tantalus

хенджин никогда не любил уроки литературы. особенно ему не нравились те, на которых задавали этот глупый вопрос: что такое любовь? им, еще в сущности несмышленым детям, существующих в иной системе координат, рассказывали о любви-жалости, любви-страсти, любви-привязанности. хенджин думал, что если этой любви нужно слово-дополнение, никакая это не любовь. есть жалость, есть страсть, есть привязанность. но ничего из этого не любовь. он жалел, желал и привязывался. любил ли? — тебя только закапывать, — говорит сынмин, когда видит его утром. — хотя даже для трупа ты выглядишь плоховато. хенджин посылает в ответ проклинающий взгляд, который, впрочем, имеет мало действия на сынмина. подошел день их первой персональной тренировки с минхо. два дня до этого минхо почти стирается из его жизни. так, словно не врывался в нее варварски при каждом удобном случае до этого. они заканчивают запись песни, хенджин заканчивает проект для одного из предметов, они с джисоном проводят еще один вечер за просмотром сериала. все это время минхо не встречается ему даже в коридорах, и хенджин солжет, если скажет, что не ищет его. что не оборачивается неосознанно на аромат парфюма, похожего на его, что не ищет взглядом его машину на парковке, что не крутит головой в столовой, рассматривая присутствующих. минхо подтверждает свое существование только коротким сообщением в инстаграме с датой и временем. в котором не спрашивает даже, может ли хенджин. и хенджин не может – в этот день он пообещал феликсу пойти с ним в торговый центр. он отменяет эту встречу. пары пролетают незаметно и бездарно. хенджин не слышит того, что ему говорят, его конспекты похожи на хаотичные всполохи сознания, но не на структурированную информацию, и он протаскивает себя через день бездумным телом. чтобы к вечеру оказаться перед дверьми зала. он сверяется со временем на телефоне, и его рука замирает на дверной ручке, слегка подрагивая. когда минуты сменяются с 59 на 00, он шумно втягивает воздух и прикрывает глаза, опуская рычаг летящей на его горло гильотины. в комнате царит темнота, которую разбавляет только свет из открытой раздевалки, и тишина, в которой биение его сердца звучит оглушающе. хенджин делает несколько несмелых шагов вперед. когда дверь за его спиной захлопывается, он слышит шорох из угла комнаты. минхо приподнимается на диване, и куртка, которой он укрывался, с шелестом падает на пол. хенджин замирает, скованный неясной тревогой. минхо трет глаза, слегка опухший от сна, больше потерянный, чем представляющий угрозу. и в этом его образе хенджин на мгновение вязнет. в полумраке комнаты он ощущает, как все его тело наполняется переливистым звоном, наполненным страхом и предвкушением. и кончики его пальцев искрятся, желающие коснуться призрака перед ним, потому что именно призраком минхо ощущается – холодным и недосягаемым, не принадлежащим этому миру. минхо сейчас до неузнаваемости беззащитный и нежный. это отпечатывается на хенджине трещинами через каждую клетку, и он не смеет и двинуться, завороженный. он может только смотреть, как минхо садится, слегка сгорбившись, складывая руки на колени и поднимая на него глаза. так они и стоят несколько мгновений – в полной тишине, глядя друг на друга через всю комнату. чем больше глаза хенджина привыкают к темноте, тем больше в ней проступают черты минхо, и каждая из них полосует его, заставляя сжаться. так готовятся к предстоящей боли. хенджин не смеет открыть рот. минхо молчит тоже. его глаза поблескивают, даже когда негде взяться свету, который можно было бы отразить. это околдовывает. в этом есть что-то совершенно нечеловеческое. превосходящее человека. наконец, минхо раскалывает тело тишины, едва слышимо усмехаясь. — я боялся, что ты не придешь, — признается он негромко. хенджин невольно сжимает ладони в кулаки, тут же расслабляя их на выдохе. — я ведь пообещал. минхо улыбается кончиками губ, и это едва уловимый жест, который хенджин тем не менее разглядывает даже в приглушенном свете. — верно. минхо смотрит на него еще несколько секунд, а затем нагибается за упавшей на пол курткой, возвращая ее на место, и поднимается на ноги, потягиваясь, стряхивая с себя