Часть 1
16 апреля 2025 г., 18:25
Хонджун — мальчик с передней парты. У него бледная кожа, диастема и синяки под глазами. Он спит так мало, что будильник даже не пытается звенеть, знает будто, что парень все равно бодрствует. Ким Хонджун — сборник смелых идей и робких взглядов. Он смеется — мир окрашивается ярким цветом счастья. И тонкие пальцы перебирают бахрому на рубашке в нервном жесте, когда Сонхва мимо плывет, словно корабль.
У них отношения… Сложные. Хонджун вздыхает, накручивая спагетти на вилку, и хочет головой биться об парту. Уен касается плеча в попытке поддержать:
— Он идиот, Хонджун. Высокомерный.
— Знаю, — Ким чуть отклоняется.
У Хонджуна совсем немного краш. И он не немного разрушен — каждый раз теряется, стоит Сонхва бросить на него неосторожный взгляд. Словно электричеством по венам.
— Милашка, сделаешь мне доклад?
Пак приподнимает аккуратно подборок и мажет опьяняющим взглядом по лицу. Он в сантиметре от губ и это неправильно, это обжигает. Хонджун хочет оттолкнуть, еще больше хочет вперед поддаться и поцеловать. Но знает, будет так больно, что шипы пронзят сердце.
Хонджун чуть пьяный, в нем текила и неразделенная любовь. В нем разочарование в парне напротив и самом себе, потому что невозможно влюбиться в того, кто разбивает тебя напополам. Но он раз за разом тонет в топленом шоколаде.
— Иди ты к черту, Пак Сонхва.
Губы расплываются в улыбке, Хонджун закусывает губу. Он пьяно утыкается в плечо Паку, эмоций слишком много, чтобы уложить их в единый смысл. Обида совсем детская, на языке вяжет. Высказать хочется все.
— Я написал тебе песню, Сонхва. О лютиках, глазах цвета ночи и.…Как иногда больно ты умеешь делать. Ты такой придурок, Пак.
Хонджуну кажется, что он наконец-то уснул. И ему снятся васильковые глаза, снится, как Сонхва губы кривит недовольно. И все неправда, не по-настоящему происходит.
Но реальность обжигает ядом. Ядом обжигают клыки Сонхва, когда он чуть скалится. Его руки приземляются по обе стороны от лица Хонджуна, он приближается хищником и даже не дает права убежать. Напряжение между ними душит, тишина спальни становится невыносимой.
— Много говоришь, Хонджуни.
Сонхва — пантера. И в глазах его пламя знойных джунглей. Он прижимает фигурку к стене, вжимая в холодную поверхность.
— Отпусти. Ты слишком близко.
И жалеет, что не может убежать. Что начал игру, в которой победить не сможет. Он ведь в Сонхва потерялся, Сонхва же прекрасно существует без него. У Сонхва все просто чудесно, ему найти кого-нибудь ботаника не составит труда.
Хонджун интересен только песенками банальными и круглыми «пять» в аттестате. И в нем той самой искры жизни — ровно ноль.
— Милый Хонджун, ты казался таким смелым, когда открыл рот. Сейчас же смущенный, может, не целовался даже ни разу? Близость пугает, а?
И чуть проводит пальцами по нижней губе, играется с ощущениями и чувствами.
Хонджун закатывает глаза, его щеки краснеют, словно тюльпаны весенние. Он бьется головой о стену, пытаясь прийти в себя. И не ударить Пака. Он его вдохновение к самой сладкой в мире мелодии, но он же бьет мимо нот каждым касанием.
— А ты просто маленький ботаник, перечитавший романтических книг. Мне неинтересны твои претензии и нежность, милый. Жаль, но это так.
Музыка словно стихает, Хонджун плывет куда-то прочь, поскорее бы проснуться. Сжимает и разжимает тонкие руки в нелепой попытке успокоиться, а после бьет Сонхва по щеке. Пощечина выходит слабой, но такой неожиданно, что Сонхва отстраняется рывком. И молча смотрит перед собой, пока Ким выскальзывает за дверь.
