сожитель

22.02.25 даже если всё это было неискренним — лучше так       «Ты дома?» — пишет. Женя, сидящий с девочками в библиотеке, смотрит в экран так долго и так внимательно, что Аня, заметив, тихонько дергает за рукав. Отмахивается от неё, бурча смятое «Всё нормально», и выдыхает так громко и сильно, что листы тетради, лежащей на столе, перелистываются. Аня, решив, видимо, от вопросов отказаться, понятливо хмыкает.       «Нет» — отвечает. Рад, между прочим, что не дома, потому что опять крутился бы от ожидания, нарезая круги по квартире. Или нет, или терпение окончательно подошло к концу — на этот раз спросил бы прямо и в лоб: приехал ли, ждать или не ждать? К чему готовиться?       Никакого желания выдерживать интригу не осталось, заскоки, когда-то убедившие в бесполезности переписок, отступают тоже. Женя, пусть и хмурится в затемненный экран телефона, задает все эти вопросы — рассчитывая, что получит полные и содержательные ответы. В молчанку, затянувшуюся почти на две недели, он наигрался с лихвой.       «Еду с вокзала». Как же всё-таки у Марка, за две недели написавшего пять сообщений, всё просто.       — Ладно, я поеду. Дела появились, — Женя говорит сдавлено, сгребая тетради и ручки, запихивая их кучей в рюкзак кое-как. Бумага шуршит, молния лязгает громче нужного, и кто-то из девчонок недовольно шикает, бросая осуждающий взгляд. Ну, сам бы, наверное, вспылил, если бы мешали заниматься — настроение и без того не к чёрту. Судя по всему, не у Жени одного.       — Напишешь потом, ладно? — Аня снова дергает за рукав, приобнимая на прощание, как-то взволнованно-строго смотрит в глаза — словно настраивая. — Я сама тоже напишу.       Он только кивает невпопад уже на ходу, смазано прощается — и едва ли не выбегает из библиотеки, где насидел за последнюю неделю немыслимое количество часов. Раньше за неё так не цеплялся, всегда шёл заниматься домой — до тех пор, пока учёба дома не стала даваться сложнее, чем здесь. Дома часто не получалось сконцентрироваться, потому что Женя сильнее нужного вслушивался в тишину в коридоре.       Судорожно вдыхая холодный, ещё зимний воздух, понимает разом, в один момент — что уже ничего от этой встречи не ждёт. Торопится, да — торопится сильно, надеется, что как можно скорее доберется до дома. Но даже близко не предвкушает какой-то там разговор, и не вертит его в голове, пытаясь рассмотреть и прикинуть с разных сторон. Даже не уверен, что разговаривать ещё хочет. Ну, о чём-то таком, о чём хотел поговорить раньше.       Хочет ли того видеть? Скорее да, чем нет — потому что скучать по голосу из соседней комнаты, по разговорам ни о чем за завтраком, по запаху кофе и въедливых благовоний, не перестал. Просто кажется это всё теперь… уже пережитым. Теперь как-то и самому неплохо жилось. Хуже, чем вместе — но вполне неплохо.       Когда ветром от прибывающего поезда раскидывает полы куртки, он думает, что было бы смешно не приехать. Куда-нибудь смыться так же, как дважды смывался он, затеряться то ли в электричке до Пушкина, то ли в самолете до Новосибирска, и через пару дней прислать на их адрес букет драных цветов. Одну розу в целлофане. Попросить курьера целлофан порвать. Побить несчастную розу по лестничным перилам, по стенам и по полу, уронить её в пару мусорок по дороге, но потом достать — и вручить получателю.       Розу было бы жалко. Роза всего этого не заслужила. Женя перестал думать о том, кто и что в этой ситуации заслужил.       Стоит перед дверью, нащупывая в кармане ключи, с одной простой мыслью — мог ли тот уже приехать? Или потерялся в вечерних пробках, заехал ещё в какие-то дебри по пути, решил дать круг по КАД-у, чтобы проветриться? Он мог всё — Женя понятия не имеет, кто Марк такой, и давно убедился, что знать его и не должен.       Они — незнакомцы, оказавшиеся в одной квартире случайно, и давно пора было перестать видеть в каждом слове, сказанном друг другу, хоть что-то важное. Вот и сейчас — поздороваются, наверное. Надо будет решить, что делать с уборкой. Как делить продукты. Кто знает, может, он научился готовить? Чем-то же там занимался.       Может, был с кем-то, кто мог научить. Женю это ни в какой плоскости не должно касаться.       Входная дверь оказывается открыта, но в коридоре, куда заходит с опаской и осторожностью, по-прежнему пусто. Только под дверью, на пыльном коврике стоит вторая пара кроссовок. Вернулся.       Женя смотрит на кроссовки так долго и внимательно, словно хочет, чтобы именно они оправдались. Хоть что-то объяснили. Замечает, осматриваясь, что дверь в чужую комнату приоткрыта — значит, Марк точно дома, и он там. Раз дверь открыта, значит слышал, как Женя зашел — но не счёл нужным выйти и встретить. Не ждёт же, что кто-то подойдет к его двери первым?       Приходится закусить губу. Разуться молча, молча оставить куртку на вешалке, бросить рюкзак в прихожей. Пройти на кухню, поставить чайник — зачем-то налив туда больше воды, чем нужно на одного.       Только в тот момент, когда выходит в коридор, подхватывая рюкзак, собираясь зайти в свою комнату — закрыться там тихо, ещё раз собраться с мыслями, — с гулким ударом распахивается дверь Марка. Так, будто несчастно-хлипкую перегородку на петлях тот попытался вынести с ноги.       Он практически выбегает навстречу, замирая в ту же секунду, как переступает порог — и впивается в Женю чуть безумным, пристальным взглядом.       Ничуть не изменившийся. Такой же, как раньше. Прошло ведь каких-то десять дней. Или одиннадцать. Женя не старался считать.       Но сцену долгожданной встречи, конечно, представлял иначе.       Марк, видимо, в домашнем — хотя его домашняя одежда сильно не отличалась от уличной. Он не улыбается, но в лице нет той мертвецкой бледности, которая появилась из ниоткуда в прошлый раз — когда-то давно, ещё до нового года, когда он впервые уехал, не сказав ни слова.       Сейчас он просто смотрит в ответ с такой искренней, обезоруживающей растерянностью, что от всего, что прямо сейчас происходит, становится как-то смешно. Не грустно, не злобно даже — пусть и кажется, что карт-бланш на любые грубые слова у Жени имеется.       И брови у Марка сдвинуты так, словно и вправду чувствует себя виноватым. И стоит он так потерянно, опустив плечи, что с порога высказывать всё, что накипело, даже не хочется. Да и нечего уже высказывать, по правде. Женя растерял всю обиду по пути, так и не донеся до получателя.       — Привет, — Марк говорит едва ли не с вопросительной интонацией. Переминается с ноги на ногу, глядя прямо в глаза — жалобно даже, что ли. — Я не услышал, как ты зашёл.       — Привет, — Женя только пожимает плечами. Радуется про себя, что стало как-то… по-настоящему всё равно. Не обидно и не грустно. Только самую малость. Когда вдумывается. А если не вдумываться, то по-настоящему всё равно.       