Комбинация

Макс выглядел пристыженным, виноватым. Хотя скорее смущенным. Он походил на нервного ребенка в ожидании родителя, чтобы рассказать ему страшный секрет из детского сада, который узнал за прошедший день. Что-то в его вечном движении, нервных покачиваниях и долгих сосредоточенных взглядах на доску не давало покоя. Чуть тронешь — плотина прорвется, перестав скрывать все те бесконечные слова. И вряд ли это извинения. Раньше Даниель с восторгом смотрел на чужой талант. В их случае нет ничего плохого в белой зависти к сопернику, в их случае дружба, которая сохраняется и за пределами трассы, является подарком судьбы. И все же Даниель всегда относился дружелюбно к другим гонщикам, к детям, участвующим в картинге и мечтающим получить теплое место в формуле 1, к сотрудникам паддока, волонтерам и фанатам. Вечно улыбающийся, забавный и добрый Даниель. Он думал о том, будут ли по нему скучать, если он неожиданно решит перестроить свою судьбу, как того хотел его отец. Если бы он вернулся в Австралию, занялся семейным бизнесом и перестал что-то пытаться доказать. Каким ребенком был Макс, каким глупцом был он. Неподготовленный, сломанный и незрелый. Еще не вкусивший, не насытившийся свободой, слегка повернутый рассудком. Они все здесь такие, немного сумасшедшие. Хотя для Макса слово «виноватый» слишком сильное в своем значении, невозможно далекое. Достаточно по-человечески простое. А такая простота для такого сложного человека, как Макс, просто нереальна. Когда Даниель сидит перед ним с тяжелой головой, мучимый мыслями, вряд ли Макс даже задается вопросом, а что произошло. С его-то стороны все прозрачно. Кто виноват, что команда так грязно с ним поступила? Кто мог не совершать ту тупую попытку обгона, а ту серию обходов? Если бы он повернул вправо, насколько бы сильным был удар о барьер? Если бы. Ах, да, точно. Не Даниель должен делать первый шаг, черт возьми, не он. Несмотря на все то дерьмо, что совершили с ним и по отношению к нему, у него все еще есть гордость и принципы, и он будет держаться за эту веточку до последнего. Он переставляет фигуру на доске и выжидающе смотрит на Макса. Шарль как-то неловко обронил, поймав его после бесконечных брифингов и криков, когда он пытался сбежать в номер отеля, чтобы напиться: — Если бы я мог, я бы играл в шахматы со своим товарищем по команде, — сказал он и поднял свои пронзительные глаза, прищуренно уставившись прямо на него и цепко выслеживая каждую деталь. Он всегда так смотрел, прямо в душу, потроша на части и при этом сохраняя на вечно грустном лице тень сочувствия и милосердного сострадания. Наверное, если бы Феррари так не ломала Себастьяна, он бы не ломал так Шарля. Но Феррари ломала Себастьяна, и поэтому Шарль выглядел так, будто вот-вот расплачется. — Я бы хотел, ну, знаешь, пообщаться, попробовать поднять дух товарищества, может, научиться стратегии.        Чертовы Шарль и Макс со своими отношениями ‘друзья-соперники’.        И все же ему не нужно было повторять дважды.        Ни Даниель, ни Макс по-настоящему в шахматы играть не умели. Но Даниель предложил, а Макс неожиданно не возразил. Они молча сошлись, что это самое лучшее время, чтобы последовать чьему-то совету, который не сводится к простому ‘поговорить’, но несет в себе именно эту цель.        Ни Даниель, ни Макс не умеют извиняться, а тем более — разговаривать по душам.        И все же не Даниель виноват. Не он должен делать первый шаг.        И вот так просто, немного неловко, с напряженной шуткой и последующим зажатым смешком — жалкая попытка разрядить атмосферу — они сели играть в шахматы, когда сколько часов назад хотели разукрасить друг другу лицо.        Если Даниель выиграет, то именно это и сделает.        Макс переставляет фигуру.        