Твои губы.

Небо над монастырем только начинало обретать пепельные, приглушенные цвета- тонкий иней лежал на каменных плитах двора, воздух был полон тишины и дыхания осенней прохлады. Звон колокола, глухой и торжественный, возвестил окончание лаудов. Хор, ещё сонный после утренней службы, направился в трапезную: длинное каменное помещение с узкими окнами, столами из тяжёлого дуба и запахом хлеба, прогретого печью. Певчие садились молча- таков был порядок. Разговаривать разрешалось лишь шёпотом, чтобы не нарушать спокойствия дня. На столах стояли глиняные миски с похлёбкой, ломти хлеба, кувшины с водой. Уилбур, всё ещё чувствуя дрожь в пальцах от холодного воздуха, занял своё место ближе к стене, где обычно сидели младшие. Он привычно склонил голову, бормоча молитвы. И тут дверь, словно гром среди ясного неба, отворилась. На пороге стоял незнакомец в простой тёмной сутане, с пальцами, испачканными сажей. Лицо- спокойное, но взгляд цепкий, внимательный, как будто он слышал музыку даже в звуках шагов. Настоятель коротко кивнул: — Это Томми Иннит, он наш новый органист. С сегодняшнего дня он будет служить с нами, а так же играть сопровождение в Вечернях. Шепот пробежал по залу. Все знали что значит наличие фамилии. Знатный род. Плюсом органистов видели редко- начиная с того, что на органе в целом играли единицы, так еще и обычно они жили отдельно, ближе к собору, где стоял их громоздкий инструмент. Но этот, казалось, будет частью самого хора. Бросив вежливый поклон, новенький, послушно следуя за Настоятелем, занял место за столом напротив Уилбура. Он ел тихо, аккуратно, как человек, привыкший к подобному ритму жизни. Будто и не впервые в церкви служил. И всё же в его движениях было что-то, выдающее его музыкальность, музыкальное- будто даже ложка в его руках двигалась в ритме молитвы. Уилбур невольно смотрел. Неприлично долго. Не из любопытства- скорее из какого-то непонятного внутреннего звона. В голосах певчих, в гуле трапезной, в треске огня вдруг возникла тишина- и эта тишина звучала в его ушах, отбиваясь уверенным ритмом биения сердца. Не сказать, что появление этого человека изменит привычный ритм их хора. Пока что это было просто, обычное и привычное всем тихое утро- как и сотни до него. Но где-то в глубине, среди пыли, ладана и холодного света, зародился первый аккорд истории. Их истории. Ровно со звоном колокола все отложили ложки и, повторно поблагодарив Бога за еду, отправились кто на Терции, а кто на изучение церковнославянского языка. ✠❵┅━━━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━━━┅❴✠❵ Прохладный воздух, что заполнял кафоликон, был пропитан запахом ладана и воска. Сквозь узкие окна-стрелы льются тонкие лучи света, прорезая клубы пыли. Каменные своды гулко отражают каждое движение- даже шаг звучит, будто очередной шёпот молитвы. Настоятель терпеливо ждёт, стоя у алтаря, опершись на рукоять посоха. Его взгляд медленно скользит по хору, где подростки один за другим становятся на свои места, выстраиваясь в клиросе. Всё повторяется, как и каждое утро: те же лица, тот же свет, тот же холод камня под ногами. Но сегодня все чуть иначе. Сегодня в рядах появился новый звук, ещё не прозвучавший и не услышанный Господом Милостивым. Новый органист уже сидит за инструментом. Он не начинает без различения, лишь легко касается ладонями клавиш, будто проверяет пульс чего-то живого. С нескрытым благоговением. В его лице есть сосредоточенность, но никак не страх, а в спине- странное спокойствие, будто он давно знает, что должно случиться. Гибель живого, смертный суд. Настоятель тихо вздыхает, оглядывает зал и подаёт короткий знак рукой. Шелест сутан замирает. Воздух в соборе становится плотным, как перед грозой. И вдруг орган издает свой первый, тяжелый