дремоту, с хенджина – очарование моментом. следом за сонливостью с минхо спадает и нежность, с хенджина – спадает трепет, и вместо него его тело наполняется сковывающим конечности страхом. танцевать перед минхо ничем не лучше, чем раздеться догола. и он не согласился бы на второе, так зачем согласился на первое? — включи маленький свет, — говорит минхо, отходя к магнитофону. хенджин на едва сгибающихся ногах подходит к выключателю, щелкая им. в зале становится светлее, но все еще недостаточно. ширма полутьмы покрывает большую его часть, и это создает странную обстановку, лежащую на границе между реальностью и выдумкой. не давая хенджину до конца осознать происходящее. — эта песня, верно? — уточняет минхо, показывая экран телефона. хенджин кивает. все это странно. похоже на сон. тот, в котором ты точно знаешь, что все это не по-настоящему – потому что в реальности так не бывает – но вырваться не можешь. не хватает воли. не хватает достаточной зацепки за реальный мир. и ты тонешь. и хенджин тонет. минхо смотрит на него через плечо, прислонившись к тумбе с динамиками. оглядывает его внимательно, останавливаясь на пальцах, которые отчаянно цепляются за края рукавов. сам хенджин осознает это только сейчас и пытается расслабить ладони, спрятать собственное отчаяние. минхо поджимает губы. — ты все еще боишься меня. он не спрашивает. утверждает. хенджин мотает головой, зная, что лгать нет смысла – все в нем выдает его, но он не может не лгать, потому что признать свой страх значит признать слабость и что-то большее, что прячется за всем этим. — подойди, — говорит минхо. почти командует. но хенджин не двигается. он не хочет, не может. — хенджин, подойди ко мне, — повторяет минхо. они один на один в комнате, повязшей во всем том, что случилось между ними и тем, что должно неизбежно случиться. хенджин чувствует вес всего этого на своих плечах, и темная фигура минхо окутывает его мороком, в котором все, что он может – поддаться, потому что он с самого начала шел только по тому пути, который вел к минхо. и он идет по нему снова, подходя ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. минхо мягко улыбается, протягивая ладонь. — дай мне свою руку. — зачем? — на грани шепота спрашивает хенджин, по-прежнему завороженный. он чувствует запах духов минхо, и в этом дурмане он даже не дожидается ответа, послушно протягивая ладонь, не думая о том, как заметна дрожь в ней. пальцы минхо смыкаются вокруг его запястья наручниками, пуская по нему ток, от которого хенджин содрогается неосознанно. минхо вышибает его из тела на доли секунды, и он мог бы обмякнуть прямо здесь, но вместо этого замирает глупой мраморной статуей, красивой, но бездушной – душу вытряс минхо. он смотрит на минхо сверху вниз, чувствуя, как собственное дыхание ускоряется некстати, но неизбежно. донна тартт была права, когда писала, что настоящая красота тревожит. внушает ужас. именно это хёнджин ощутил так остро при виде минхо еще в первую их встречу - страх перед тем, какую силу имела его красота. она не была нежной и не была приятной глазу. она врезалась под рёбра, прокручивая лезвие и оставляя раны, которым не суждено затянуться. волосы минхо спадают на лицо, кончиками касаясь прямого носа, и его ресницы едва заметно подрагивают, пока он смотрит на ладонь хенджина. и все это – до какого-то абсолютного сумасшествия, до боли и скулежа. весь минхо невыносимый, совсем ненастоящий, потому что нельзя быть таким. правда нельзя. это неправильно. и хенджин вздрагивает, когда большой палец минхо осторожно проходится по его запястью, замирая там, где бешено бьется пульс. хенджин пытается задержать дыхание, чтобы не выдать себя с головой, но он знает, что слишком поздно. минхо поднимает на него темные глаза. хенджин пропускает вздох. — ты слышал про собаку павлова? — спрашивает минхо. хенджин хмурится. несмело кивает. минхо мягко улыбается, опуская руку в карман, шелестит чем-то, а затем опускает в ладонь хенджина упаковку. хенджин смотрит на нее широко распахнутыми глазами. — мне сказали, ты любишь кислый мармелад. обещаю давать тебе его перед каждой тренировкой. будем считать это позитивным подкреплением. сердце хенджина рушится