Даже интересно, сколько времени продлилась пауза после приветов. Сколько времени они простояли молча, не начиная разговор — совсем как в тот день, когда Татьяна впервые поставила их друг напротив друга. Когда они понятия не имели, что будет дальше.       Ничего тогда, в общем-то, не было. И ничего нет сейчас. Была только одна странноватая сцена — давно, ещё в ноябре. Но воды с тех пор утекло столько, что воспоминаниями можно не утруждаться.       — Я поставлю чайник? — Марк спрашивает, кивая на кухню.       Жене кажется, что он вот-вот рассмеется. Не то что бы от веселья — сам не знает, от чего бы рассмеялся.       — Он уже закипает.       — Да? — Марк удивляется так карикатурно, широко раскрывая глаза, что смеяться хочется снова. — Тогда я заварю. Тебе чай?       Женя в ответ только вяло кивает — вообще-то, совершенно всё равно, что там будет. Чай, кофе, цикорий или комбуча. Или что-нибудь крепкое, или что-нибудь, что вообще пить нельзя. Это всё, честно говоря, не интересует даже близко. Марк часто кивает в ответ — неясно, зачем, — и вдруг продолжает:       — Ты убрал с холодильника. Бумажку.       — Что? — Женя, не сразу сообразив, только с запозданием вспоминает о лежащих на холодильнике импровизированных «правах и обязанностях». Снял ведь ещё тогда, когда встречал Соню и Даню. — Ну, да. Убрал.       Марк какое-то время смотрит в глаза с вопросом — но молчит, не договаривая.       — Я повешу обратно? — он всё-таки подаёт голос, стоя на том же месте.       — Конечно, — Женя, сакрального значения в тетрадном листе не видящий — возможно, потому, что сам этот лист давно не видел, — пожимает плечами. Марк ещё раз медленно кивает — и молча, почти бесшумно уходит на кухню.       Женя, долго не думая, идёт к себе, сразу же запирая дверь — не сразу вспоминая, как провернуть защёлку, чтоб не заело. За две недели, оказывается, успел подзабыть.       Какое-то время стоит спиной к двери неподвижно, осматривая собственную комнату с таким интересом, будто ни разу здесь не был. Старается самого себя прощупать изнутри. Что-то ведь он, наверное, чувствует?       Чувствует, что ещё хочется сбежать из окна по водосточной трубе, испариться где-нибудь в глубине города. Чтобы Марк точно так же растерянно ждал на кухне, пока чайник бы не остыл. Жалко, что с Жениной стороны водосточных труб нет, и с навыками скалолазания, полученными в начальной школе, в лучшем случае бы рухнул с третьего этажа. Неплохой прогноз, с учётом того, что живут они на пятом, но всё равно не то, на что хотелось бы рассчитывать.       Если бы поломал себе ноги и пару рёбер, кто-нибудь принёс бы цветы в палату? По цветам в Жениной жизни теперь только один человек. Наверное, в палату его бы не пустили.       Вот это же, кажется, та долгожданная сцена. И ничего в ней такого, что Женя представлял всё это время, пока выстраивал в голове макеты их первого разговора. Правду, видимо, говорят, что лучше вообще не ждать, ни к чему не готовиться — ожидания никогда не совпадают с реальностью.       Старая домашняя футболка жмёт в вороте. В квартире душно так, будто не проветривали неделю. Женя заходит на кухню как можно тише, подкрадываясь — зачем-то желая ещё раз глянуть на того со спины, и дать себе время заново привыкнуть к чьему-то присутствию.       А смотреть не на что. Та же спина, та же макушка, на которую за полгода успел насмотреться вдоволь. Будто и не было ничего, просто встал с утра, пришёл пить чай в самый обычный день — странное ощущение неестественности и абсолютной обыденности происходящего.       Женя, решив не пугать, нарочито-громко вздыхает, проходя с своему месту за столом. Предупреждая, что подошёл со спины. Теперь снова хочется хмуриться — в воздухе густеет такая тяжесть, словно пришел на переговоры, и сейчас будет долго и старательно подбирать слова, или выслушивать оправдания, как на судебном процессе, к которому, на самом деле, имеет очень опосредованное отношение.       Ничего из того, что прямо сейчас происходит, не нравится. Не нравится вернувшаяся натянутость, не нравится собственное желание ощетиниться, защищаясь от несуществующей угрозы. Нравится только, что на кухне снова пахнет молотым кофе. По этому запаху, от души напившись дешёвого растворимого, он всё-таки скучал.       — Прости, что я не предупредил, — Марк, коротко обернувшись на вздох, начинает, когда Женя ещё не успевает сесть. С силой, устало потирает лицо рукой, продолжая: — Мало того, что с билетами всё чуть-чуть накрылось, в последний момент пришлось задержаться. Были семейные обстоятельства, скажем так. Сам и не думал, что всё настолько затянется. Правда.       Выдает разом так много слов, что все Женины планы — про то, что и как говорить, как смотреть и как реагировать, — уже начинают рушиться. Марк, смотрящий прямо в глаза, кажется искренним.       — Ясно, — он пожимает плечами, теряясь от прямоты. Выдержав паузу, тихо, но твёрдо договаривает: — Ты мог мне написать.       Ведь хотелось задать столько вопросов. Столько было вариантов, столько часов он прокручивал в голове этот момент, где они садятся напротив друг друга, открытые к разговору. И именно сейчас, дождавшись, когда всё это развернулось в реальности, разбежались и слова, и идеи, и мысли. Оставили за собой ту же гулкую пустоту, что была в квартире всё это время.       — Когда я уезжал, задерживаться вообще не планировал, — Марк отвечает, ведя плечом. — Всё очень странно сложилось.       — Ты мог написать, что задерживаешься почти на две недели, — Женя зачем-то спокойно повторяет.       — Мог, — Марк кивает.       — И не написал.       — Не написал, — он виновато опускает голову, вздыхая.       На кухне по-прежнему не хватает Алисы для немых пауз. Чтобы прямо сейчас раздалось размеренное «I had nine lives but I lost all of them», закадровым голосом кто-то оформил бы всю их молчанку афоризмами, подобранными к месту и не к месту, а картинку перебило титрами и черным экраном. Всё остальное осталось бы в следующей серии.       — Прости, — Марк снова подает голос.       Алисы здесь чертовски не хватает. Ещё — Ани, потому что Аня, скорее всего, смогла бы вывернуть весь их разговор в комедию, разложить всё по полочкам, надавать по носу всем, кому надо, и сделать понятным всё самое непонятное.       — Ты никогда ни о чём не говоришь, — Женя, слушающий самого себя, удивляется. Не был уверен, что получится вести диалог так… размеренно. Видимо, всё, чем травил душу эти недели, и вправду успело выветриться. — И не предупреждаешь.       — Не думал, что это нужно делать.       Смеяться не хочется. Но если бы хотелось, Женя бы точно лопнул от смеха. От того, как они, оказывается, далеко друг от друга.       — А я всё это время думал, что мы друзья.       