Goodbye to our yesterday

– Профессор Анакса! – Анаксагор. У Анаксы мертвецки холодные руки и сжатые в тонкую линию бледные губы, и весь он напоминает скорее причудливую марионетку, чем живого человека. Фаенон даже как-то тушуется, но спустя мгновение улыбается ещё ярче, чем до этого, и сжимает ладонь Анаксы в своих руках, словно это может помочь вернуть утраченное тепло. Конечно, это так не работает, и единственное, чего Фаенон добивается, так это убийственного взгляда, в котором ясно читается: «Немедленно отпусти, пока моё терпение не лопнуло окончательно.» Он всё равно не отпускает. – Так вот, профессор, – Анакса цыкает и выдёргивает руку из крепкой хватки. Фаенон всё ещё чувствует призрачный холод, который сжимает в своих ладонях. – Мы так давно не виделись! Я лишь хотел предложить… – Аглая следит за мной, – Анакса прерывает даже не дослушивая. – Госпожа Аглая не будет следить за тобой в… ну… – Я понял, Фаенон. Хорошо. Хорошо. И всё. Так сухо! Анакса никогда не отличался особой эмоциональностью, и в этом мире не так много вещей, что могут вызвать в нём всплеск эмоций – в основном это вещи, которые заставляют его раздражаться, и гораздо реже что-то, что может вызвать истинный восторг. В остальное время Анаксе нет дела до происходящего вокруг. Он слишком погружён в себя, в свои мысли, чтобы тратить время и силы на что-то другое – их и без того слишком мало. Даже злость кажется больше рефлекторной, чем исходящей из сердца. Фаенон тащится за Анаксой, словно преданный пёс за своим хозяином. Вообще-то должно наоборот, вообще-то это он должен идти впереди! Ну и ладно. Трудно делать вид, что тебе обидно, когда это совсем не так. Фаенон смотрит на Анаксу, гордо поднявшего голову и сложившегося руки за спиной, и готов примириться с чем угодно, если получит похвалу за свою покорность. И правда как уличный пёс, которого Анакса приручил себе на горе – не отстанет ведь теперь. Разве он, как профессор, не знает, что должен быть в ответе за тех, кого приручил? Должен же, раз соглашается на приглашение, да? В дом Фаенона Анакса входит так, будто это его собственный. Недовольно цокает, глядя на беспорядок, а после бесцеремонно толкает Фаенона к стене. В его видимом глазе вспыхивает искра – признак жизни. Дыхание сбивается. Фаенон оглаживает щёку Анаксы, приподнимает его лицо за подбородок, но внезапно тот вздрагивает, будто ошпаренный, и спешит отстраниться. – Профессор? Ответом служат лишь приглушённые ругательства под нос. Похоже на то, что Анакса активно с кем-то спорит, только вот его собеседника нигде не видно. Выглядит… жутковато даже для человека вроде Анаксы. – Анакса?.. – Всё в порядке, – резко отзывается Анакса. – Просто убедился в том, что теперь мы точно одни. Если честно, то Фаенон ничего не понимает, поэтому просто кивает в ответ. Анакса знает что-то, чего не знает он, но спрашивать об этом не хочется. Не сейчас, не с осознанием того, что хрупкому моменту близости итак не суждено продлиться долго. Времени мало, а Фаенону хочется показать и рассказать так много! Он скучал, он так сильно скучал, и даже если Аглая сейчас их подслушивала бы, в данный момент ему было бы всё равно. Объяснения можно оставить и на потом. Анакса выглядит таким хрупким, что к нему страшно прикасаться – вдруг ненароком сломаешь в порыве страсти? Зато сам Анакса не боится грубо кусать губы Фаенона во время поцелуя и до боли сжимать его волосы у корней, заставляя наклониться к себе. Он полностью контролирует ситуацию, и Фаенон не против. Никогда не против. Ему трудно представить, что может быть как-то иначе. Ему и не хочется иначе. Анакса может делать всё, что захочет, и он подчинится, только бы тот и дальше награждал его своим вниманием. – Профессор Анакса… – Тц. Не зови меня так, когда мы буквально целуемся. Извинения тонут в поцелуе, лишённом всякой