куда-то вниз, чтобы в следующую же секунду подскочить до самого горла и забиться там со страшной силой. так, что тошнит от наплыва эмоций, от того, что делает с ним минхо. хенджин шумно сглатывает, сжимая ладонь с пластмассовой упаковкой. минхо держит его за кисть еще несколько мгновений, и в этих мгновениях, во взгляде, который он не сводит с хенджина, который глупо пялится на конфеты в своей руке, что-то, и хенджин не может его назвать, но оно пробирается под кожу, рассыпаясь по ней мурашками. а затем минхо отпускает его, отходя на два шага. возвращая их планеты на свои орбиты, избегая столкновения. — любишь играть с огнем? — вдруг спрашивает минхо. хенджина с рывком возвращает в реальность, но сам он в нее вернуться успевает не полностью, поэтому суть вопроса ускользает от него. — что? — твоя песня, — с легкой ухмылкой поясняет минхо, снова показывая телефон с открытой мелодией. блять. хенджину впервые неловко за свой выбор композиции. за то, как минхо считал этот выбор, за то, как смотрит на него с полуусмешкой. дружеской больше, чем действительно насмешливой, но хенджин все равно краснеет слегка, не находясь с ответом. и минхо замечает это, сменяет ухмылку на улыбку и произносит: — шучу. вставай в центр и скажи, когда будешь готов. проходя в центр зала, хенджин совершает свой восход на голгофу и, не видя взгляда минхо, он все равно чувствует его на своей спине, и он весь внутренне содрогается с каждым новым шагом. он не любит, когда на него смотрят. он не любит, когда несовершенство его танца видно еще кому-то, кроме него. и группа – это одно, в группе всегда можно слиться с толпой, можно скрыться, можно понадеяться, что твои ошибки просто не сумеют заметить за наблюдением за другими. но в этой комнате только минхо и он. только совершенство и уродство. уродство, которое только кривее перед лицом совершенства. ему не стоило приходить. ни сюда, ни на первое занятие с минхо, ни на танцы вообще. ему не стоило пытаться быть кем-то, кем он не может быть по определению. он не танцор. и он даже не человек творчества. возможно, он даже не человек – просто заводской брак. средненькая имитация. — я не буду говорить тебе представить, что меня здесь нет, потому что в этом нет смысла, — снова подает голос минхо, когда хенджин встает на позицию. он ловит его взгляд в отражении и так почему-то легче – минхо снова будто не до конца настоящий. но от этого словно только более совершенный. — поэтому думай о том, что я наблюдаю за каждым твоим движением. и каждое из них мне нравится. потому что именно это я чувствую, когда смотрю, как ты танцуешь, хенджин. и минхо нажимает на кнопку плэй. хенджин не успевает даже осознать сказанные минхо слова. не успевает понять, что ему делать. но он слышит первые ноты, и у него просто не остается выбора. а потом и его не остается тоже. только тело, которое помнит каждое движение наизусть. которое не может не двигаться, потому что оно все – про мышечную память, про десятки тренировок, про отчаяние и боль. про преодоление, про натянутые жилы, про танец, который не принадлежит хенджину, но которому принадлежит хенджин. и рука на его шее при первом движении не его – это рука минхо. и сцепленные руки скованы не воображаемыми путами, но куда более реальными оковами чувств к минхо. и весь его танец теперь не только про его тело. он про минхо. и если хенджин принадлежит танцу, то минхо он принадлежит не меньше. и в этом странная боль, и в этом странное наслаждение, и в этом желание двигаться, пока двигаться еще возможно, потому что про это очень надо рассказать, словно если расскажешь – наконец освободишься, словно эту пытку действительно можно закончить. и выпутываясь из оков в танце, он чувствует, как на мгновение, как на несколько минут танца он выпутывается и из капкана существования минхо – он сильнее минхо, он больше него, он больше своих чувств к нему. он больше, чем любые чувства, чем человек и все, что человеку не чуждо. есть только он – и его отражение. и неотрывный взгляд. тот самый, о котором минхо просит его думать. и хенджин думает. и хенджин чувствует, что этот взгляд его совсем не пугает. потому что на несколько минут – он сильнее минхо. его тело