Хонджун тем временем дышит часто-часто, ловит прокуренный воздух и чувствует, как дрожат руки. Он и подумать не мог, что вечеринка выпускников закончится этим. Что розовые очки разобьются, ослепляя болью. Он теряется среди толпы людей, желая, чтобы ночь скорее закончилась. И вместе с ней растворились мысли о Сонхва.
Хонджун мешает водку и мартини, Сонхва — чью-то помаду и ликер.
Сонхва чувствует себя победителем, Хонджун же — фатальное ничего.
И они сейчас в одном помещении, сокрытые телами знакомых, но между ними километры обиды. Непростительная щедрость для нашей короткой жизни. Злиться молча, чтобы ломало изнутри, чтобы воздуха не хватало.
— Поехали домой? — Уен гладит по волосам, пока Хонджун плачет тихо.
Качает головой: «я в порядке». И это почти правда, кроме того, как глупо поступил. Позволил взять верх сердцу, но что теперь? Теперь Уен ему не верит, ведет сквозь толпу до своей машины и укладывает на заднее сиденье.
***
Утро Хонджуна начинается с головной боли. Он морщится, утыкается головой в подушку и категорически отказывается быть человеком. Его темные волосы торчат в хаосе, а под глазами расцветают синяки. — Вставай, спящая красавица. Сегодня последний учебный день. Ким бормочет что-то нечленораздельное, прежде чем Уен тянет его на пол. Прекрасное пробуждение. Воспоминания о вечере не взвывают ничего, кроме тошноты и желания остаться дома. Но нужно быть смелым и взрослым. Нужно? Кому?.. — Ты сможешь справиться и не ударить Сонхва? — Уен толкает в плечо и нежно улыбается. Ким прислонился лбом к стеклу, рассматривая пейзаж за окном. Знакомые с детства деревья, солнце между веток пляшет. Родной мир, пропахший розами и сигаретным дымом, сломанными нотами и карандашами. И весь этот изученный мир казался таким маленьким, игрушечным даже. Хонджуну тесно, он как рыба без воды. И его сердце замирает, предчувствуя тяжелый день. Последний день школы, слетевшая с петель дверь во взрослую жизнь — осторожно, не споткнись. Уен нежно берет его за руку, чуть поглаживая костяшки. Ведь Сонхва в конце коридора смеялся звонко, пряча под шарфом чьи-то засосы. Сонхва смотрел из-под опущенных век, словно Хонджун — центр обшарпанного школьного коридора. И до него километры зыбучего песка. — Глупый мальчик Ким Хонджун-и-и. Сонхва гласные тянет, Хонджун — кулаки. Уен тянет кофе через трубочку и просит самого Бога по имени Чхве Сан заткнуть своего друга. Бесполезно. От Сонхва высокомерием несет так же, как от Кима болью и это раздражает. Он игнорирует показательно, по коридору движется призраком. И нет наказания хуже, чем игнорирование. Когда душа кричать хочет «на меня взгляни!», а под пальцами только холод пустоты. Мудак. Не молчи только. И о чем нам говорить? Сонхва разговаривает с Саном о планах на поступление, что у него долг за доклад и сон какой-то нестабильный. И ловит взглядом фигуру в опрятной школьной форме и с созвездиями недосыпа под глазами. Такой маленьким, им где-то внутри переломанный. Сонхва почти стыдно. Почти. Где-то между самообманом и воспоминаниями о прошедшей ночи, когда глаза в глаза и пальцы по обветренным губам скользят. Когда чем-то неправильным были, словно партия в шахматы — королева падет и падет чье-то сердце. Тогда что-то рухнуло внутри Сонхва. Когда? В ту секунду, когда Хонджун обнимает Уена, смеется счастливо. Его глаза не блестели так вчера. В Сонхва что-то сгорает, просит прощения и немного совсем — рискнуть. И внутри что-то совсем по-идиотски мешает признать, что был не прав. — А смысл? Я не встречу больше этого придурка. И он забудет меня, как только аттестат получит. Сан чуть смеется, вспоминая, как вчера ставил Сонхва засосы «просто для красоты», ревность тут совсем не причем, как и темный мальчик за первой партой. Просто у Сана красивые губы, а Сонхва очень хотел