Хроники Фирнгарда: Путь Пепельного Короля

      Учение жить — редчайшая способность в нашем мире. Многие просто существуют, не более.

Оскар Уайльд

      Северная башня считалась самым высоким и холодным местом в замке. Сюда не долетали запахи конюшен, плодоносящих слив и яблонь, ароматы кухни. Здесь не звенел гул пиршеств из шумных залов и не слышались шепотки дворцовых интриг. Башня представляла собой царствие ветра в узких бойницах, безмолвие, нарушаемое шелестом пергамента и ярким сиянием синего пламени в камине.       Живущий в этих стенах последние двадцать лет маг не испытывал холода. Холод был частью его души, тень — частью света. Среднего роста мужчина со смоляными волосами и серебристыми, цвета ртути, глазами стоял у массивного дубового стола и оценивающе осматривал последние отчёты на плотных пергаментах с гербами семей и общин. Рядом на краю стола, словно собранная в сенажи трава, лежали свёрнутые отчёты: о запасах зерна, о передвижениях патрулей на границе с владениями оборотней, о поставках серебра для наконечников стрел и железа для мечей.       Скука.       Вечная, изъедающая душу десятилетиями скука.       Он подписывал документы одним точным росчерком пера, вложенного в худую бледную кисть, держащую его тонкими изящными пальцами. Один, второй — на каждой бумаге появлялись очертания древнего рунического символа забвения.       Зачарованная дверь беззвучно распахнулась, впуская человека. Тяжёлая, за долгие годы полностью изученная аура нарушила хрупкий покой. В помещение пробирались запахи стали, кожи и грубого мыльного корня, смешивались с холодом башни и озоном магии, создавая знакомое, но наскучившее сплетение.       — Ты опоздал, — констатировал маг, не обернувшись.       — Король не опаздывает, Эймон, — хрипло ответил король, возможно, из-за сонного сознания или же от предстоящего прощания.       Лишь в этот момент Эймон отложил перо и медленно повернулся, оперевшись спиной о стол. В проёме стоял король Райан, освещённый тусклым светом позднего осеннего дня, пробирающегося сквозь узкие окна. Облачённый в простые, но практичные королевские доспехи, он выглядел устало. Лицо грубоватое, покрытое шрамами и с закравшимися под глазами тенями, седина добралась до висков. Всё это не укрылось от внимательных, даже цепких, серебристых глаз.       — Прости, — сказал Райан, не по-королевски снисходительно, а лично, трепетно, словно делился тайной, сравнимой с той, что они берегли здесь последние двадцать лет.       Эймон молча смерил его взглядом, продолжив опираться поясницей о дубовый стол. Маг смотрел не как советник — как любовник, знающий каждую морщинку, каждый шрам на посеревшем лице. Эта связь — самое сложное, но самое скучное, что он когда-либо поддерживал. И самое устойчивое.       — Ты пришёл за благословением? — в голосе Эймона звучала лёгкая, но ядовитая насмешка. — Или за амулетом против вампирских чар? Скоро их хватит на всё твоё войско, — добавил он с иронией.       — Пришёл попрощаться, — отрезал Райан и шагнул внутрь. Дверь закрылась сама собой, не издав ни звука. — И сказать: присматривай. За королевством. За… Амарис.       Голос едва слышно дрогнул на имени жены, но Эймон уловил это. Маг прошёл от стола к узкому окну, словно переключая внимание с короля на активные сборы свиты внизу.       — Твоя эльфийская супруга в полной безопасности. Магия сильна, а отец пришлёт войска в тот же день, если граница дрогнет. Хотя, — он сделал паузу, — учитывая, с кем мы воюем, её безопасность — предмет… сложный.       Король сжал кулаки. Все во дворе знали, что война с Сень-Моле, королевством ночных кровопийц и властителями проклятой земли, была личной местью короля Райана за старые обиды. Но лишь Эймон и, возможно, сама Амарис знали, каких именно. Слухи ходили разные, но самыми любимыми среди двора считались: о влюблённости юной эльфийской принцессы, единственной наследницы короля Ригана Первого, в тогда ещё вампирского принца Дориана. Однако время прошло. Амарис стала женой Райана Рейнса, королевой Фирнгарда и матерью троих принцев. А нынешняя война — не только борьба за земли, но и простое мужское соперничество, растянувшееся на годы.       — Не касайся этого, Эймон.       — Я? Я лишь констатирую факты. Ты уходишь сражаться с призраком своего брачного ложа. Романтично.       Эймон оторвал взгляд от двора, но Райан уже оказался рядом, нависая над ним. Король рукой в железной перчатке грубо обхватил подбородок Эймона, заставляя того смотреть в глаза. В них бушевали ярость, боль и то самое первобытное влечение, которое забавляло, но успело наскучить. Постель короля давно перестала интересовать мага.       — А ты останешься здесь. Со своим холодным величием и дворцовыми играми. Давай без яда в последние минуты.       Райан притянул мага за подбородок, встречаясь с его холодными губами. При каждой их встрече Эймон чувствовал, что он трофей. Король обозначал принадлежность мага ему, положив тяжёлую руку на талию и прижав к своему холодному доспеху. Поцелуй был громче слов и яснее просьб. Горечь прощания, гнев и безмолвная просьба: «Проследи. Защити. Оберегай».       Эймон ответил на поцелуй с привычной расчётливой страстью, словно проводя ритуал или решая сложное уравнение. Райан отпустил его, и в башне повисла густая, тяжёлая тишина.       — Таэрин готов? — уточнил Эймон, поправляя складки на одежде после чужих прикосновений.       — Готов. Рвётся в бой. Хочет доказать, что он достойный наследник, несмотря на кровь. — Райан отвернулся, скользнул взглядом на настенную карту и разложенные пергаменты на столе. — Он старается быть человеком больше, чем я.       — Это его ошибка, — сухо вынес Эймон. — Отрицать эльфийскую кровь, половину себя — значит быть уязвимым. Слабым. Но тебе это нравится, не так ли? Видеть в нём своё продолжение. Чистое. И иметь над ним абсолютный контроль. Как удобно.       Райан ничего не ответил. Но молчание говорило за него. Этот маг всегда знал больше остальных, но что-то внутри не позволяло ни заставить его замолчать, ни избавиться полностью. Король взял запечатанный для него свиток с данными и повернулся к выходу.       — Эйвори… — начал Райан, но имя среднего сына звучало неловко из его уст.       — Будет под присмотром, — сразу ответил Эймон. — Его эльфийские капризы никому не навредят в твоё отсутствие.       — А Кони? — голос потеплел, сквозя усталой заботой. Младший, любимый сын, что самое главное, человек, был его тайной гордостью и открытой слабостью.       — Конред будет при матери. Где ему и место.       Райан устало кивнул и тяжело вздохнул. Он ещё раз посмотрел на Эймона — долгим пронзительным взглядом человека-воина, идущего защищать свой дом, свой трон и близких, однако Райан чётко понимал, что оставляет здесь не только корону, переодеваясь в латы, но и свою сложную жизнь.       — Вернись с победой, мой король, — произнёс Эймон с лёгким, почти неуловимым придворным поклоном, которого, впрочем, от него и не ждали. В холодных серых глазах промелькнуло нечто. Что-то тёплое, чего Райан не видел долгие годы, однако потухло так же быстро, как и появилось. Король хмыкнул и тихо вышел. Шаги затихли на лестнице, а дверь бесшумно захлопнулась.       Эймон снова остался один. Он подошёл к окну и начал наблюдать за последними приготовлениями на конном дворе.       На площадке перед восточными воротами стоял окружённый оруженосцами Таэрин: высокий, широкоплечий в доспехах и с короткой каштановой стрижкой. Со спины он очень походил на своего молодого отца, если не считать острых эльфийских ушей, доставшихся от матери. Таэрин раздавал чёткие, резкие команды в отсутствие короля. Прямая осанка добавляла его образу безупречности наследного принца и гордости отца-короля.       В стороне от него, почти у входа в сад, через живую арку из вьющихся растений, стоял Эйвори — средний принц. В отличие от старшего брата, его плечи слегка сгорблены, а руки нервно теребили пряжку на плаще. Даже с высоты Северной башни заметно, как тот кидал тоскующие взгляды в сторону библиотечного крыла.       Мечтатель. Неудачник. Слабак.       Так окрестили молодого принца, засиживающегося за книжками, пропадающего в саду и не имеющего ничего общего с военной политикой и правлением как таковым.       У парадного входа, по правую руку от матери и в окружении её эльфийских фрейлин стоял принц Конред. Совсем ещё юный, красивый, с острым умом и амбициями в глазах. Он слушал наставления королевы Амарис. Та говорила тихо, но тон, осанка, рука, лежащая на плече сына, показывали несгибаемую волю. Она походила на тонкий клинок в ножнах из бархата, что хранился в королевской оружейной. Беспокойный взгляд женщины, однако, был направлен не на спустившегося к старшему сыну короля, а куда-то далеко за горизонт, на восток. В сторону Сень-Моле.       Таэрин, закончив распоряжения, подошёл по очереди к братьям. Грубо похлопал Конреда по плечу, сказав что-то. Младший кивнул и гордо выпрямился. Когда взгляд старшего упал на Эйвори, парень съёжился. Таэрин бросил короткую, небрежную фразу через плечо, отчего Эйвори словно хотел сбежать, но лишь опустил голову, пряча глаза за длинной чёлкой. Волосы средний принц носил по моде эльфов: не такие длинные, но выделяющиеся среди людского двора.       Эймон наблюдал за происходящим с отстранённым интересом.       Семейство. Такое хрупкое… Такое предсказуемое… Скучное…       Таэрин сел на коня, которого держал молодой оруженосец немного позади короля, и дождался труб, проигравших сбор. Король Райан во главе, принц Таэрин по правую руку выехали с солдатами ровным строем за ворота. Королева Амарис наблюдала за уходящими тяжёлым взглядом, прижимая руки к волнующемуся сердцу. Конред смотрел вслед с плохо скрытым восторгом. Эйвори же и дух простыл, стоило отцу скрыться за воротами.       Ветер ворвался в окно башни, зашелестел пергаментами на столе. Эймон поймал один листок. Это оказался доклад о странной магической аномалии в лесу на востоке — не то след оборотня, не то прорыв чужой магии. Рука разведчика вывела: «Пахнет сталью и луной».       Уголок губ Эймона дрогнул в подобии улыбки. Скука отступила на шаг. В королевстве остались нерешённые дела, спящие заговоры и… интересные слабости. Его взгляд снова нашёл внизу одинокую фигуру принца Эйвори, исчезнувшую в арке сада.       Проект.       В этом слове внезапно появился вкус. Он отпустил листок, и тот, подхваченный ветром, запорхал в холодном воздухе башни, прежде чем упасть в камин и обратиться в пепел.       Война начиналась там — за стенами. Но самая сложная игра только что стартовала здесь — в замке. И Эймон наконец-то почувствовал, как щёлкают первые фигуры на доске.