Хотя кому Даниель врет? Легкий фарс и улыбка, вечная игра в ‘если’ и мечта по несбывшемуся. Если бы команда так с ним не поступила, если бы Макс не оказался мудаком, если бы он мог отойти в сторону, если бы решил пропустить.        Если, если, если… Если он выиграет партию, то забудет все обиды и пригласит Макса на свидание.        Самоубийство.        Макс столько ребенок, сколько непринятый, загнанный в угол, озлобленный на мир утенок, все еще не отошедший от подростковой нелепости. И все же добрейшей души человек. Даниель был достаточно взрослым, более опытным, чтобы это увидеть. И как ответственный взрослый, он совершил самую большую глупость.        Это был ход Даниеля.        Он взял фигуру, не раздумывая. Точно так же, как взял ответственность за своего младшего напарника: понять, подсказать и успокоить. Подружиться, потому что будь проклята его натура.        И они подружились. Вот что хуже.        Ах, если бы… если бы он был не виноват?        Если Даниель выиграет, то порвет с Максом навсегда. Перейдет в другую команду, забудет его имя, сожжет все мосты, начав новую счастливую жизнь и отдав всего себя гонкам и вкусу шампанского на подиуме, просто чтобы доказать. Он мог бы рассказать смешную историю. Он создан, чтобы их рассказывать. Мог бы улыбаться во все зубы, хлопать по плечу и вырывать победу с кровью, как если бы был первым гонщиком команды, был бы будущим чемпионом для нее.        Чья была идея поменять стратегии? Кому она принадлежала? Хельмут, Кристиан, Джос? Макс? Вряд ли.        А идея не отдавать позицию? Отстаивать место в таблице любой ценой? Очевидно.        Если Даниель выиграет партию, то останется в команде и будет терпеть все их мудацкие решения.        Макс наконец перестает чему-то хмуриться, кажется довольным и, упорно не поднимая взгляд на него, переставляет фигуру. И в этот момент Даниель ловит себя на мысли, насколько это утопично и мило. Утопично, потому что на грани невозможного, и мило, потому что Макс так сосредоточен на игре, не хватает только высунуть кончик языка от старания. Если Максу что-то интересно, он всегда так сфокусирован на этом, кажется, отдает часть себя, преданный цели.        Даниель вспоминает те первые недели, когда Макс бесконечно вился вокруг него и заглядывал в рот. Как щенок. Смешно, немного горько.        Если бы они могли вернуться назад, отошел бы он в сторону? А Макс, не стал бы он так давить? Знай они, к чему все приведет, попытались бы что-то изменить? Наверное, не стоит об этом спрашивать в их сейчас очень шатком положении.        А если Макс и правда почувствует себя виноватым, то подожмет губы и покраснеет, а его взгляд наполнится обидой, хотя он все равно скажет: ‘Справедливо’. Если бы. Но Макс так не говорит и никогда не сделает. Скорее всего, он разозлится и будет отрицать свою вину до последнего вздоха, начнет кричать на Даниеля. И тогда Даниель закричит на него, а потом они обязательно устроят потасовку. И команда, команда Даниеля, разумеется, поддержит его, Макса.        И чем больше Даниель об этом думал, тем понятнее становилось: вся та чушь, происходящая с ним вот уже сколько месяцев, — те взгляды, разговоры и решения — все это больше и больше закреплялось за простым словом ‘предательство’.        Не он должен делать первый шаг.        И все же Даниель переставляет фигуру, поднимая воображаемый белый флаг. Он спрашивает мягко и любяще:        — Как твои дела, Макси? Мы давно нормально не разговаривали. Есть что новое?        Теперь Макс и правда выглядит смущенным и краснеет. На его губах проступает счастливая улыбка, глаза превращаются в щелочки, а в уголках появляются морщинки. Он берет фигуру и делает свой ход, наконец поднимая чистый взгляд с доски.        — Ах, да, я пригласил Келли на свидание, представляешь? И она согласилась!        Шах и мат.        И все же, Макс тоже ни в чем не виноват.