нежности. Анакса целует треьовательно, так, будто пытается высосать душу; забрать себе чужую взамен своей, расщеплённой во время богохульственных алхимических экспериментов. Любой назвал бы его глупцом, и Фаенон первый на очереди – нельзя же так со своей душой. Он отдал бы свою, если бы понадобилось. Если бы это правда смогло помочь Анаксе начать хоть немного думать о себе. Или, по крайней мере, о своём верном ученике, который к нему так сильно привязан. У Анаксы слишком тонкая талия, которую Фаенон легко может обхватить двумя руками, впалые щёки и тёмные круги под глазами – несмотря на повязку нет никаких сомнений, что они есть под обоими глазами. Насколько же он истязает себя? Иногда Фаенону хочется спрятать Анаксу от всего мира. Иметь возможность защитить хотя бы его, чего бы это ни стоило. Но он не может, и если бы даже возможность была, судьба мира для Фаенона ценнее, чем любовь. Он знает, что Анакса не стал бы его за это винить, потому что, как бы ни отрицал, и сам готов принести себя в жертву ради спокойствия Амфореуса. И хоть Фаенон знает, что это не так, ему кажется, что Анакса легко может сломаться: треснуть по швам, рухнуть на землю безвольной куклой, если слишком сильно надавить на его выпирающие позвонки. Он боится, что может сделать это, но ещё сильнее боится того, что Анакса сломает себя сам. – Ты где-то не тут, – Анакса раздражённо вздыхает. – О чём ты думаешь? Нужно попрощаться со вчерашним, чтобы на смену ему пришло завтрашнее. Фаенону не хочется, чтобы ради этого Анаксе пришлось приносить такую жертву. Не жизнь – душу. – Иногда я боюсь, что могу сломать твоё тело, – честно признаётся Фаенон, опуская взгляд. Он всегда был излишне прямолинейным, но сейчас ему неловко за такую откровенность. – И не только. – Я бы не позволил этому произойти, – Анакса слегка смягчается. – Сядь. Даже как-то неловко от того, как Фаенон беспрекословно слушается, складывает руки на коленях и смотрит с такой бесконечно глубокой печалью в глазах, что даже у Анаксы сердце неприятно сжимается от такой картины. Пусть Фаенон и бывает порой по-настоящему невыносимым, его искренность трогает. И ведь привязался же к Анаксе им обоим на горе! Словно ручной пёс хвостиком ходит за ним, ластится к его рукам несмотря на холод и никогда не спорит, но смотрит так жалобно, что это просто невыносимо. Анакса внутренне ругает себя, когда вновь поддаётся молчаливой мольбе этих голубых глаз, обещая себе, что это точно последний раз. И ведь было бы о чём беспокоиться. Ну не сломается же в самом деле? С людьми это ведь так не работает. Глупый. Анакса опирается на плечи Фаенона и усаживается на его колени. Он всё контролирует. Он всегда всё контролирует и не допустит того, чтобы что-то вдруг пошло не так. Поцелуи становятся ещё более требовательными и настойчивыми, потому что если Фаенон переживает, то Анакса – нет. Он сминает чужие губы так, как ему хочется, с жадностью поглощает каждый вздох, каждый стон. Не стоит обманываться хрупким телом. Анакса гораздо сильнее, чем кажется, и некоторым глупцам пришлось дорого заплатить за то, чтобы узнать о столь очевидной истине. В конце концов, алхимия ведь не только забирает, но и открывает доступ к новым возможностям. Вопрос в цене. Фаенон весь краснеет и, заметно нервничая, с невероятной бережностью кладёт руки на талию Анаксы, стараясь не сжимать слишком сильно. Он всё ещё продолжает смущаться как в самый первый раз и от ауры уверенности не остаётся и следа. Поле битвы – это одно, там сдержанность только повредит. А вот Анакса – это совершенно другое. С ним надо нежно и осторожно, отдавая всю свою любовь. Только так и никак иначе. В этом случае сила, которой Фаенон так гордится, оборачивается проклятием. Разве способны его грубые пальцы, испещрённые мозолями, на нежность? Он не знает, но профессор Анакса точно должен знать