Вас люблю

Бенкендорф верит с трудом, когда ему о чем-то признаются в сладострастном порыве признания. Человек словно забывается в словах и буквах, вздохах и жестах, падает и захлебывается в чувствах — а избыток вкуса, как известно, убивает вкус. Он изначально знал на что шёл; он не таил греха, и прежде чем осуществить своё грехопадение, он отдал отчет в том, что Император никогда не снимает с безымянного пальца кольца. Он женат, пойми же ты, упрямец, женат и без Александры Федоровны не выходит... И поздоровайся с императрицей как подобает при следующий встрече, будь так добр. Непостижимо-уныло кланяйся, как тебя учили. Что самое главное, никому не верь. Так завещал покойный отец, так ты пришёл на свое место, в свой кабинет, на свою должность. Оставь сентиментальность, оставь томные вздохи и трепещущие свои ресницы при виде силуэта, оставь хоть грамм чести не становиться фаворитом, не становиться одним из, оставь... Оставьте это тому, кто может Вам поверить, Ваше Величество. «Прошу простить?» — доносится с другого конца кабинета. — «Бенкендорф... Вы отклоняете мое предложение?» Александр глотает все накопившееся, натекший яд для его гордости и чести, скопившееся оцепенение от вожделения, и украденные взгляды из-за спины свои все он глотает. Льдина отказывается, корабль тонет, Севастополь пылает дотла. «...Пожалуй, я попросту поверить не в состоянии своим ушам на данный момент, Ваше Величество,» — пролепетали губы и, кажется, сейчас начнет дергаться глаз. Пощадите бедного жандарма, Император. «Должно быть, я в белой горячке,» — шепчет, когда правитель приближается и приподнимает уголки губ так аристократично-маняще. «Нет. Ты в моем кабинете, Александр. И помимо нас с тобой здесь — ни единой живой души.» Тот вечер не забыть Бенкендорфу никогда. Сладострастное оцепенение и жар; жар, точно больничный, но обволакивающий его ороговевшую ледяной корочкой душу так, словно никакой грех за действием этим не стоял. Он пал к ногам Императора, дал свою немую присягу в сердечной любви и покорности, и, что неминуемо следовало за этим... В верности. Александр целовал так невинно и нежно; кожа Романова обернулась его сном и фантазией, — такой же бархатной, как он себе и представлял — что не давало ни единого повода быть хоть на секунду грубее. Николай… Его волосы пробегали сквозь пальцы, пока его пальцы нахально водили по виднеющимся морщинам... а взгляд! Взгляд не отпускал. Бенкендорф преданно оборачивался и смотрел, прежде чем покинуть кабинет, держал глаза открытыми во время поцелуя, понимал, к чему всë идет. Не держите меня за умалишенного глупца. Я наслышан о любовниках Екатерины Великой, Император. У Вас, должно быть, с бабкой мировоззрение не отличается? Того сам не желая, Бенкендорф упал в пучину томления, которую, по сути, сам себе и разжег. Это было отнюдь не трудно, он сам признавался себе иногда, не трудно было влюбиться в Его Величество Императора Николая Перваго, красивейшего мужчину Европы, сошедшего точно со страниц витиеватой прозы... Прозы не авторства Пушкина, примечание. Он будоражил воображение, он манил глаз, он крал все его вздохи. Он повелевал жандармерией, потому что повелевал шефом жандармов, как прискорбно не было бы это осознавать. И он пропадал, сквозь пальцы песком струился и оставлял Бенкендорфа сжимать клочок рукописи при появлении одной только рамы своего портрета в коридоре дворца. Какой по счёту граф у вас в постели, Ваше Величество? Вы ведь император, вся страна и добрая половина Европы у Ваших ног. Как вы можете так гнусно разбивать чужие сердца? Как я... ...Могу пасть до статуса безнравственной европейской девицы?.. Соберись, Бенкендорф. «Вам пора за работу, Граф,» — его холодный тон все еще звучит где-то на периферии, сбивая с мыслей, с ног. «Неужели на улицах Петербурга настолько спокойно, что начальник позволяет себе пренебрегать расположением своего кабинета по отношению к моему?» Нет-нет, Ваше Величество, прошу меня простить. Вы правы. А ведь Вы были как одна любовь до гроба. Но в какой-то момент нервы сдают и по склонившейся шее к позвоночнику пробегает симфония для фортепиано, некогда исполненная самим Бенкендорфом в музыкальном зале царского дворца. Некогда беспечная и струящаяся, успокаивающая и теплющая надежды. Он не просил звать себя на ковер второй раз. Он не просил, находясь в добром здравии. Он ведь знал, что не смог бы отказать. «Это было ошибкой... Необдуманным поступком, Ваше Величество. Приношу свои искренние извинения. Нам необходимо прекратить детские игры и задуматься о поистине важных вещах,» — он признает без единого должного выражения раскаяния, словно диктует то, что внутренний, загнанный в угол педант подписал в «печать», пока на кончике его губы догорает Севастополь вместе с симфонией для фортепиано. «Я должен работать.» «Александр,» — собственное имя вцепилось в голову, после