стон. Первый звук- тяжёлый, глубокий, будто сам Бог под куполом делает вдох. За ним второй, третий, и вот уже дыхание превращается в мелодию. Музыка идёт по сводам, отражается от икон на потолке и витражей, заполняет пространство, заставляя даже свечи колыхнуться. Певчие вступают осторожно, будто пробуют воду перед тем, как войти. Голоса, сначала неуверенные, соединяются в одно дыхание. Каждая нота, ударяясь о каменные стены, возвращается мягче- очищенной, золотистой, словно освещённой изнутри. Настоятель движет рукой не приказывая, а ведя. Его жесты плавные, как шепот благоговейной молитвы. Он знает: если отпустить внимание хоть на миг, хор рассыплется. Но сейчас никто не сбивается. Даже самые младшие держат строй. Солнечные лучи пробиваются сквозь пыльные после ночи окна и ложатся на лица певчих, обрамляя и освещая их. Некоторые прикрывают глаза для лучшей концентрации и создается впечатление, будто они поют во сне. Уилбур стоит ближе к центру, прижимая давно заученные ноты к груди, и чувствует, как звук проходит сквозь него, как будто поёт не он, а всё вокруг. Но вместе с этой волной он слышит и другое. Орган- не просто аккомпанемент. Он живой. Он отвечает каждому голосу, дышит с ними, будто ведёт за руку. И он знает: это не инструмент. Это тот, кто за ним сидит. Он уже пел в сопровождении органа и это было…. Не так. Уил ловит себя на том, что ждёт, когда органист поднимет взгляд. Он не знает зачем.. просто хочет увидеть, как выглядят глаза человека, создающего такой звук. Время летит незаметно быстро и он теряет момент, когда перестает по-настоящему петь, лишь по привычке выдавливая из себя жалкое подобие молитвы. Когда их взгляды всё же встречаются и на короткий миг всё остальное будто глохнет. Голоса, своды, солнечный свет- всё это исчезает, словно неважный мусор, остаётся лишь этот мгновенный, бесшумный обмен: ты слышишь это так же, не так ли? Органист первым отводит взгляд. А опускает глаза в ноты, будто ничего не было, но в груди остаётся странная дрожь, даже не от страха и не от восторга, а от чего-то, что только-только начинает прорастать. Точно подснежник после зимних завываний и заморозков. Орган звучит до последней ноты. Когда музыка стихает, собор будто делает выдох. Настоятель тихо опускает руку, кивком благословляя певчих. Пламя свечей колышется, звук отступает, и наступает та самая тишина- не пустая, а наполненная остатком музыки, благословения, послушания и верности Богу. Уилбур стоит, не двигаясь, чувствуя, как эхо уходит в высоту. И в этой тишине впервые понимает: есть звуки, которые не исчезают, даже когда всё стихает. Сердце стучит в ушах, отбивая продолжение инструменту, не соглашаясь признать конец. Певчий приходит в себя лишь когда органист торопливо уходит прочь за один из священников, лишь один раз оглядываясь на Уилбура, а остальные певчие начинают спускаться со своего места, спеша на уроки с письма латиницей. Он идет вслед за остальными, тяжело сглатывая и в последний раз оглядывая уже пусто кресло рядом с органом. ✠❵┅━━━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━━━┅❴✠❵ Мысли о блондинистом юноше не покидали голову Уилбура. Они вились, путались, возвращались снова и снова- будто те самые непослушные перья, что он постоянно доставал из своих темных кудрей после долгого сна. Певчий и сам не понимал, что в новичке его так зацепило. Странное это чувство- как будто кто-то лёгкий-лёгкий постукивает пальцем в грудь изнутри, но перестать слушать этот стук было просто невозможно. Даже во время изучения латинского, единственного занятия, к которому он действительно испытывал любовь, мысли всё равно сбивались лишь на одной теме, даря органисту все возможное внимание. «Это нормально. Это просто интерес к новому участнику коллектива,»- убеждал