Марк морщится, как от тычка. Сжимает в замок руки, сложенные на столе, и поднимает взгляд, приоткрыв рот — как будто собирался извиниться ещё раз, но передумал в последний момент.       — Друзья, — он соглашается, снова поджимая губы. С тем же явным, насколько Женя вообще понимает чужие эмоции, чувством вины. — Уборка на мне на ближайший месяц.       — Если не уедешь на этот самый месяц.       — Не уеду. Больше не уеду.       Женя равнодушно жмет плечами. Ну, ему эти слова не говорят ни о чем — и понятия он не имеет, стоит ли слушать. Не знает ведь, кто сидит перед ним. Что происходит в жизни этого человека. О чём он думает, о ком он думает. О чём мечтает и о чём переживает.       Они не знакомы.       — Я скучал, — Марк говорит ни к чему. — Очень.       Обронив это, он тут же отводит взгляд, коротко зажмуриваясь. Невесело, кривовато улыбается куда-то в стену, кивая своим неозвученным мыслям.       Наверное, Марк ждал ответа. Женя так и не ответил. Не нашёл слов, не решился. Не захотел.       Может, пожалеет об этом потом. Может, не пожалеет. Перебивать установившуюся тишину признаниями уже не станет.       — Почему ты уехал? — Женя запоздало задаёт ещё один вопрос, отвлекаясь, отодвигая от себя полную кружку с чаем. Совершенно невкусным, между прочим, чаем. — Мне просто не нужно об этом знать?       — Две причины. Во-первых, те же… личные дела, с которыми давно нужно было разобраться, — Марк, запинаясь, вновь берёт паузу — чтобы, какое-то помолчав, неуверенно продолжить: — Во-вторых, я иногда перестаю понимать, что происходит вокруг. И перестаю понимать, что делать дальше. Иногда очень нужно сменить обстановку, чтобы… просто подумать.       — То есть, можно сказать, ты просто захотел уехать? Просто так? — Женя, видящий чужой короткий кивок, чувствует, как отпущенная обида начинает накатывать к горлу с новой силой. — И что, понял? Что происходит вокруг?       — Понял. Теперь уверен, что понял.       — Я рад. Но в следующий раз, если захочешь сменить обстановку, говори об этом не на пороге, ладно? — он выговаривает, изо всех сил стараясь не выпустить обиду в звучание голоса. Получается из рук вон плохо. — Я понимаю, что тебе, может, всё равно на то, что кто-то там может переживать, но будь добр. Хотя бы из уважения.       Марк молчит, глядя в ответ. Только ещё раз кивает.       — И цветы, — договаривает, запинаясь. — Это было подло. Так не поступают.       На кухне становится оглушительно тихо. Настолько, что с улицы доносятся голоса прохожих. Хлопки дверей где-то в глубине чужих квартир. Шелест деревьев во дворе. Звонкие удары ложки, которой Марк болтал в кружке, занимая руки.       — Может, договоримся? — Женя продолжает. Голос едва ощутимо грубеет. — Если уж мы друзья, то будем разговаривать. Предупреждать. Общаться. Если нет, то будем… просто делить обязанности. Сосуществовать. Как-нибудь друг другу не мешать. И всё.       Это, наверное, он и хотел сказать — с того самого первого утра, когда неожиданно остался в квартире один.       — Хорошо, — Марк ещё раз, в тысячный раз кивает.       И ничего больше не говорит.       Молча смотрит то в ответ, то в свою кружку. Продолжает задевать ложкой стенки со звоном.       Женя ждал. То ли минуту, то ли две, то ли три. Три минуты, кажется, ни о чём. Совсем мало времени. Но он три минуты молчал, то поглядывая на Марка через стол, то отводя глаза. Три минуты слушал голоса со двора и отзвуки соседской жизни. Три минуты ждал продолжения разговора.       Ещё — ждал две недели до этого. Может, чуть меньше. Но почти две недели жил с глупой, наивной мыслью, что в том, чтобы выяснить отношения, нет ничего сложного.       Почему-то был уверен, что при встрече, сияя друг другу улыбками, они сразу же обнимутся.       Три минуты тишины — это дольше, чем две недели. Женя, надрывно, разочарованно выдохнув, поднимается из-за стола, со скрипом отодвигая стул. Успевает заметить, что тетрадной листок с обязанностями и вправду вернулся на законное место. Над этим бы тоже посмеялся, если бы было смешно.       Шатко выходит из кухни, оставляя Марка на том же месте. Замедляет шаг, когда переступает порог — надеясь, что тот окликнет. Но не дожидается.       В своей комнате, которую сразу же запирает, позволяет себе выдох. Обещал же — поэтому пишет Ане, что сосед вернулся, и безынтересно смотрит за сменой одинокой галочки под сообщением на двойную.       Аня задает несколько вопросов, которые Женя игнорирует. Просто не хочется отвечать. Да и нечем ответить, на самом деле. Совсем нечего сказать. Отправляет ей сжатое «Всё нормально», закрывая переписку.       Может, сегодня получится лечь спать пораньше. Наладить режим. Давно хотел ведь.       И шаги по скрипящему паркету, и хлопки дверей, раздающиеся где-то в коридоре, вдруг кажутся непривычно чужими. 23.02.25 я оказался здесь по самой большой ошибке благодарен ошибке так же как всем принятым правильным решениям       Комната выглядит точно так же. Один в один как в тот момент, когда оставлял её перед отъездом. Даже помнит, как уронил ручку в спешке, собираясь, она тогда закатилась под кровать — наклоняется, заглядывая туда, в затянутую паутиной темноту, и видит её на прежнем же месте.       Рабочий стол покрылся тонким слоем пыли. Окно, долго не открывавшееся, скрипит в петлях. Когда распахивает шторы, незаправленную кровать заливает солнечным светом, и в воздухе становится видно пляшущие пылинки. Хочется чихнуть.       Ещё, как ни странно, хочется улыбнуться. Марк, сжимающий руку на спинке скрипящего стула, чувствует себя сумасшедшим.       Никто не пишет, никто не звонит — и от этого становится легче. От того, что больше нет никакой необходимости подолгу думать над ответами. Подбирать слова и сглаживать углы. Притворяться, что рад слышать голос в трубке.       Больше вообще не нужно притворяться.       С шеи, затёртой, как до мозолей, будто срезали годами надетый ошейник. Цепь, которую тянул за собой все эти годы, оборвалась в самом слабом звене. Какие-то такие метафоры хочется подбирать, хочется кричать и громко говорить обо всём подряд — зная, что голос перестал проседать от постоянной недосказанности.       Впереди, за незашторенным окном, город — серо-бежевый, ржавый, но кипящий жизнью. Не похожий на Москву, слепящую искусственным светом. Марк здесь, кажется, чувствует себя свободным — и наконец-то не чувствует вину за то, что оставил после себя.       Он точно оставил разруху. Но всё, кажется, починил. Как мог. Подлатал, сгладил, подмёл — чтобы выглядело не так печально. Извинился, объяснил. Попросил понять.       Даже повидался с кем-то, с кем видеться не планировал. Убедился, что не подрывает все мосты, когда-то отстроенные. Нет, что-то остается — остается привязанность, остается и уважение. Он, наверное, сделал всё, чтобы уважения себя лишить — но с людьми, видимо, и вправду везёт.       