tantalus

ты всегда говорил, что любишь меня по-своему. но я хотел, чтобы ты любил меня по-моему. 

  вступление   он был жадным, сколько помнил себя. у него не было ни братьев, ни сестёр, и никто не научил его делиться и соглашаться на меньшее. никто не привил ему дух здорового соперничества. в песочнице он лупил лопаткой детей, что пытались позаимствовать без спроса его игрушки. в школе он не спал ночами, часами пялясь в учебники, чтобы поднять свой средний балл и оказаться в топе учеников. он сбивал колени и локти в кровь на футбольном поле, чтобы войти наконец в основной состав команды и отправиться на соревнования.    проблема была в том, что наличие жадности не гарантирует ее утоления. мать хватала его за волосы, называя паршивцем, и отдавала игрушки другим. половину из них он так никогда и не получил обратно. он так никогда и не стал лучшим учеником – информация в голове укладывалась через раз, сколько бы он ни пытался, и даже нахождение в середине списка успеваемости давалось ему с трудом. отец не разговаривал с ним несколько суток после каждого посещения школьных собраний. правда, в футбольную команду он все-таки вошёл. на первом же соревновании он повредил колено и больше никогда не смог вернуться на поле.    к университету хенджин точно знал две вещи – в этой жизни он движим только духом соперничества, и в этом соперничестве он никогда не будет победителем.    собственную посредственность он возвёл в абсолют, но так с ней и не смирился.    так и не смирился с собой. — твои бы круги под глазами да на картину в гризайли, — феликс смотрит на него слегка насмешливо, склонив голову к плечу. взгляд не выражает беспокойства – бесполезно, хенджин не начнёт заботиться о себе, как ни упрашивай. этот урок он выучил ещё несколько лет назад.    — удивительные познания в техниках живописи для человека, который учится на кинорежиссуре, — усмехается хенджин, бегло пролистывая страницы пугающего своими размерами учебника по истории кино, лежащего перед феликсом.    — не такие уж удивительные для человека, чей лучший друг учится на изобразительных искусствах, — фыркает феликс, захлопывая учебник и самодовольно ухмыляясь в ответ на испуганное шиканье хенджина.    — неужели я столько треплюсь о рисовании?    — не больше, чем я треплюсь о кино, и чем сынмин с чонином треплются о вокале. в этом университете нет человека, который не горел бы своим делом.    ошибка.    хенджин любил рисование – это правда. но если он когда-то и горел им, то давно перегорел и последние годы все меньше тлел. рисование не было самой большой страстью в его жизни, но оказалось единственным, на что он годился. единственным, в чем он смог хоть как-то преуспеть. этот факт грел, но лишь до тех пор, пока хенджин не осознал, что и в этом он был посредственностью. посредственностью с хорошо отточенной техникой, но без единой живой идеи.    да и откуда ей взяться у маложивого человека.   — говоря о сынмине, он не присоединится к нам сегодня?    — он снова разнылся, что музыкальный корпус слишком далеко от столовой, и решил саботировать совместные обеды. предлагал нам навещать его и есть там.    — раскатал губу, — фыркает хенджин, откидываясь на спинке стула. — мы ведь не ноем, что танцевальное отделение далеко.    — но мы в нем и не ошиваемся круглыми сутками.    ой ли.    в танцевальную команду, организованную для всех желающих танцевальным отделением, его почти силком притащил сам феликс. хенджин никогда прежде не интересовался танцами, но ликсу было не занимать упрямства.    — тебе нужно найти хобби, джинни.   — у меня есть хобби – я смотрю дорамы в обнимку с ведром мороженого.   — это не хобби, это эскапизм.    — любое хобби – это эскапизм, енбок-и, – снисходительно улыбается хван. ликс закатывает глаза под мягкий смех хенджина. — ты всегда можешь уйти, если тебе не понравится, я не буду держать тебя силой.    — просто признай уже, что ты и часу без меня прожить не можешь, поэтому тебе нужно мое сопровождение даже на кружках, — хенджин снова смеётся, когда феликс толкает его в плечо.    