он себя, ставя жирную точку и чиркая пером по запасному кусочку пергамента. Но стоило ему отвлечься на секунду, как буквы расплывались, превращаясь в петли и узоры, а его рука- в упорный карандашный набросок. Он даже не замечал, как снова выводит знакомый силуэт- тонкие пальцы на клавишах, светлые волосы, спадающие на лоб, слегка сдвинутые брови. Уилбур пришёл в себя только тогда, когда девушка за соседним столом едва ощутимо толкнула его локтем- спасая от выговора и, что хуже, от дополнительных страниц для переписывания. Юноша благодарно кивнул. Она ответила улыбкой- короткой, дружеской. Он хотел было вернуться к латинице, но его взгляд упал на стол… и глаза Уилбура мгновенно распахнулись. Вокруг его тетради лежали десятки маленьких обрывков бумаги — его собственные рисунки, сделанные невпопад. На каждом был он. Томас, мать вашу, Иннит. В разных позах, с разными выражениями лица. Улыбка, удивление, смущение. Некоторые настолько неуклюжие, что можно было понять только по нимбовому свету волос, кто это должен быть. Но всё равно- всё сразу стало предельно ясно. — Ох…- Уилбур тихо, почти беззвучно выдохнул и ладонью закрыл лицо. Он смёл обрывки в ладони и спрятал их между страницами книги, словно они могли заговорить и выдать его. Щёки жгли- не от стыда, а от непонятного, тёплого смущения. Он попытался снова сосредоточиться на диктующемся тексте, но буквы упорно расплывались- будто пергамент решил мстить ему за невнимательность. И вдруг- звук. Резкий, резонирующий, словно гром среди ясного неба. Звон колокола. Величественный, нарастающий. Он ударил один раз- и тишина разорвалась. Кто-то случайно уронил чернильницу. Кто-то захлопнул книгу так громко, что по столу прошла вибрация. Гулкая, беспорядочная суета наполнила помещение- шелест листов, торопливые шаги, приглушённые смешки и недовольные вздохи. Ученики собирали свои вещи и спешили в комнаты, предвкушая обед и короткую свободу от строгих занятий. Уилбур медленно сложил пергаменты, стараясь не потревожить спрятанные рисунки. Он подхватил книги, но на секунду задержался- прислушался. Колокол всё ещё дрожал в воздухе от последнего удара, и в этой вибрации ему почудилось что-то знакомое. Как отзвук органной трубы. «Интерес… просто интерес… обычный…» Он почти поверил себе. Почти. Топот ног, шарканье подошв и звон мисок со столовыми приборами быстро заполнили трапезную густым шумом- будто чаша, в которую лили сразу всех. Томас уже сидел за столом, сложив руки на коленях, скромно выпрямившись и ожидая, пока остальные займут свои места. Свет его светлых волос казался ярче под свечами, дробящимися на столах. Уилбур присел рядом, опередив какую-то певчую, что уже шагнула к тому месту. Та лишь пожала плечами и обиженно фыркнула, а юноша отвёл взгляд, словно не замечал её. Голубые глаза Томаса мельком поднялись на Уилбура- быстрый, почти удивленный взгляд- и тут же спрятались в миске с постным супом. — Ты очень хорошо играешь,- тихо сказал шатен, складывая руки в молитве. Его голос чуть дрогнул, но он сделал вид, будто ничего не произошло. Блондин повторил жест, но на похвалу не отреагировал: ни смущённой улыбки, ни благодарности- словно не расслышал или не умел принимать такие слова.- Получше, чем наш прошлый органист,- добавил Уилбур едва слышно, опуская взгляд в слабой попытке казаться незаинтересованным.- Сколько тебе? — Шестнадцать,- так же тихо пробормотал Томас, дуя на горячий суп. — А учусь с пяти лет. Он сделал глоток и выдохнул. Пару мгновений они ели молча, слушая, как вокруг гремят ложки, сдвигаются лавки и смешки эхом отражаются от каменных стен. Потом блондин поднял глаза ещё раз- чуть осторожнее, чем в начале: — А ты? — Девятнадцать.- Уилбур не скрывал небольшой гордости и лёгкой поспешности, ковыряясь ложкой в своей миске.