целоваться. Ну да. — Даже не поблагодаришь за то, что он учился за тебя? Пак закатывает глаза, шепчет о пищевой цепочке и выглядит неубедительным. Строит плохого мальчика, а у самого душа как искусство. Искусство наблюдать издалека за тем, кого хочется защитить. Сонхва говнюк, потому что слишком сильно боится себя. Но ему ведь не объяснишь. — Я оставил ему записку. В шкафчике… Сан хмурится, сжимает чужое плечо и говорит, что Сонхва — идиот. И это лечится лишь возрастом и разбитым сердцем. И дай Бог Сонхва этого избежит. Но кто знал, что сердце ему разобьет чужая улыбка?***
Мимо проходит выпускной, поступление и переезд одного милого мальчишки. Сонхва с фейкого аккаунта подписывается на Хонджуна в социальных сетях и случайно оставляет лайк, а Ким среди сотни даже не замечает. Он теперь пишет музыку и ведет небольшой блог, у него теперь белозубая улыбка и куча новых идеи. Его хвалят, и Сонхва думает, что Хонджун определенно заслужил. А потом Сонхва поступает в ВУЗ и его мир крошится вновь. Он снова прячет эмоции под маску и смеется хитро: — Ким Хонджун? Погоди, это что тот самый что ли? Я так счастлив, будет кого припахать доклады нам делать, как он вообще поступил то?! — восклицал Сонхва, разглядывая списки поступивших первокурсников. Словно он в шоке. Словно не просматривает страничку парня по вторникам. — Да ладно тебе, он хороший парень, смотри, и Уен тоже с ним в одной группе, — Сан успокаивающе положил руку на плечо друга, — того и гляди вся школа здесь соберётся. — Да что мне твой Уен? Интересно, этот ботаник всё также дальше своих песенок в тетрадочке ничего не видит или хоть потрахаться успел за это лето? Сонхва сам не замечает, как его мозг плавится от одной мысли о Ким Хонджуне, и забытая боль вдруг снова выплывает наружу, детская и абсурдная. И злится Сонхва сам на себя, только признаться в этом никак не может. — А ты все такой же придурок, Пак Сонхва. Обернувшись на звук знакомого голоса, Сонхва так и застыл. Ким Хонджун больше не выглядел как ботаник. Увидев его теперь, любой бы подумал, что он скорее модель. С идеальной укладкой, мягким макияжем, острым взглядом... Зачесанные фиолетовые волосы открывали лоб, серьги в ушах сверкали в приглушенном свете холла. Сонхва не мог связать и двух слов в ответ на вздернутую бровь парня напротив. — И, к твоему сведению, трахаюсь я только с хорошими мальчиками, которые сами в состоянии написать себе доклад. Развернувшись на сто восемьдесят, парень ушёл, виляя бедрами. Осанка у него теперь была чуть горделивая, но фигура все такая же красивая. Сан присвистнул: — Ну, похоже, тебе придется стать хорошим мальчиком, а, Сонхва? А Сонхва едва ли не пришлось подбирать с пола челюсть, его взгляд был прикован к отдаляющейся спине парня, а мысли превратились в сплошную полоску «пульса нет». Ким Хонджун очень изменился за лето, видеть его таким — чистое самоубийство. Сонхва был влюблен в него тогда, но все разрушил. Черт, Сонхва влюбился в него сегодня и должен все построить с нуля.***
Но как заново собрать, когда по чужому сердцу прошелся ботинками? Сонхва путается в собственных чувствах, ему так сложно подойти к Хонджуну, просто заговорить. Сказать, что ему жаль, что он вел себя, как придурок, и- …И что? И, прошу, давай вернем все назад? Вернемся в ночь, когда я едва сдержался, чтобы не поцеловать тебя? Сонхва нашел Хонджуна перед парами, сидящим возле фонтана. Парень вздрогнул, не ожидая увидеть Пака, все его внимание было вовлечено в написание очередной песни не о нем. Ким положил ручку на блокнот и начал разглядывать знакомого, чуть щурясь из-за солнца. — О чем ты? — Прости, что… Недостаточно хорошо относился к тебе в школе. Я был не прав, просто… Сонхва кашлянул, неловко пряча лицо. Хонджун в свете солнечных лучей был нереальным воплощением сна, его