За закрытой дверью, где-то в коридоре, слышно шаги. За ними начинает гудеть чайник, хлопают и скрипят кухонные шкафчики. Рядом кто-то есть, рядом продолжается прежняя жизнь, рядом — кто-то, кого так сильно не хватало.       Всё это время, блуждая по чужим домам, выдерживая натиск за натиском, пытаясь быть честным — не хватало, наверное, человека, с которым не нужно играть назначенную роль.       Почему-то чертовски хочется выйти. Всё-таки заговорить, не боясь той бетонной стены, в которую может упереться. Хочется рассказать — что Марк, оказавшись здесь, не надел на себя ни одну из притершихся масок. Что в Жене, незнакомом и отстраненном, случайно нашёл кого-то, с кем начал себя перестраивать.       Марк здесь, оказывается, всё это время просто был — зону комфорта очерчивая не притворством, а молчанием. И это, видимо, дало свои плоды. Здесь не приходится разгребать тонны вранья и перевёрнутых фактов. Здесь достаточно просто начать говорить честно. Это проще.       И проще дышать. Даже зная, что разговор, если выйдет сейчас, не склеится. Даже зная, что ещё долго не будет достоин даже взгляда в свою сторону без презрения. Но не врал. Здесь всё это время не врал. И не будет. Чтобы хоть где-то, хоть в этом углу, выгрызенном случайно и в приступе истерии, мог остаться собой.       А звучит-то как. Высокопарно, замудрёно. Так, что сам бы рассмеялся, если бы услышал от кого-то подобное. Но улыбается, как дурак, проводя пальцами по пыльному столу. Надо заняться уборкой. Протереть и подмести везде, где дотянется. Сходить на кухню, домыть оставленную посуду. Глянуть, что с продуктами.       Тепло комнаты кажется согревающим. Солнечный свет — не по-зимнему греющим. Всё-таки рад, что может быть здесь дальше. Что Женя никуда не делся, не съехал — что Марк не вернулся в пустую квартиру. Что Женя, смотрящий с явной, холодной обидой, его всё равно слушал. Слушал, пока Марк извинялся.       Ему за многое ещё придётся извиниться.       На телефон приходит сообщение. Успевает поджать губы, протягиваясь за ним, готовясь к любым новостям — но там всего лишь Петя, приглашающий сходить в бар вечером. Марк, кажется, не говорил ему, что вернулся — а у Пети всё-таки есть третий глаз на лбу.       Наверное, всё неплохо. Всё на своих местах.       От свежего зимнего воздуха, от согревающего, слепящего солнца, хочется дышать глубже. Хочется жить. Отстраивать вокруг себя что-то новое, о чём не будет жалеть, как жалел всё это время.       Этого так хотел. Это искал. И, кажется, нашёл. 25.02.25 статьи в интернете пишут одно и то же я никогда не дрочил на актёров из любимых фильмов отстаньте       Яичница безбожно пригорает. Зато на пары к третьей, в окна с самого утра било греющее, почти весеннее солнце, и всякие глупости, зудом на уме мешающие расслабиться, наконец-то поутихли. Если бы у Жени спросили, как дела, он скорее всего ответил бы простым «Хорошо» — и был бы честен. Это, между прочим, редкий случай.       Кое-как накрывает на стол, раскладывает пережаренную яичницу по тарелкам, и зовет Марка во весь голос. Знает, что тот уже не спит, они пересеклись на выходе из ванной — и знает, что тот, кажется, тоже начал день в неплохом настроении. По крайней мере, улыбнулся, здороваясь. Женя, не вспомнивший о том, как злился пару дней назад, улыбнулся в ответ.       Наверное, со своей отходчивостью нужно что-то делать.       Марк появляется в дверном проеме через пару минут, и застывает там, удивленно глядя на тарелки. Ещё заспанный и помятый, но вполне живой — и очень похожий на себя обычного. Такого, на которого Женя очень старался не засматриваться.       — Это мне? — он спрашивает, переводя взгляд со стола на Женю и обратно, и как-то смущенно поджимает губы.       — А кому ещё? — Женя с желанием поязвить даже не борется. Настроение с утра такое хорошее, что хочется как-нибудь гаденько шутить — чуть-чуть гаденько, беззлобно. Колоться, но не жалить.       — Не надо было, — Марк бормочет. Неуверенно проходит вперед, останавливаясь у стола, и продолжает неверяще пялиться в яичницу.       — Диета?       — Неудобно перед тобой.       Женя хмыкает.       — Всегда было удобно. Ешь и не подавись, — говорит спокойно, приглашающе кивая. Видимо, редкое появление солнца настолько радует, что все обиды как-то обнуляются. Да и плевать же уже, по-настоящему плевать — как бабушка говорила, им не детей крестить.       — Теперь точно подавлюсь, — тот неуверенно улыбается, присаживаясь напротив. С такой опаской берется за вилку, будто боится, что Женя мог его отравить, и продолжает недоверчиво коситься до того момента, пока не проглатывает первый кусок.       — Если подавишься, значит так будет нужно, — Женя проговаривает, не глядя на Марка в ответ, продолжая неторопливо перерезать подгоревший белок. С улицы пахнет зимой и свежестью, а ещё — с чужой комнаты по полу сквозит холодом так, что мёрзнут ноги. Что-то возвращается на свои места. — Такова судьба.       — Я не верю в судьбу.       — Очень интересно, — Женя медленно, саркастически кивает, и со скрипом пилит вилкой по тарелке — наслаждаясь тем, в каком тоне идет разговор.       — Я очень скучал, — Марк говорит невпопад, переставая улыбаться. — Я вроде уже говорил. Но скажу ещё раз.       — Ты мудила, — отвечает ровно, спокойно, как может. Уже совершенно не злобно.       — Я мудила, — тот кивает.       — Я тоже, — Женя говорит на выдохе, пожимая плечами.       Что ещё сказать, если уже сидят здесь? Да и хотел ведь — прямо во всём признаться. Ещё тогда, когда думал, что Марк вернется через пару дней. Хотел быть откровенным.       — Ты не мудила.       — Я тоже скучал. Когда ты уже подавишься?       Марк, поднявший искренне удивленный взгляд, хмурится. Только через несколько долгих секунд — сообразив, видимо, — медленно, неуверенно улыбается.       — Ты помнишь, что на тебе месяц уборки? — Женя продолжает, невозмутимо дожевывая очередной кусок. — Я засек. До двадцать третьего марта на тебе вся квартира.       — Помню. Мне, кстати, уехать надо будет… — он стыдливо прикрывает лицо раньше, чем Женя успевает ответить, и сквозь смех бормочет: — Прости, прости, прости. Шутка. Больше так шутить не буду.       Женя не всерьёз хмурится, угрожающе поглядывая исподлобья. Хочется то ли ткнуть того вилкой, то ли от души наругать самого себя за легкомысленность. За то, что улыбается, как бы ни пытался состроить устрашающий вид.       — Больше вообще шутить не буду. Вообще ничего больше не буду. Прости.       — Отстань со своими извинениями, а, — он перебивает, поднимаясь. Наверное, мог бы сказануть что-нибудь эдакое — вроде того, чтобы тот никогда не переставал шутить. Но не решается. Зато может позволить себе закинуть тарелку в раковину, и напомнить, оборачиваясь: — Посуду ты помоешь, да?       