хенджину нравятся танцы. не сразу – но все приходит со временем. поначалу он больше злится, на самого себя в первую очередь, потому что собственное тело кажется фарфоровой куклой на шарнирах, в которую забыли вдохнуть жизнь. неуклюжий голем, которому забыли вложить шем. он смотрит на плавные движения ликса почти с завистью, и все больше сомневается, что однажды сможет так же. но он не уходит по самой банальной причине – хван хенджин не умеет проигрывать. он не мог признать собственное поражение, оставаясь в одиночестве в зале, когда остальные покидали его, до бесконечности оттачивая каждое движение. феликс оставался подле него в первые пару недель, но вскоре не выдержал – у него была жизнь вне тренировок, где-то за стенами университета его ждал чанбин. у хенджина не было жизни вне постоянных попыток дойти до совершенства.    до совершенства, которое ему никогда не светило.    — хотя учитывая, что скоро возвращается минхо, возможно, мы и начнём там ночевать, — задумчиво произносит феликс, отодвигая поднос с обедом и укладывая подбородок на сложенные руки.    — я слышу об этом минхо чаще, чем мне хотелось бы слышать о человеке, которого я никогда не встречал.    — в танцевальном кружке только и разговоров, что о минхо, — посмеивается феликс. — я уверен, вы понравитесь друг другу.    — сомневаюсь, — морщится хенджин.    минхо должен был вернуться в университет после вынужденного перерыва на академ, причина которого была покрыта завесой тайны. хенджин знал о нем лишь то, что слышал в танцевальной группе. имя ли минхо упоминалось удивительно часто, и все, казалось, с нетерпением ждали его возвращения. хенджин запомнил лишь три вещи. минхо был невероятно одарённым танцором и таким же одаренным студентом. минхо был невероятно красивым. минхо был невероятно обожаемым. все три факта не вызывали ничего, кроме въедчивой зависти, и к октябрю хенджина тошнило от имени ли минхо. он бы никогда не произнёс это вслух, но он предпочёл бы, чтобы минхо вообще не возвращался.    — ты его даже не знаешь, но уже ведёшь себя как говно, — недовольно щурится феликс.   — я слышал достаточно.    — и что же ты слышал?   — достаточно.  имя ли минхо заполняет все пространство и незримой тенью он вдруг начинает следовать за хенджином. кто-то, кого он никогда не знал, вдруг начинает влиять на него. это происходит не сразу – впервые это имя всплывает в самом начале семестра, когда в зал влетает взбудораженный юнхо.   — минхо возвращается в ноябре!   чужое имя, тогда еще незнакомое, вызывает невероятное оживление среди команды. юнхо засыпают вопросами, на которые он едва успевает отвечать, и хенджину не удается отслеживать поступающую информацию. выхватывает лишь, что минхо – бывший глава команды, которого юнхо пришлось заменять. тогда в хенджине просыпается интерес, который, впрочем, быстро сменяется на гораздо менее привлекательные эмоции.   йеджи показывает ему фото минхо: “красивый?”. красивый. минхо красивый, и чтобы оценить это, не нужно было даже интересоваться мужчинами. хенджин ими интересовался, и лгать смысла не было – минхо был страшно красив. он лишь жмёт плечами в ответ на вопрос – не признаваться же, что от таких лиц у людей дыхание спирает. свое отражение хенджин ненавидел.     уен рассказывает, что до появления минхо участников в команде было вдвое меньше. именно ли вдохнул в кружок вторую жизнь. он влюблял людей в танцы – и в себя. профессиональный танцор, призёр множества соревнований национального уровня, поступивший в университет, что принимал лишь 10 человек на хореографическое отделение, с собственной хореографией. у хенджина из медалей награда за олимпиаду по корейскому языку, когда ему было 11. такие же получила половина класса.    рюджин говорит, что у минхо невероятно красивая мама, лицом и улыбкой он пошёл в нее. она не чает в нем души и ходит на все его выступления. мама хенджина звонила ему раз в месяц и все чаще кричала.    хенджин впервые ловит это странное ощущение – зависть к чужой жизни. он не был идеален, не был даже хорош, и половина его окружения могла похвастаться жизнью значительно более сносной. но с этим он вполне мог жить. с ли минхо, так ярко улыбающимся со школьных фотографий, смириться отчего-то было сложно.    минхо был тем, чем хенджин так отчаянно хотел бы быть, но чем никогда не сможет стать.   мысль о предстоящей встрече постепенно окрасилась слишком противоречивыми оттенками – минхо не мог не интересовать, но вместе с тем он заведомо раздражал и, хотя хенджин никогда не признается в этом, пугал. нарисованный образ походил на полубога, и хотя хенджин никогда не был верующим, отрицать существование ли минхо не представлялось возможным.    убить этого бога было не в его силах.