хотелось коснуться, выбить в памяти навсегда, но только нет права. Это кажется нарушением всего дозволенного, но так отчаянно тянутся руки, его бы хотя бы сфотографировать. Хотя бы… — Сонхва! Прием? Заканчивай мысль, — Хонджун закусил губу, разглядывая парня. — Хочешь, сделаю за тебя доклад? Провалиться бы сейчас сквозь землю. Серьезно, Пак Сонхва? Не мог придумать извинения умнее? Но он Хонджун смеется, он чуть смущается от предложения Сонхва и пишет на листочке номер аккуратным почерком. — Я придумаю тебе задание, Пак Сонхва. Можешь написать мне, детка. Вот черт. Хонджун никогда не обращался к нему так, никогда не дарил таких смелых улыбок. И сейчас это ощущается так по-новому, словно роли поменялись. И теперь Сонхва перед пантерой чувствует себя лишь слабой косулей. Хонджун встал, заметив Уена. Он нежно коснулся подбородка Сонхва и лукаво улыбнулся: — Я дам тебе второй шанс, несмотря на то, что было в прошлом. Но будь осторожен, сердце очень хрупкая вещь. Хонджун оставил Сонхва посреди студенческого парка, подобно весеннему ветерку. Он улыбнулся на прощание, а сердце Пака сжалось. Второй шанс, и у Сонхва сто возможностей его проебать, только одна — сохранить. Он бережно сжимает в руках чужой номер телефона, ему даже немного страшно. Сонхва так давно не держал в руках бумагу, все только в мобильном, но в этом было что-то… Необычное, такое хонджуновское. Сонхва улыбнулся своим мыслям, ища парня взглядом. А вдруг вернется? Что-то забыл? Но Сонхва просто стоял несколько минут в пустоте осени, искал рядом даже тень Хонджуна, искал воспоминания о том, как он коснулся со всей нежностью, как улыбался. Это было сном, иллюзией мозга. Или правдой между двумя влюбленными? А сентябрь месяц холодный, Сонхва накидывает теплое пальто и ждет Хонджуна возле кофейни. Он смущен, его нос красный и руки немного дрожат — он нервничает или замерз? Они договорились сделать вместе проект, Сонхва не давил, только предлагал варианты — сделать обложку, сфотографировать Хонджуна. Помочь юному музыканту хоть как-то, но тот лишь отправлял хаотичные голосовые и предлагал встретиться. Они назначили прогулку на утро субботы, а Пак нервничал так, словно предложение делать собрался. — Давно ждешь? Ким покрался сзади, покачиваясь на стопе. Он улыбался, его волосы вновь были аккуратно уложены назад, а улыбка освещала, кажется, всю улицу. — Не так уж и давно, минут пять как. Он протянул Хонджуну капучино, боясь даже коснуться кожи. Только бы пальцами не переплестись, только бы не…. — У тебя руки холодные, — в голосе Хонджуна мелькнуло волнение, он обхватил руки Сонхва, согревая. И эти прикосновения теплее весны, словно расцвели лютики на кончиках пальцев. Сердце Сонхва забилось чуть быстрее, переживание стало общим, но им не было неловко, скорее волнительное ожидание стрелой пролетело между ними. — Согреешь? Сонхва говорит быстрее, чем думает. Вообще-то, рядом с Хонджуном он не думает совсем, но тому это, похоже, нравится. Судя по тому, как Ким аккуратно обхватывает чужие ладони, чуть поглаживая большим пальцем. Улыбается нежнее лепестков и честно греет, а Сонхва исчезает в уверенных руках, в глаза, что смотрят как-то сквозь, чтобы не смущать. — Серьезно, Пак? А я ведь боялся коснуться тебя целую вечность назад. Слишком далекий однажды теперь стоит прямо перед Кимом, такой смущенный, что сжимается сердце, стучит неторопливо. И робкое «согреешь?» в ушах эхом крутится, как просьба глупая. Как шаг к неизбежному. А Сонхва убегает и на место возвращается, как йо-йо, ведь у них все непросто и так много недосказанности, что каждый шаг — провокация. Но он не рискнет. Потому что жаль. Потому что однажды его уже разрушил. — Я был идиотом. Хонджун прикусывает язык, смеется едва слышно и держится, чтобы не ляпнуть «был ли?», но Пак