принадлежит только ему. его сознание принадлежит только ему. этот танец принадлежит только ему. и он отдается ему полностью, отдаваясь самому себе. забирая себе власть над своей жизнью. его отражение улыбается ему. только когда музыка заканчивается, он обнаруживает собственное бессилие. оседает на корточки там же, где стоял, давая себе время отдышаться. и когда он снова поднимается на ноги, минхо стоит прямо за его спиной. их взгляды встречаются в отражении. и взгляд минхо пугает его. темнота в нем мешается с чем-то звериным, с чем-то, что хенджин не видел раньше, что не пугать не может, просто потому что так не смотрят. это неприлично. но минхо смотрит неотрывно, пробираясь все глубже, и хенджин смотрит в ответ, словно под гипнозом, желающий отвернуться, но неспособный. — если бы ты только знал, как ты красив, когда танцуешь, — хрипло произносит минхо. — если бы ты только мог видеть себя моими глазами. хенджин дышит загнанно. и смотрит. больше всего на свете он боится того, что может сделать и сказать минхо дальше. потому что воздух в комнате неясно густеет, вязко стекая по легким, и в этом можно задохнуться, если бы ему было чем дышать. он хотел бы, чтобы минхо оставил его. но минхо только крепче вцепляется в него взглядом блестящих глаз. блестящих так, словно в них еще недавно стояли слезы, но это слишком глупое допущение. потому что люди плачут от грусти или счастья. но во взгляде минхо ничего, похожего на это. хенджин невольно вздрагивает, когда понимает, что именно он видит в минхо. что-то, знакомое ему не понаслышке. он видит жадность. — ты словно становишься совсем другим человеком. от этого невозможно оторваться, — продолжает минхо негромко. хенджин знает только одно – ему ни в коем случае нельзя оборачиваться. и это не про орфея и эвридику, это про что-то, что разворовывает душу, что утаскивает за собой, если понимает, что оно замечено. и он только стоит окаменело, позволяя словам минхо хлестать его по спине. — ты сам хотя бы представляешь, какой силой обладаешь? хенджин шумно выдыхает, чувствуя, как по мокрой спине пробегают мурашки. он содрогается всем телом, но остается недвижим, позволяя поту стекать по его лицу. его реальность идет трещинами, из которых сочится темнота. такая же, как в глазах у минхо. минхо склоняет голову к плечу, наблюдая за ним еще несколько секунд. а затем отворачивается, резко, почти судорожно, быстрым шагом отходя к проигрывателю. хенджин хватается за подаренную ему свободу, судорожно хватая воздух, которых минхо из него вышиб своими словами, и он снова садится, ероша взмокшие волосы и позволяя мышцам немного расслабиться. сердцебиение не унимается – ему и не нужно. все равно пока минхо здесь, вся эта тревога неизбежна. она будет с ним от танца до танца. столько, сколько хенджин выдержит. если бы ты только мог видеть себя моими глазами. словно там есть, на что смотреть. под минхо хочется рушиться, оставляя за собой только труху и всю ту боль, которую он ему наносит. хочется вытряхнуть ее всю перед минхо, чтобы он понял, что его слова не гладят. они высекаются на нем кривыми бороздами. такое не выведешь. не забудешь. за такое бросаются в огонь, потому что даже это не так страшно. даже это не так больно. что-то холодное касается его плеча, и он поднимает голову, чтобы наткнуться на минхо, протягивающему ему воду и полотенце. в нем не остается и следа недавних эмоций, он выглядит спокойным и почти расслабленным. хенджина ведет немного в сторону, и это все только от волн, которые поднимают перемены в минхо, и за ними не поспеешь, даже если постараться. он принимает вещи из его рук с тихой благодарностью, первым делом с жадностью набрасываясь на воду. — изоляция – твоя сильная сторона, — ровным тоном произносит минхо. — но иногда излишняя изоляция это не про точность и технику, а напротив, про попытку скрыть их отсутствие. тебе нужно нащупать баланс. хенджин кивает на его слова. менторский тон минхо понятнее, чем любые выжигающиеся под кожей хвальбы, и так проще, так похоже на то, что они могли бы существовать в одном пространстве. это просто помощь. это просто его хореограф. все в порядке. все в порядке. — начнем с твоей работы с полом в