отстраненного ‹графа Бенкендорфа› так точно. Подбирает слова, теплит взглядом, съедает заживо. «От чего такие убеждения? От чего идеи такие? Неужто потому, что я помиловал Пушкина?..» «Это не имеет никакого отношения к-» «К нам, Александр. К нам,» — Николай все сокращает дистанцию и сокращает, сокращает и сокращает. Не быть Бенкендорфу дипломатом, если он так чувственно переживет переговоры, почти что не переживает. А Император все предполагает: «Ты, должно быть, думаешь, что я — расхититель чужих постелей...» В яблочко, Ваше Величество. Накопленные фантазии вмиг выливаются в горло графу вместе с растоптанными принципами, казавшимися незыблемыми, и тот глотает безудержно, мысленно перечисляя самые сладостные европейские имена, ни в коем случае вровень не ставя свою не менее европейскую фамилию. Иветта, Лизетта, Жанетта, Жоржетта, Мюзетта, Полетт, Мариетта... Эта. Этот. «...Александр, не морщитесь,» — Император возвращает его в реальность касанием этих терпких пальцев по щеке, от которого каждая мимическая мышца скукоживается; этим дьявольским соблазнением, от которого у Бенкендорфа течение предрассудков и предубеждений по горлу рискует выйти наружу через кажущиеся дыры, что оставила невообразимая нежность пальцев Николая. Словно они не расставались с той ночи. Словно он прострелил ему висок… «Ты ведь меня даже не слушаешь.» …Из картечи, с которой выполняет зарядку… «Бенкендорф.» ...Так элегантно и маняще... «Александр Бенкендорф.» Ещё хотя бы раз он обратится ко мне, я падаю к его ногам. «Я влюблен в Вас до беспамятства.» Проходит время, утекают слова, сожженные в гавани корабли строятся заново. Александр не остыл. Сердце не остыло. И не остынет ещё долгое время, Император, Вы можете не переживать. Можете дальше бить кнутом, можете не жалеть своих сил. Вы — его личный жандарм. С грохотом он, в конце концов, падает где-то неподалёку от отчетной стопки, принесенной ему день назад и отправленной обратно на доработки с резолюцией. Бенкендорф стоит непоколебимо, судорожно вспоминает содержание этой маленькой записочки, витиеватый почерк, который он разглядывал, прежде чем вчитаться, как полагается, и дать распоряжение. Кажется, император размашисто написал тогда букву ‹Р›... «Неужто наслаждаешься? Сколько можно уже тешить самолюбие свое, Бенкендорф?» — раздаётся сзади, пока он находится в полном оцепенении. Ах, если бы он мог так просто распоряжаться своим телом в присутствии Николая... Оно ведь давно является казённой собственностью. Личной, Императора. «Погляди, в какой стыд и срам может опуститься государь ради мужчины. Полюбуйся, шеф жандармов, твой начальник, Его Величество Император, перед тобой на коленях!» Размашистая ‹Р› в слове ‹Резолюция›. «...Даже не посмотришь, а, Саш?» «Я сердечно уверен, Ваше Величество, что иметь свидетелей такому Вашему действию Вы бы не хотели. Но стоять так вечно я тоже не могу, посему прошу Вас прекратить,» — он все же находит в себе силы открыть рот и даже что-то ответить, пока невысказанные слова и чувства колеблются на языке, рискуя сорваться. Император всегда знал, на какие точки этого тела давить. «Я Вас очень прошу...» «А я Вас очень люблю!» — первым срывается Николай, подскакивая с ковра и судорожно приближаясь к столу, хватается за край дуба, помнит, что прежде всего Бенкендорф ценит наличие какого-никакого личного пространства. Это не проходит мимо ушей Александра, отнюдь. Ничто не проходит, если речь касается государя. Особенно, когда от него исходит такой сладостный жар и желание. Посему граф поворачивается. Поражённый и словно контуженный, не властный над собственным телом, в немом подчинении и пренебрежением своим достоинством. На лице императора застыли немое удивление, а Бенкендорф ухмыляется виду, отчаянно сжимая руки за спиной. Да, снова нервный тик, снова правый глаз, да, Ваше Величество. То, чему Вы победоносно ухмылялись не так давно. По неизведанной причине сейчас Вас это смущает. ‹Р›. Резолюция Его Величества Императора. Резолюция покамест не разбивать сердце шефа жандармов в мелкие дребезги. «Прости меня, Саша, тысячу раз меня прости,» — приближается, словно учуяв немое покорство. «Я так глуп, я так наивен и так... Самовлюблен. Прости меня, мой жандарм,» — завершает победным, последним гвоздём в крышку гроба, маленьким прозвищем, созданным между ними, ‹моим жандармом›, как любил он кокетливо называть графа. А графу словно больше и не надо. Он наклоняется в его сторону, почти падает в его объятия и терпеливо закрывает глаза, вдыхает аромат копоти и кованого железа из его мундира. Он скучал. Он сдался. Александр снова принимает поцелуи рядом с танцующим веком, принимает свою единственную панацею от нервного тика, собирает себя по осколкам, даже чувствует любовь. Ведь сердце не остыло. «И я Вас люблю.» Но разговаривать с императором на «ты» ему ещё предстоит научиться.