- А в хоре я с младенчества. Я фактически вырос в этой церкви. Томас кивнул коротко, будто это объясняло многое. Он закинул в рот еще одну ложку супа, а Уилбур поставил ложку, сцепил пальцы и неожиданно спокойно произнёс: — А ещё ты меня избегаешь. Блондин поперхнулся воздухом. И супом. Он резко поднял взгляд- слишком резко, чтобы это выглядело уверенно. Но Уил уже повернулся к нему: спокойно, чуть приподняв брови, с наблюдательностью человека, который привык замечать детали. Томас не нашёл, что ответить. Слова запутались где-то под языком, а мысли разбежались, как мыши от света. Уилбур терпеливо молчал, ожидая на ответ. Но когда ответа не последовало, его лицо медленно закрылось: уголки губ опустились, взгляд стал жёстче, будто подозрительнее. Значит… он ошибся? Или, что даже хуже, сказал не то, что должен был? Уилбур почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось. Словно воздух в комнате стал чуть холоднее. Недостаточно, чтобы замерзнуть, но достаточно, чтобы сбежится и опустить голову. Больше он ничего не сказал. ✠❵┅━━━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━━━┅❴✠❵ Уилбур был самым правым человеком на всем белом свете- по крайней мере, в этом. Томми, как он его про себя прозвал, действительно избегал его. И делал это чертовски мастерски. Даже дьявольски.  Стоило кончиться репетиции- блондин исчезал. Кончалась молитва- и его уже нет. После концертов он уходил первым, даже не дожидаясь общих наставлений. На приемах пищи же Томас упорно усаживался рядом со священниками или взрослыми работниками церкви, будто там его охраняли сами ангелы. А ещё… ему выделили отдельную комнату. Отдельную. В то время как большинство младших спали по четверо. — Вот что значит родители имеют власть….- ворчал Уилбур про себя, но каждый раз, когда думал о Томми, вместо зависти чувствовал лишь тянущее, непонятное притяжение. Конечно, Уилбур не был бы Уилбуром, если бы рано или поздно не выяснил, куда исчезает органист. Он умел замечать мелочи, следить взглядом, связывать в голове то, что другие пропускали, не хуже чем Томас пропадал из поля зрения.  И, конечно же, он нашёл Томми. В саду церкви. Церковный сад раскинулся рядом с общежитием служителей. Здесь росли груши, сливы, вишни- целые ряды плодовых деревьев, которые осенью превращались в золотой лес. Только яблонь не было — так заведено на этом монастырском дворе: не напоминать о греховном, стыдливом падении. На долину пришло бабье лето. Солнечное, тёплое, ласковое. Дети из младшей группы резвились неподалёку, радуясь нескольким последним тёплым дням. Уилбура попросили присмотреть за ними, но он вскоре незаметно отошёл в сторону- подальше от шума и деревяшек игрушек, растворяясь среди золотой листвы, качающейся под лёгким ветром. И там, возле белёной стены общежития, он и увидел его. Томас сидел на низкой лестнице, уткнувшись в ноты, которые сияли в солнечных лучах свежей белизной бумаги. Он скрупулёзно переписывал аккомпанемент, пальцы порой вздрагивали, будто он мысленно проводил ими по клавишам, играя по памяти. — Всё же ты меня избегаешь,- негромко сказал Уилбур. Томми дёрнулся так резко, что чуть не уронил бумаги. Он был настолько поглощён нотами, что не услышал ни шагов, ни шороха листвы. — Это… претензия?- тихо буркнул блондин, кладя листы нот в сторону. Уилбур опустился рядом, упал почти беззвучно, как кошка, и лениво откинулся спиной на тёплую побеленную стену, нежась в нежных лучах солнца. — Нет, что ты,- певчий закатил глаза.