ответ на этот вопрос. – Анакса, – Фаенон тычется носом в шею, оставляя на коже мокрый поцелуй. – Тебе правда приятно? Я не сжимаю слишком сильно? – Тебе стоит перестать обращаться со мной как с чёртовой драгоценностью. «Но ты и есть драгоценность», – Фаенон прикусывает язык и решает промолчать, но думает, что в следующий раз обязательно озвучит Анаксе эти мысли. Времени на долгие прелюдии нет: навряд ли Аглая будет довольна тем, что Анакса уже некоторое время находится вне её поля зрения, да и титан, благодаря которой он ещё жив, не будет отсутствовать слишком долго. По крайней мере, она хотя бы уважает его личное пространство и даёт право на уединение. Тц. Как же раздражает. Даже побыть одному спокойно нельзя. Придётся исходить из того, что есть. Анакса не может не признать того, что тоже скучал по Фаенону, но говорить этого вслух, конечно, не будет. В следующий раз они обязательно встретятся в гораздо менее напряжённой обстановке. Анакса упирается коленом в пах Фаенона и просовывает руку под пояс брюк. Не требуется много времени, чтобы довести его до пика, когда он уже так возбуждён. Едва ли это можно назвать чувственной близостью, скорее просто удовлетворение потребностей. А хочется большего. Анаксу раздражает то, что они вынуждены зажиматься так, словно два школьника, и быстрая дрочка – это единственное, что они могут себе позволить в нынешнем положении. Видеть то, как Фаенон стонет, не в силах сдержаться, и жмурится, заливаясь краской, дороже любых сокровищ. Анаксе это никогда не надоест – ему всегда было интересно наблюдать за эмоциями других людей. Хоть немного удовольствия для его измученного разума. – Я должен идти, – Анакса отстраняется так быстро, будто и не было ничего, и вытирает руки о первую попавшуюся ткань. Лучше бы сразу помыть. – Не хочу доставлять неудобств. – Профессор… – ну вот опять. Фаенон смотрит своими щенячьими глазами, что Анакса чувствует себя последним подлецом. – А как же ты? Ты ведь не… – Не беспокойся на этот счёт. Фаенон выглядит ещё более несчастным, чем до этого, и Анакса, раздражённо вздыхая, оставляет на его лбу лёгкий поцелуй, который ощущается гораздо более интимным, чем всё, что произошло в пределах этой комнаты до этого момента. Уходить лучше молча. Так легче, и сердце не так сильно щемит от невысказанных слов, скребущих грудь. Анакса трёт переносицу, чувствуя себя невероятно уставшим. Уйти бы с головой в работу, чтобы перестать думать, но в Охеме как назло нечем заняться – заключённым дозволено не так уж и много. Хах. Он всегда ставил разум над чувствами, так почему сейчас выбор между ними кажется настолько сложным? Он не верит в пророчество, но даже так предпочитает сохранность Амфореуса превыше себя и своих желаний. Ну какая же чушь. Самый настоящий дурак тут именно Анакса. Запутался сам в себе так, что уже и сам не понимает, как выпутаться. – Вижу ты в смятении. – О, прошу тебя, просто молчи, раз уж вновь объявилась. Керкес смеётся. Её низкий гулкий смех эхом звучит в голове. – Просто не могу понять, почему ты колеблешься и зачем играешь с сердцем того юноши. Ты и сам знаешь, что ждёт тебя в конце. – Человеческие чувства работают сложнее, чем тебе кажется, титан, – Анакса цыкает. Со стороны он наверняка выглядит как безумец, но ему не привыкать к тому, что многие его таковым и считают. Пусть забавляются, коли хотят. – О? Так просвети же, – Керкес клонит голову, и трудно сказать, издёвка это или искренний интерес. На самом деле чувства ей явно не чужды, но Анакса всё равно не верит, что она в силах его понять. – Я хотел успеть попрощаться со вчерашним прежде, чем наступит завтрашнее. Вот и всё. Ответом служит смех, но Анакса улавливает в нём нотки печали. Нет, он ошибся – Керкес его прекрасно понимает. У них и правда много общего. Какая ирония. Их обоих связывает отсутствие будущего.