тогда точно замолчит на следующую неделю. Сбежит, как лань настороженная, отбирая тепло ладоней и шоколад родных глаз. И «я прощаю тебя» даже не нужно произносить, Сонхва понимает все по нежным жестам и полуулыбкам, по внезапным перчаткам на руках и по тому, как Хонджун его ладони не отпускает. Сжимает крепче «не исчезай, моя муза», у него касания настойчивые и тянут к себе. — Но мы можем попробовать заново, а? Без полуфлирта, без этих обидных игр, Хва. Лунопарк уезжает, Сонхва же остается подле чужих длинных ресниц. Он ненавязчиво провожает до дома, целует в щеку по вторникам и утыкается нежно в шею по субботам. Он — сочетание смелость и привязанности невинной, и никогда не позволял себе больше, чем Хонджун хотел. И вместе с тем не позволял отдаляться. Когда зима стучалась в двери, и латте остывал в кофейне, где они сидели после пар. Когда свитер на прекрасной шее вдруг оказывался, а Сонхва грустил внутри, потому что такая привлекательная родинка пряталась за вязаным теплом. Хонджун влюблялся постепенно, как пробуждение лютиков после холодов; Сонхва любил медленно, таял апрельским теплом. — Ты выглядишь, как солнце, — Сонхва улыбается и щелкает затвором камеры. У него почти позорно много фотографий Хонджуна — он портретом, пейзажем и как глупый полароид. И Сонхва не скажет, что музу в том нашел, причину брать камеру и вообще дальше двигаться. — А ты — как мое вдохновение. И Хонджун чуть смелее, как и всегда. Он улыбается и лишь это имеет смысл, боже, как же он улыбается. Сонхва не может не влюбиться, он не может не смотреть минутами, как на такое искреннее счастье. Кажется, в нем все цветы расцветали. И когда они целуются впервые, Сонхва теряет рассудок. Это происходит так быстро, что голова кружится каруселью, они пытается сконцентрироваться отчаянно, но всего слишком много. — Ты придешь ко мне на выставку? — О, выставка? Что там будет? Сонхва неловко, он пожимает плечами и отводит глаза, а под веками сплошное тытыты — неприглядное, искреннее и немного болезненное. Ведь Хонджун везде, как образ мечты, правдивая повседневность. И это лечит от всех болезней, от тоски и тревожно-депрессивного. — Там моя ода близости. И не существует признания сердечней, чем однажды увидеть себя глазами того, кто любит. В Хонджуне что-то щелкает, когда он видит себя в каждом снимке. И даже если не присутствует там буквально — случайный закат переливается его любимыми цветами, рассвет обнимает его недопитый кофе. На снимках он смеется, рассматривает звезды и плачет над глупым фильмом. Засыпает, уткнувшись в плечо Сонхва, и это ощущается как дом. И воспоминания теплые, ниже второго ребра ютятся и греют. Хонджун тянется медленно, он словно спрашивает глазами «могу? Я хочу поцеловать, чувствовать целиком». Он не давит, только ждет терпеливо, сорваться себе не позволит, Сонхва ведь тайна лунного света. — Поцелуй меня. А Хонджуна дважды просить не нужно, он касается румяных щек и целует нежно, плевать на гравитацию и приличие, плевать, что вокруг них десятки людей. И Ким смелый, он настойчивый и немного ломает внутри Сонхва все «но». Проводит по губе собственным языком, заставляя Пака смутиться и покрыться мурашками предательскими. — Хороший мальчик, мне нравится, когда ты просишь. И сердце ухает вниз с высоты пентхауса, Сонхва безнадежно цепляется за чужие плечи и почти просит спасти. Целовать, пока они не исчезнут. — Ты будешь моим, Ким Хонджун? Вылетает бездумно, как всегда, пожалуй, и поздно кусать запястья и брать слова назад, молчать бессмысленно. Может, некоторым вещам просто необходимо прозвучать, ведь это выстрел в висок и спасательный круг одновременно. — Твоим и только. Они шли до этого мига километрами, у Хонджуна устали ноги и сердце, у Сонхва болит горло от недосказанного, но они целуются и это