первом куплете. поднимайся. — я отвезу тебя домой, — кидает минхо, выключая свет в раздевалке и закрывая ее на ключ. минхо спускает с него семь шкур. и это успокаивает. к концу тренировки от хенджина не остается ни человека, ни танцора – только механизм, повторяющий одни и те же функции, слегка меняя исполнение в соответствии с советами минхо. и наставник из него действительно хороший. он словно кожей чувствует, где стоит быть мягким, а где на хенджина можно надавить. он направляет его, показывает ему на собственном примере, что можно изменить, объясняет каждое из движений в мелочах, с углов, о которых сам хенджин не думал прежде. по минхо видно, что в танцы он влюблен совершенно искренне, почти до больного, и это ему страшно к лицу. страсть минхо к лицу. эта мысль закрепляется у хенджина где-то на периферии сознания, чтобы вернуться к нему однажды бумерангом. — это необязательно, — отзывается хенджин, ждущий его у двери. и еще больше нежелательно. от минхо хочется уйти. ему нужно продышаться. переварить все это. или вытошнить. — ты задержался допоздна из-за меня, так что это меньшее, что я могу сделать. — я задержался по собственному выбору. — хенджин, — произносит минхо неожиданно резко, останавливаясь напротив него. — тебе нужно перестать противиться мне. нам обоим будет так легче. ой ли. знает ли минхо, что если хенджин перестанет противиться всему тому, что происходит, всему тому, что он чувствует, то это погребет под собой не только его? это наверняка заденет и минхо. есть чувства, способные рушить все, что стоит у них на пути. и чем дольше хенджин смотрит на стоящего перед ним минхо, тем больше он осознает, что его чувства именно такие. в них ничего светлого. в них ничего от любви-жалости или любви-привязанности. в них только жадность и боль. и минхо хочет, чтобы он перестал противиться этому? — хорошо. но сейчас он сдается. только сейчас. в машине минхо по-прежнему пахнет морозом, сигаретами и им самим. и это дурманит, так что хенджину приходится вечно цепляться за остатки разумного, чтобы во всем этом не заблудиться. потому что дорогу назад он не найдет – это он знает точно. минхо за рулем ослепителен до безумного. держащий контроль. спокойный и уверенный. такой, каким хенджину никогда не стать. другая галактика. другие звезды в его глазах. машина аккуратно трогается с места, тихая и плавная, какой и положено быть настолько дорогой марке. хенджин думает, что минхо не нужна ни недешевая машина, ни бренды на его одежде, чтобы выглядеть дорого. некоторые люди просто несут на себе печать благородства и достатка. и минхо именно такой. в каждом его движении, в каждом слове сквозит власть над собственной жизнью, которой обладают только те, кто может по этой жизни двигаться проще благодаря деньгам. и если в ком-то это кричит самодовольством, то у минхо это смотрится естественно. так, что не выходит даже завидовать. даже такому, как хенджин. только смотреть и восхищаться. только слепнуть. — ты учишься на художественном, верно? — подает голос минхо, сверяясь с показателями на приборной панели. — да. — почему выбрал именно это? хенджин не любит этот вопрос. он звучит так, будто у вещей должна быть хорошая причина или хорошая история. но у хенджина нет ничего хорошего. и он мог бы солгать, но в опускающейся на город ночи он не обнаруживает в себе сил на ложь. он безумно устал, и тренировка измотала его настолько, что сознание блуждает полулениво, не способное ни на забавную шутку, ни на красивую сказку. — потому что это единственное, в чем я не так уж плох. минхо тихо усмехается и слегка щурится, но не оборачивается на хенджина. — знаешь, иногда я искренне не понимаю, ты правда так к себе относишься, или это какое-то глупое кокетство. хенджин болезненно кривится, утыкаясь лбом в холодное стекло. кокетство. вот как минхо о нем думает. мимо них с ревом проносится мотоцикл. он произносит только одно слово: — правда. минхо поворачивает голову в его сторону. но хенджин не оборачивается в ответ. он не хочет видеть взгляд, с которым минхо смотрит на него. в машине повисает тишина. хенджина впервые так сильно раздражает, что минхо не включает в машине музыку. потому что между ними