейзе? Чжоу на секунду замерла, затем медленно кивнула. — Да. Но это не "о нём". Это — во мне. Пока не сформулировалось. Пока не раскрылось. Мне нравится это чувство — не объявление войны и не роман в четыре главы. Оно дышит. И я пока хочу просто дышать рядом. Панси не усмехнулась, как могла бы. Только чуть склонила голову, наблюдая за Чжоу так, как иногда наблюдают за редкими зельями в момент, когда они начинают менять цвет. — Ладно, — сказала она. — Я всё ещё оставляю за собой право сказать "я знала". Но раз уж ты выбрала Забини, ты уж прости — цветочные ванны с тебя вдвойне. Профилактически. Чжоу хмыкнула: — А я думала, ты мне сочувствуешь. — Я сочувствую. Но не настолько, чтобы стоять над паром с лепестками роз за тебя. Они обе рассмеялись вновь — уже тише, чуть заговорщицки. Смех был тёплым, лёгким и немного шальным. Он пах началом. А где-то наверху, у высокого окна, Блейз Забини стоял, прислонившись к холодному камню, и смотрел вниз, туда, где здание теплицы мягко светилось изнутри. Он не знал, что там сейчас кто-то смеётся. Но знал, что Чжоу была там. И это почему-то значило больше, чем он пока был готов признать. ...и может быть, однажды, всё это прорастёт.