Марк, тут же ловя взгляд, почему-то довольно кивает. Ещё какое-то время копается вилкой в яичнице, не глядя в тарелку, но, стоит Жене двинуться к выходу из кухни, он вдруг многозначительно прокашливается, вдыхая, как перед важным разговором — явно собираясь что-то сказать, но в последний момент передумывая.       Женя, пусть и думает, что было бы здраво уйти вовремя, останавливается.       — Женя, — Марк начинает, закусывая губу. — Можно одну наглую просьбу? Очень наглую просьбу.       Только этого не хватало.       — Смотря что ты подразумеваешь под наглой просьбой, — проговаривает, скрещивая руки на груди. — Отказаться от уборки нельзя.       — Нет. Наглее, — тот опускает глаза, ещё несколько секунд собираясь с мыслями. Потом — выдает на одном дыхании: — Можно тебя обнять?       Женя, так и стоящий на одном месте, молча пялится в ответ. Старается не подать виду, что глаза хочется в удивлении распахнуть. Хотя брови, наверное, выдают тем, как поползли вверх. Только сейчас, глядя на то, как столбенеет от волнения Марк, сидящий рядом на стуле, начинает доходить.       — Можно, — пожимает плечами, не сдвигаясь.       Марк, кивнув, неуверенно поднимается. Делает один шаг вперед, и, не медля, тянет вперед руки, сцепляя их где-то за Жениной спиной. Женя же, наблюдающий за всем этим с уже одной приподнятой в недоумении бровью, вздыхает, обнимая в ответ.       Тот крепче жмётся к груди, упирается щекой в плечо. Стоит неподвижно, только шумно дышит, ни на секунду не ослабляя хватку. Какое-то время подумав, Женя неуверенно укладывает подбородок на подставленное плечо. Удобно. Всё-таки Марк не такой уж и маленький, но разница в росте у них заметная. И по антропометрии они друг другу вполне подходят. Если можно, конечно, учитывать такие критерии.       Теперь, кажется, всё становится ясно. И становится ясно, почему так долго всё, что между ними происходило, выскальзывало из рук. Жене, когда он пытался понять, каково это, никто не давал возможности просто привыкнуть. Просто обнять, чтобы узнать, как ощущаются чужие руки. Немного обидно — но Женя, человек добрый, мстить за себя не станет.       Да и сам же, если так подумать, в один момент поспешил. Не дал времени обдумать и понять. Полез туда, куда не звали. Почему-то теперь становится стыдно за себя. Не сильно, но ощутимо.       Марк стоит так ещё несколько секунд — совершенно молча. Потом — резковато отстраняется, прокашливаясь, и тут же прячет глаза.       — Спасибо, — говорит тихо, торопливо отворачиваясь с столу, забирая с него тарелку и отходя к раковине.       — Всегда людям «спасибо» за объятия говоришь? — Женя бормочет, хмыкая. За тем, как тот суетливо возится с тарелками где-то за спиной, намеренно не следит — зная, что поставит в неловкое положение.       — Просто вежливость, — доносится со спины.       — Как скажешь. Рад помочь.       Женя, оказывается, очень скучал. И, кажется, только что закрыл какую-то давнюю потребность в объятиях. Да, ему этого не хватало. Наверное, было бы неплохо повторить.       Что-то внутри подсказывает, что они повторят. Плечо у Марка находится на идеальной высоте, чтобы с удобством укладывать на него подбородок. Об этом он, скорее всего, будет думать всю следующую ночь.       Перед тем, как закрыться в своей комнате, ещё слыша шум воды на кухне, снова громко вздыхает. С чувством.       Что-то внутри, вытравленное из себя силой, подает тонкий голос. Он знает, что это. Знает, что снова чувствует когда-то заколоченную, забитую нежность. 28.02.25 за каждый второй шанс я в долгу должник до последнего дня       В коридоре, раньше, чем Женя успевает подняться с кровати, раздается непонятный звук. Знакомый звук. Электронные часы, стоящие у кровати, показывают «04:02». Жене сегодня, кажется, никуда не надо, он вообще хотел выспаться — но догадавшись, на что похож грохот, подрывается сразу же, едва не сваливаясь с кровати кубарем, и торопливо выходит из комнаты.       Когда выбегает в коридор, ещё щурясь от света после темноты комнаты, понимает — входная дверь только что хлопнула. Только обвисший провод под потолком сиротливо раскачивается, и коврик, на котором обычно стояла чужая пара кроссовок, пустеет.       Уехал. Он опять уехал. Не предупредив, даже не попытавшись. Не сказав ни слова и не попрощавшись.       Почему-то в этот раз Женя знает, что он не вернется.       Всё резко перестает быть смешным, всё резко перестает быть незначительным, всё резко перестает быть обычным. И до такой степени обманутым себя никогда прежде чувствовать не приходилось. Он даже не попрощался.       Женя, чувствующий, как вдох застревает в горле, просыпается от непонятного грохота. Знает, что это грохот колесиков об пол. Подрывается, понимая, что сходит с ума — он не может уехать. Не может бросить его опять.       Он знает, что Марк уехал. И что он не вернется. И ненавидит себя за то, что придает этому столько значения.       Зажмуривает глаза, делая шаг назад. Открывает их снова — уже в темноте своей комнаты.       С трудом соображает, где находится, рассматривая тумбу, стоящую около кровати. На электронных часах тускло высвечиваются те же четыре утра. Напрягаясь, восстанавливая события, понимает, что лёг поспать днем — и, видимо, умудрился проспать почти всю ночь.       Шея, затекшая от неудобного положения, ноет, и Женя тяжело поднимается, садясь на кровати. Прокручивает в голове обрывки сна, ловит их в памяти, как может — и понимает, что начал, видимо, по-настоящему сходить с ума. Открытую спину холодит от проступившего пота, в голове пусто до свиста. Такая же пустая прихожая, только что так живо рисовавшаяся перед глазами, окончательно растворяется.       Четыре утра. Это же надо было проснуться.       Ещё не сходит ком в горле. Хочется то ли пить, то ли смыть с себя остатки сна. Какое-то время посомневавшись, ещё пару минут подышав, глядя в темноту комнаты, он осторожно сползает с кровати, и бредет к двери, держась то за комод, то за подвернувшуюся стену.       В квартире, той, что за пределами его угла, тихо и темно. Под прикрытой дверью Марка пробивается полоска света, на которую Женя, остановившись, внимательно смотрит. Убеждается, что не мерещится. Что всё, что только что видел перед собой, не больше, чем дурной сон.       Обливается холодной водой, заходя в ванную, не включая свет. Смотрит в своё же неразличимое отражение в зеркале, не видит ничего — и думает, что это, наверное, к лучшему.       Возвращаться в постель не хочется. Кое-как, чудом не спотыкаясь по дороге, доходит до кухни, наливает воды в первый попавшийся стакан. Жадно пьет, хотя жажды уже не чувствует. За пару минут, что проводит на ногах, убеждается, что хочет ещё чего-то. Хочет зайти туда, где полоска света, и просто глянуть на Марка своими глазами.       