В новых сверкающих орденах с заграничной кампании отражались полотна картин, поелику Константина Данзаса встретил не Петербург, а картинная галерея. Галерея из слов, впечатлений, эмоций. Она пестрила кроваво-серым обезличенным людским ужасом, открываясь, обнажала всё больше мерзких подробностей события, застывшего на одном-единственном в галерее триптихе. Его нескоро забудут и нескоро простят его художника, однако в день написания картины этот триптих огласят для зрителя емко и четко: «Милость».

Сон — милая вещица, пока она не закончилась. Если пробуждение и имело все те пресловутые положительные свойства, то они точно обошли Императора стороной. С незапамятных времен он был лишен как сновидений, так и радости спокойного сна в угоду делам государственной важности. Было ли на белом свете что-то, способное облегчить состояние Николая? Одному Бенкендорфу известно.

Но в какой-то момент нервы сдают и по склонившейся шее к позвоночнику пробегает симфония для фортепиано, некогда исполненная самим Бенкендорфом в музыкальном зале царского дворца. Некогда беспечная и струящаяся, успокаивающая и теплющая надежды. Он не просил звать себя на ковер второй раз. Он не просил, находясь в добром здравии. Он ведь знал, что не смог бы отказать.

Ночной офис ФЭС располагает совершенно противоположной дню атмосфере. И начальники этим активно пользуются.

– Как поужинали? – его слова ударили громом среди ясного неба, от чего собеседница поморщилась. И непонятно: благодарить за развитие диалога или жалеть, что вообще рот открыл. Мусолить это не хотелось, но тишина давила посильнее любых «серьезных разговоров». Галина выдохнула. – Отвратительно.