только тихий шум мотора и тяжелое молчание, в котором взгляд минхо звучит оглушающим писком, от которого хочется сбежать. — хенджин, — тихо зовёт минхо. хенджин впивается взглядом в реку, которую они проезжают. взгляд минхо давит на уши. минхо вздыхает и наконец отворачивается. хенджин закрывает глаза. он хочет уснуть. — джисон говорит, что ты на самом деле очень талантливый художник. вряд ли чужие слова что-то изменят. но я доверяю ему в этом вопросе, — негромко произносит минхо. чуть громче, чем звук проезжающих за окнами машин. — это джисон, — также тихо отзывается хенджин, не открывая глаз. — он всегда меня переоценивает. — нет. просто ты недооцениваешь себя. хенджин шумно выдыхает. минхо начинает раздражать. то, как он уверен, что знает хенджина, видит хенджина. как он уверен в том, что понимает его лучше него самого. и это просто смешно. его самонадеянность смешна. и поэтому хенджин не отвечает ничего. потому что ничего из того, что он может сказать, не изменит эту убежденность минхо. ее изменит только время. время, которое покажет, что потолок хенджина находится значительно ниже, чем минхо думает. потому что однажды хенджин перестанет становиться лучше, сколько бы минхо ни вкладывал в него. это случится скоро. и тогда убежденность минхо разрушится сама собой. и тогда минхо оставит его в покое. и оставит неизгладимый след. — когда ты начал рисовать? — с самого детства, как и все. все рисуют в садике, — бормочет хенджин, наконец открывая глаза, и река уже далеко позади. — я имею в виду, когда ты начал рисовать осознанно. потому что хотел. хенджин жмет плечами. — лет в 11. потом меня отдали в художественную школу, и все стало как-то само собой понятно. куда мне двигаться. — но это все еще было твоим желанием? — мы можем не говорить обо мне так много? — хенджин шелестит курткой, разворачиваясь к минхо всем корпусом. нервно, криво. на странном импульсе. минхо смотрит на него с нечитаемым выражением. соскальзывает одной рукой с руля, опуская ее не бедро. опускает кончики губ. — хорошо. если ты так хочешь. он отворачивается на дорогу. хенджин чувствует себя дерьмово. он видит попытки минхо сделать ситуацию между ними лучше. и это было бы хорошо, если бы от этого не было бесконечно тошнотворно. страшно и больно. если бы хенджин был совсем другим, он мог бы поверить в их с минхо возможную дружбу. но хенджин весь перекроенный и безобразный, и чувства его такие же, и ничего между ними не может быть здорово – потому что хенджин все равно отравит все, что между ними может получиться. потому что это он, хенджин. и потому что это он, минхо. и ведь минхо, блять, даже не в курсе. поэтому и пытается так отчаянно. хенджин закрывает глаза ладонью, упираясь локтем в стекло. только бы не видеть ни самого себя, ни минхо. — я полюбил танцы с самого детства, — подает голос минхо. и от этого голоса хенджина мутит. он хочет домой. — лет в 6 увидел какую-то танцевальную передачу по телевизору и сразу же бросился повторять. родители сочли это детской причудой, но с годами ничего не изменилось. когда я подрос, стал вместо занятий по шахматам ходить на танцы. конечно, со временем это вскрылось. мне досталось, но родители смирились и отдали меня в танцевальную школу получше. думаю, они надеялись, что эта блажь пройдет к старшей школе. — просчитались? — глухо интересуется хенджин. — просчитались, — отвечает минхо, и в его голосе слышится улыбка. хенджин убирает ладонь от лица. свет от фонарей слепит его уставшие глаза. они подъезжают к его дому. — спасибо за занятие, хенджин. ты можешь не верить мне, но оно нужно мне больше, чем нужно тебе, — говорит минхо, аккуратно поворачивая руль и заезжая во двор. — как я и сказал, я люблю танцы с самого детства, и не переставал любить их никогда. но человеку свойственно уставать, — машина останавливается у входа в дом. хенджин смотрит на дверь с потрескавшейся краской. он чувствует взгляд минхо у себя на затылке. — ты словно подарил мне второе дыхание, хенджин. мне было нужно это. ты даже не представляешь, насколько. хенджин крепко жмурится. — спасибо за сегодня, минхо. увидимся на следующей тренировке. он выходит из машины, так никогда и не посмотрев на минхо.