Эта минута, пока бредет к чужой комнате, напоминает сразу о многом. О том, как ждал, и о том, как просил доесть оставшуюся картошку. О том, как заходил к нему без спроса, воровато рассматривая каждую мелочь.       Замирает перед прикрытой дверью, не слышит за ней ничего. Мертвая тишина. Почему-то надеется, что Марк спит. Может, просто забыл выключить свет.       Сталкиваться лицом к лицу не хочется, да и разговаривать им совсем не о чем. Посмотреть бы коротко, одним глазком, и отпустить эти мрачные мысли, навеянные то ли простым сном, то ли неожиданным кошмаром. Разочек глянуть. Извиниться, сказать, что что-то перепутал. Уйти, не объясняясь. Этого бы хватило.       Робко, еле слышно ударяет костяшками по двери. Выходит так тихо, что и сам, наверное, не услышал бы, если бы был в комнате. Ударяет ещё раз, чуть сильнее, боясь, что дверь от стука откроется сама собой — Марк не то что не запирал, даже не закрывал до щелчка. Просто прикрывал, совершенно не переживая, что кто-то — Женя — может зайти.       — Заходи, — раздается голос. Так неожиданно, что Женя вздрагивает, будто делал что-то запретное, и не сразу решается распахнуть. По-прежнему не представляя, как объяснить, зачем пришел.       Дверь поддается от малейшего толчка, тихо поскрипывая. Неуверенно окидывая взглядом тесную комнату, видит Марка сразу же — он просто читает, сидя на кровати, привалившись спиной к стене, и теперь, с искренним удивлением глядя на Женю, видимо, ждёт хоть каких-то первых слов. А первых слов нет — нет вообще никаких слов и никаких понятных мыслей.       — Почему не спишь? — Марк берет на себя вопрос, разжимая загнутый корешок. — Всё нормально?       Наверное, если скажет, как есть, выставит себя полным идиотом. Ещё не хватало признаваться напрямую, что про его уезд снятся кошмары — а Женя так старательно убеждал самого себя, что всё это на самом деле не волнует, и не переживает он совсем, только интересуется из праздного любопытства.       Да что уж там, стоит ведь здесь. Вряд ли пошёл бы в четыре утра разговаривать, даже если бы приснилось что-то по-настоящему страшное. С соседями так не делают.       Женя даже не уверен, что так делают с друзьями.       — Сон приснился, — выговаривает, так и стоя на пороге. Не понимая, стоит ли заходить. А план смыться при первой же возможности, вообще не начиная разговор, уже пошёл по швам. — Всё нормально.       Марк вдруг понимающе кивает, ни о чем больше не спрашивая — и приглашающе хлопает по кровати рядом с собой, отодвигаясь к краю.       В голове в этот момент проносится примерно тысяча прикидок — о том, стоит или не стоит, хочет или не хочет, готов или не готов. Женя только сейчас соображает, что вышел из комнаты без футболки, хотя никогда так не делал. Марк, к счастью, насчет этого тактично промолчал, а идти обратно, чтобы одеться, во-первых, лень, а во-вторых, просто дурная идея. Уж лучше не акцентировать.       Проходит вперед несмело — последний раз он был в этой комнате в его отсутствие. Здесь по-прежнему тесно, пахнет теми же благовониями, и окно, несмотря на ещё февральский холод, распахнуто. Голые плечи морозить начинает сразу, но придется стерпеть. Женя присаживается рядом так осторожно, как может, стараясь выдержать между ними максимальное расстояние. Марк, правда, плевать хотел на расстояние, и пересел практически сразу, привалившись плечом к плечу.       — Что снилось? — он спрашивает, откладывая книгу открытыми страницами вниз, и вопросительно косится, не оборачиваясь — Женя успевает поймать взгляд, но тут же отводит глаза, всматриваясь куда-то в собственные поджатые ноги.       — Не буду пересказывать, там ничего серьёзного.       Марк улыбается, коротко кивает. Доли секунд смотрит перед собой, словно подбирая слова — и неуверенно, негромко заговаривает:       — Мне вчера снилось, что я каким-то образом перепутал платформы, и сел на поезд до Владивостока. И весь сон паниковал, что уеду в другой конец страны, и не смогу вернуться, — он продолжает, как-то глуповато улыбаясь. — Звучит странно, но это было очень страшно. Я проснулся с таким облегчением. Что я здесь.       — Если ещё раз пропадешь, буду знать, где искать, — Женя отзывается, не задумавшись — и тут же закусывает губу. Наверное, звучало слишком… слышно, что ему не всё равно. Или сойдет за шутку?       — Теперь буду спокоен, что меня, в случае чего, найдут.              Он улыбается, чуть склоняя голову, косо поглядывая на Женю. Женя старается этот взгляд не ловить. Старается объяснить самому себе, зачем пришёл. Посреди ночи, ведомый каким-то глупым, ничего не значащим сном. Ведомый, на самом деле, мелочным желанием не оставаться наедине с самим собой.       — О чём ты думаешь? — тот вдруг спрашивает, продолжая всматриваться. Не отвлекаясь.       Так, будто спрашивать о мыслях — уже обыденность. Они никогда так не делали.       Видимо, четыре утра. Видимо, Жене придётся забыть о здоровом режиме сна, если хочет узнать друг друга лучше. Хотя Жене это, конечно, не нужно, и ничего он вообще не хочет. Сидит ведь здесь просто так. Просто так расслабляется, позволяя себе облокотиться на подставленное плечо в ответ. Привалиться, прикрывая глаза.       Просто так.       — Это, наверное, глупо, но я бы хотел тебе доверять, — когда Женя произносит это вслух, оборачиваться и смотреть в ответ становится ещё страшнее. И подумать не мог, что соберется, чтобы сказать так прямо. — Но пока такой возможности нет.       Марк, прижавшийся вплотную, замирает — сидит так тихо, будто не дышит, и коротко опускает голову, устало потирая лицо ладонью. Но выпрямляется почти сразу же, возвращая вполне спокойный вид — и понятливо, часто кивает.       — Могу рассказать, что я пообещал себе работать над ошибками, а не убегать от них в другой город.       — Обещать себе что-то нет никакого смысла.       — Обещать вообще нет никакого смысла. Это просто слова.       — Значит, будешь продолжать?       — Нет, — тот отвечает твердо, и ни к чему вздыхает. — Теперь со всем разобрался. Окончательно.       — Так и не расскажешь, с чем разбирался? — Женя слышит и сам, что интерес в голосе кажется обречённым. Изначально-то не рассчитывает, что может услышать ответ. — Останется делом государственной важности?       — Это просто очень долгая история, — Марк снова ни к чему улыбается. — Могу попробовать сжать до краткого пересказа.       Он задумывается, поднимая взгляд в потолок, какое-то время молчит — и неуверенно, растягивая буквы, проговаривает:       — Могу вот как объяснить. Слышал когда-нибудь про побеги со свадьбы? Настоящие, не постановочные.       — Только в фильмах такое видел.       — Ну, вот. Там, конечно, не свадьба, а помолвка, но было… эпично. Я не разговаривал с семьёй, считай, полгода, — он говорит негромко, совершенно расслабленно — но Женя, переведя взгляд на считанные секунды, успевает заметить, как коротко Марк морщится, словно от зубной боли, тут же возвращая на место слабую улыбку. — Наделал делов, в общем. И ты правильно заметил, что я… не очень хороший человек.       Теперь он оборачивается, недолго глядя в глаза — следит, видимо, за реакцией.       — Мне нужно было поговорить с ней, с родными. И забрать вещи из квартиры, в которой жил раньше, — не дождавшись от Жени ответа, он продолжает, отворачиваясь. — Я бросил там всё. Уехал одним днём и с громким скандалом. В семье были уверены, что я стану человеком, если остепенюсь. Заведу семью. Она была уверена, что я не люблю её, раз не делаю предложение.       Он замолкает, так и глядя перед собой. Договаривает, помолчав:       — А я был уверен, что полюблю её заново. Но ничего не сложилось.       Женя, пусто следящий за тем, как сжимаются чужие руки, так и не находит слов.       — Мне на день рождения подарили помолвочные кольца, — Марк снова криво улыбается, посмеиваясь. Жене от этого смеха становится не по себе. — Знаешь, я сам бы никогда не поверил, что можно до такого довести. Но когда ты живёшь в полной уверенности, что должен делать именно так, и никак иначе, а потом понимаешь, что просто не можешь, — он спотыкается, растягивая ещё одну паузу. — Знаешь, это вгоняет в отчаяние. Когда кажется, что проще провалиться сквозь землю, чем разобраться, как повести себя правильно. Я понятия не имел, как сказать в глаза, что не люблю, если два года подряд говорил, что любил.       В комнате снова становится удушливо тихо. Его телефон, лежащий на краю, гулко вибрирует — и Марк, протягиваясь, откладывает его ещё дальше.       — Я не врал. Я, наверное, правда любил. А потом перестал. Одним днём. Я не знаю, почему. И это было, наверное, самое страшное, что со мной случалось. Потому что земля из-под ног уходит. Разом. И верить во всё, что ты когда-либо испытывал, становится невозможно. Верить самому себе уже не получается. А ты ведь ещё и разбиваешь сердце кому-то, кем дорожил больше, чем самим собой. Я знаю, что ей было тяжелее. Ей было хуже. И я от этого ненавидел себя ещё сильнее.       — Так бывает, — Женя, сипящий от долгого молчания, отзывается.       — Когда долго живешь так, как прикажут, и когда думаешь только о том, как бы оправдать чьи-то ожидания, может в один момент переклинить. Меня тогда переклинило. Наверное, если бы хватило смелости говорить всё прямо, не тянуть время… Наверное, если бы я не дотянул до того момента, когда оставалось только встать на одно колено, было бы проще. Но вышло, как вышло. Родители хотели, чтобы я сделал ей предложение в парке, где мы познакомились. Хотели, чтобы всё было красиво. И проболтались ей. Она ждала. Знала, что я должен буду это сделать. А я именно тогда понял, что не могу. Никак.       Он отворачивается снова, нервно ухмыляясь. Вглядывается куда-то в незашторенное окно, и оборачивается с взволнованным, уже привычно виноватым взглядом.       — Вот так можно превратить обычное расставание в небольшую катастрофу, — он говорит тихо, с искренним, болезненным недоумением в голосе. — Так глупо.       — Ну, — Женя начинает, понимая, что слова в стройный ряд никак не встают. Сказать в ответ на ту прямоту, которую всё это время ждал, ему нечего. — С другой стороны, чтобы подарить помолвочные кольца… Это нужно додуматься.       — Они очень хотели семью, — Марк поджимает губы, кивая. — А я поздно понял, что они очень хотели семью. Ну, зато теперь, кажется, все поняли, что это не самая выгодная партия. Не со мной.       — И чем всё закончилось? — спрашивает, не пытаясь додумывать. Вообще стараясь всё это... не воображать. И так голова к утру работает плохо — так ещё и поводов навыдумывать лишнего гораздо больше, чем обычно.       Повод, например — то, как близко лежат их ладони. Одна — у Марка на бедре, вторая — у Жени. И протянуть руку, положить свою на его — или хотя бы робко, неуверенно коснуться мизинцем мизинца, — заняло бы доли секунд. Ничего бы не стоило.       Или стоило бы всего. Из-за этого, из-за того, что цену ошибки установить не может даже примерно, Женя продолжает сидеть неподвижно. Только сильнее сминает ткань своих шорт под пальцами, отвлекаясь.       — Чем закончилось? Да ничем. Она, кажется, простила. Ну, мы разошлись мирно. Теперь. Забрал вещи, отвёз к родителям на хранение, — Марк неопределенно кивает, будто что-то вспоминает. — С ними тоже помирился. Попытался объяснить, что пошло не так. Кажется, объяснил. По крайней мере, попрощались мы нормально. Наверное.       — И что, теперь живёшь здесь? — Женя бормочет, тут же чувствуя на себе удивлённый взгляд — и хмурится в ответ.       — А что я тут, по-твоему, делаю?       — Не знаю. Ну, перебиваешься. Ждёшь чего-нибудь.       — Единственное, чего я жду — повышения зарплаты в обозримом будущем. Чтобы как-нибудь шатко-валко накопить на что-нибудь поприличнее, — он говорит ворчливо, тут же осекаясь — и торопливо поправляется: — Нет, ну, я не хочу сказать, что здесь неприлично. Просто... Ну, не самое роскошное жильё. Хотелось бы, наверное, уровень жизни приподнять. Чтобы хотя бы не комнату снимать.       — Я не обижаюсь, — Женя вяло улыбается, отводя глаза.       Чуть-чуть — обижается. Но не потому, что квартиру назвали неприличной. Это знает и так. Обижается потому, что понятия не имеет, есть ли ему хоть доля места в чужих планах на будущее. В тех, которые Марк обрисовывает, не уточняя никаких деталей.       В его будущем хотелось бы быть. И это волнительно признавать даже перед самим собой.       — Я подумал недавно, что я тебя вообще не знаю, — Женя выговаривает, не успевая даже обдумать — слова вырываются сами собой. Цепляется за новую, не настолько смущающую тему — и бросается в неё с головой. — Понятия не имею, кто ты. Хотя мы живем под одной крышей почти полгода.       — Есть такое. Можно, знаешь, начать заново, — Марк глуповато протягивает правую руку, так и сидя бок о бок: — Я Марк. Мне двадцать один. Я приехал из Москвы. Люблю искусство и жареную картошку.       Выставленная между ними ладонь вдруг кажется смешной. Женя, неуверенно протягивающий руку в ответ, вспоминает, что у того руки тёплые и сухие — и пожимает. Дольше нужного держит, и только почувствовав, что затягивает, отрывает свою, снова садясь прямо.       Познакомились.       — Я Женя, и я не узнал о тебе ничего нового.       Марк смеется в ответ тихо и высоко, запрокидывая голову, и ещё чаще кивает, задумываясь.       — Прости. Сейчас подумаю, — он чешет подбородок, забавно хмурясь, и, словно поймав нужную мысль, заговаривает бодрее: — У меня есть кот. Вернее, у мамы в Москве есть.       — Уже лучше, — одобрительно хмыкает, улыбаясь едва ли не поневоле — каждый раз улыбаться в разговорах с Марком чуть-чуть болезненно. Страшно то ли поторопить события, то ли дать слабину в момент, где расслабляться нельзя. — Моя в Новосибирске. Но кота у неё нет.       — В Новосибирске? Этого уже я не знал, — тот удивленно приподнимает брови, тут же хлопая себя по лбу: — Точно, ты же билеты покупал. И возвращал. Ладно, тогда я скажу, что ни разу не был в Новосибирске. Надо будет как-нибудь это исправить.       — Предупреди только, — Женя шутливо косится, несильно пихая локтем под вернувшийся бок. Начинает выдумывать, что ещё можно вспомнить о себе — разговор этот чем-то напоминает шахматную партию. Хочется рассказать много всего, и выслушать много всего — даже сейчас на уме бесконечное количество вариантов. Откидывая всё, что слишком прямо, откидывая всё, что слишком поверхностно, проговаривает: — Я могу сказать, что терпеть не могу неопределенность. Во всём.       — Я скажу, что живу по принципу неопределённости, — Марк пожимает плечами. — Знаешь, предпочитаю плыть по течению. Но намёк уловил. Давай дальше.       — Я никогда не был в серьёзных отношениях.       Марк, слыша это, многозначительно улыбается.       — Последние мои серьёзные отношения закончились хреново.       — Это я уже понял, — Женя хмыкает. — Действительно хреново.       — Так бывает, — Марк продолжает, снова дёргая плечом. Жест этот успел запомниться. — Сам же сказал. И да, твоя очередь.       — Хорошо. Для меня нет ничего важнее доверия.       — Это я тоже уже узнал, — тот прикрывает глаза, вздыхая. — Тогда скажу, что доверяю другим людям больше, чем самому себе.       — Я прощаю быстрее, чем хотел бы, — Женя роняет, не задумываясь.       — Я жалею о том, что поступал так, как поступал.       — Иногда мне кажется, что я ценю людей больше, чем они меня.       — Я, видимо, не умею любить, — Марк говорит сквозь ту же, уже знакомую невеселую улыбку. — Но было бы здорово научиться.       — Этому можно научиться? — Женя спрашивает со смешком, замечая, что язык начинает заплетаться. Всё-таки к чужому графику Женя вряд ли когда-то сможет приспособиться.       — Понятия не имею, честно, — Марк посмеивается в ответ, отворачиваясь, застревая взглядом в темном углу комнаты — и говорит куда-то в сторону: — Твоя очередь, кстати.       — Я не умею общаться намеками, — Женя выдаёт твёрже, чем планировал. Будто подчёркивая. — И не хочу.       — Хорошо. Теперь моя очередь, — Марк кивает, не сразу начиная говорить. Продержав паузу, начинает: — Мне нравится жить так. Я бы хотел и дальше так жить. И, наверное, уехать на какое-то время пошло на пользу. Чтобы понять, не кажется ли мне. Не ошибусь ли, если скажу об этом вслух.       — Жить как?       Марк переводит взгляд. Многозначительный, даже чуть-чуть возмущенный — будто сказал что-то очевидное, что Женя вынуждает его растолковывать.       — Так, как мы живем сейчас.       — С одной комнатой в собственности? И то с натяжкой. Так себе жизнь.       — Нет. Вдвоём.       — Ты говоришь намёками, — Женя хмыкает, снова глядя на свои поджатые ноги. Длинные, чуть-чуть нелепые — если вытянет, они перестанут помещаться на кровать. И шорты у него такие дурацкие, домашние — в кармане дырка, в самом низу маленькое пятнышко от кетчупа, так и не отстиравшееся. Вдруг чувствует себя таким глупым, таким неуместным и во всей этой комнате, и во всей этой квартире, во всём этом городе, что начинает понимать Марка. Понимать желание скрыться со всех глаз одним махом, испарившись без следа и весточки. Но сам так поступать, конечно, не стал бы. — Это не так сложно, тебе не кажется? Просто не нужно убегать без предупреждения.       Тот улыбается, согласно кивая. Наверное, пауза между Жениными ответами вышла слишком длинной. Но Марк не подал виду. И не подает сейчас.       — Тебе на пары с утра? Ты пожалеешь, что здесь сейчас сидишь.       — Пожалею, — Женя просто кивает. — Мне снилось, что ты уехал. И не вернулся.       И мгновенно жалеет, что сказал об этом вслух. Будто ни разу не обжигался, отдавая в чьи-то руки своё доверие. Ни разу не оказывался в дураках, переставая прятаться за равнодушием, как за единственным щитом.       Марк молчит, ничего не отвечая. Непонятно, смотрит ли на Женю — смелости поднять взгляд не хватает. Так ничего и не сказав, он вдруг молча приваливается виском к плечу, выдыхая. Как тогда, в кинотеатре — делая шаг навстречу, но ничего не говоря. Быструю мысль, мимолётное желание отодвинуться, успевшее появиться, Женя так и не пропускает. Остается на том же месте, снова — так глупо боясь спугнуть.       Спугнуть что-то большое и важное, что в этом чувствует.       — Я удалил приложение РЖД, — Марк произносит после паузы.       — Да иди ты, — Женя расплывается в улыбке, не всерьёз толкаясь. Не получается — и слишком близко они сидят, и слишком давит на плечо чужая голова. Просто прижался теснее на какую-то секунду — такой себе толчок.       — О, вот что ещё могу рассказать, — Марк ни к чему оживляется, словно что-то вспомнил, и смешно выглядывает откуда-то снизу, кое-как пытаясь высмотреть, видимо, Женины глаза: — Я занимался фигурным катанием до тринадцати. Десять лет. Даже что-то выигрывал.       Женя, про себя обрадовавшийся, что разговор резко сбросил в градусах, искренне удивляется — о фигурном катании он слышал мало, и представлял себе только костюмы с блёстками под классическую музыку. Вообразить в этом Марка, даже тринадцатилетнего, с его взбалмошностью и неказистостью, сложно. Хотя видел в каких-то нарезках, что там смешно падают на жопу — вот это к нему легко прикладывается. Даже хотелось бы глянуть.       — А записи остались? Ну, видео какие-нибудь?       — Я найду. Покажу. Но обещай, что смеяться не будешь.       Всё-таки они ни черта друг о друге не знают. Марк не знает, видимо, что Женя никогда и ни над кем зло не смеется, а Женя не знает, может ли Марку доверять. Хотя и сам Марк, получается, Жене не доверяет, если просит не смеяться заранее.       Хотя сегодня он точно говорил честнее, чем все те полгода, что уже остались за спиной.       Может, ещё не поздно начать. Время ещё есть. Вот так, собирая по кусочкам, выстроить в единый ряд под сотню замочных скважин, чтобы в конце концов увидеть хоть что-то, кроме обобщенных очертаний силуэтов друг друга. Они, кажется, прямо сейчас знакомятся заново. Словно впервые заговорили — даже проведя наедине столько дней и столько ночей.       Где-то там, за окнами и над крышами, неторопливо проступает рассвет. Женя ведь очень сильно пожалеет о том, что не лёг — через пару часов, когда придет время собираться на пары.       Перед глазами никак не представляется дурацкий вымышленный мост. Или представляется, но каким-то совсем пустяковым, маленьким — как тот, идущий через канал.       И почему-то сильнее обычного хочется улыбаться. Почему-то не хочется уходить.