- Я просто… не могу найти причину. Слова вылетели сами, чуть тише, чем задумывалось. Он повернул голову к Томми и почему-то не смог отвести взгляд. Лицо блондина казалось ему почти нереальным: слишком аккуратные черты, слишком светлые волосы, слишком серьёзные глаза для его возраста. Уилбур смотрел так, будто перед ним была не просто голова юноши, а самая прекрасная икона Богоматери. Глаза его предательски задержались на губах Томаса, коротко, почти незаметно, но всё равно слишком долго. Томас нахмурился. — Думаешь, что разглядывание меня хоть как-то тебе поможет в поиске ответов?- фыркнул он, повторяя его позу и тоже прислоняясь к стене. Уилбур медленно пожал плечами, и отвёл взгляд, слишком поспешно, чтобы это выглядело равнодушно. Он уставился на сад: золотые листья, тяжёлые спелые груши, тёмно-синие сливы, перекрикивающихся детей. Шум мира казался далёким, размытым. Только Томас был близко. Недостаточно близко. Слишком реальным. Слишком важным. ✠❵┅━━━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━━━┅❴✠❵ Разговоры начали проникать в их жизнь почти незаметно. В начале это были короткие фразы между репетициями, едва уловимые взгляды во время молитв. Потом- тихие споры о музыке, о смыслах песнопений, о странных вещах, что замечали за служителями. А дальше они уже не заметили, как это стало частью их ритуала. К покорным молитвам добавились ночные встречи в комнате органиста- когда свечи уже догорали, а длинные тени по стенам делали пространство похожим на тайную часовню. Добавились прогулки по саду, куда никто не заглядывал, где пахло терпкой грушевой кожурой, мокрой травой и ещё чем-то их обоих объединяющим. Добавились смех и шепот, бесконечные шутки и подколы, которые понимали только они двое, деликатные сплетни и обсуждения того, о чём другие бы никогда не решились говорить. Это была связь неправильная, греховная. Но кто из них мог сказать, что он чист? Уилбур- внебрачный сын местной проститутки, которому только церковь дала крышу над головой и возможность петь, но не дала веры. Он никогда по-настоящему не верил в богов милосердия. Томми — мальчишка из богатой семьи, чей путь в монастырь был куплен, оплаченный. Чьё «прощение» предстояло не ему, а его родителям. Он всю жизнь произносил молитвы, не веря в их чудеса. Иногда они сидели вдвоём в тишине, и Уилбур тихо рассуждал: — Нам изначально суждено было попасть в ад… так зачем же отказывать себе в удовольствии? Он говорил это с лёгкой усмешкой, но держал руку Томми крепко, так, будто боялся потерять. А на коленях у него лежал пергамент- его собственный стих. Неумелый. Неритмичный. Слишком прямой. Но зато невозможно настоящий, живой. Уилбур читал вслух, краснея, пропуская строки, которые казались ему особенно глупыми, но Томас слушал так, будто это было лучшее, что он когда-либо слышал. Томми думал так же, чувствовал то же самое. Поэтому когда старшие священники начали намекать, что Уилбуру неплохо бы «приглядеться» к юной иконописице, Томас больше не выдержал. При первой попавшейся возможности схватил Уилбура за запястье и потянул за собой туда, где никто не ходил: в узкую винтовую лестницу колокольни. Там пахло пылью, воском и камнем, а свет почти не проникал в щели, имитирующие окна. И там он прижал Уилбура к холодной стене, крепко, отчаянно- так, как будто всё, что он чувствовал, могло вырваться наружу только через прикосновение. Он поцеловал его неуклюже, торопливо, местами слишком резко, но с таким количеством чувств, что у старшего перехватило дыхание. Уилбур смеялся тихо, тепло, с тем смехом, который Томми слышал только от него. Только для себя. Он обнял его, прижимая к себе: — Твой… только твой.- бормотал шатен, запутывая чужие губы в новом поцелуе. Среди касаний губ проскальзывали тихие смешки.- будто ты и не знал, что я скажу им и их идеям «нет». И даже сам колокол над ними был нем, и весь мир в тот момент перестал существовать. Они были миром друг друга среди этих каменных стен, что были единственными свидетелями вкушения ими запретного плода.