ощущается, как рассвет. Но Сонхва подхватывает такого легкого Хонджуна под бедра и несет в свою спальню, и это ощущается как закат. И в касаниях много смысла, правды и чувств. Хонджун от них задыхается, утопает в Сонхва. Поцелуи настойчивые, горячие, температура от них растет, а тело начинает немного ныть. Ким извивается, хнычет немного. — Ты такой красивый, Хонджун. И весь — мой. Во взгляде Сонхва нежность скользит, когда руки сжимают талию, считают ребра торчащие. И ориентируется на звуки, Хонджун стонет тихо, так звучит нужда, и от нее у Сонхва срывает крышу. — Хв-ва, — надломленно, за секунду до того, как сформулирует. — Да, мое вдохновение? И в прозвище ни грамма сексуальности, а пробивает до костей. Хонджун смотрит темными глазами, заползает в душу высокими звуками. И дышит — он загнанная пантера, сдается перед взглядом чересчур самоуверенной лани. — Поцелуешь меня, хороший мальчик? И это невыносимо для Сонхва, он сцеловывает с губ просьбу, спускается ниже слишком быстро и до теплового удара покрывает поцелуями такую желанную шею. Облизывает родинку, и под пальцами чувствует мурашки. Чувствует, как бьется сердце. И Хонджун шепчет слова одобрения, у него чуть плывет сознание и заплетается язык. — Ты самый лучший для меня, знаешь? Похвала отчаянно раззадоривает Сонхва, тот раздвигает чужие ноги и целует низ живота почти невесомо, спускаясь нагло к самым чувствительным местам. Пак послушный мальчик, но Хонджун заставляет его становиться слишком плохим. Плохим мальчиком, что сейчас отчаянно хочет ласки, чьи губы везде и негде, а руки нагло лезут к обнаженным бедрам, заставляя Хонджуна захлебываться стонами. Сонхва ласкает член так умело, что Ким ерзает по кровати и хватается за воздух безнадежно. — Пожалуйста, …такой хороший. Сонхва так хочет съязвить, пошутить невпопад, но он только смотрит — ядовито возбужденно, изучая надломленные брови, закусанную губу и, черт, такой привлекательный аккуратный член. Он продолжает двигать по нему рукой неторопливо, словно пытает нежностью. И знает каждую точку, знает, как ускориться и замедлиться. — Как жаль, что из нас двоих музыку пишешь ты. Я бы хотел записать твои стоны, они звучат как песня моей души. И Хонджун в ответ на это звучит особенно чисто и ярко, толкаясь в руку Сонхва рвано, окончательно теряя контроль над бедрами. Почти год назад он даже во сне представить себе не мог, что руки Сонхва будут нежно ласкать его член, целовать его родинки и тело. — Весь такой идеальный. Такой податливый. Шепот Сонхва возле шеи, его поцелуи под ухо и уверенные руки между ног доводят до того, что тело Хонджуна лихорадочно дрожит, и он кончает, тихо скуля. От стимуляции, не успев самостоятельно к себе прикоснуться. Черт, Сонхва умел сводить с ума. — Сон-хва. Чужое имя звучит в воздухе обвинительно-умоляюще, Пак смеется, заботливо касаясь губами головки напоследок. Он вытирает руки полотенцем, а затем поглаживает горячие щеки Хонджнуна большим пальцем. — Ты такой молодец. Позволил хорошему мальчику трахнуть тебя. Заботливо убирает волосы с лица и целует в нос, Хонджун что-то бурчит себе под нос и расплывается в довольной улыбке — его губы чуть дрожат от оргазма и близости Пака, такой сводящей с ума сладостью. — Я влюблен в тебя, Сонхва. — Как вовремя ты говоришь об этом. Сонхва смеется, сгребает Хонджуна в объятия, уложив голову ему на макушку. Он продолжает целовать парня, но скорее по-домашнему, настойчивость сменилась лёгкостью и между ними повисла уютная тишина. — А ты? — А я влюблен в тебя в ответ. И честнее всех высокопарных признаний. Они засыпают в объятиях друг друга, слушая грозу за окном и равномерное дыхание. А утром Хонджун находит на столе лютики и записку «моему вдохновению от хорошего влюбленного мальчика». Ведь чужая улыбка починила разбитое сердце.
