tantalus

есть места, успокаивающие своей стабильностью и неизменностью. хенджин думает, что студия 3рачи – одно из них. отдельный мир, запертый в небольшом помещении, впускающий не каждого, но обволакивающий и вписывающий в себя каждого впущенного. здесь нет окон, которые могли бы напомнить о существовании мира наружного, нет времени и нет чужаков. троих должно быть слишком мало, чтобы создать гудящий и не знающий устали улей, но с участием техники и почти уловимого слухом мыслительного процесса джисону, чанбину и чану удается производить тихое, окутывающее и даже убаюкивающее гудение. удивительно успокаивающее место для изматывающей творческой работы, которая здесь, казалось, не останавливается никогда.    стать частью этого мира по-прежнему странно, но, заходя в студию, хенджин чувствует, как на него рушится облегчение, словно он оказывается именно там, где должен.    — по тебе словно трактором проехались, — сообщает ему чан, окинув его взглядом, который тут же возвращает к экрану ноутбука. из-под низа его чёрной толстовки торчит рука, словно он остановился в процессе переодевания и забыл закончить начатое, и шапка сползла по самые брови. ни первое, ни второе его, судя по всему, не волновало.    джисон разворачивается на своем стуле, чтобы оглядеть хенджина, и хмыкает в подтверждение сказанного крисом. выглядит немногим лучше, чем чан – очки на кончике носа, волосы растрепаны, но худи, по крайней мере, на положенном месте. хенджин кривится, скидывая рюкзак возле кожаного дивана и падая на него, решая умолчать, что присутствующие не далеко от него ушли.    — тренировка выдалась тяжелой.   — представляю, — глухо отзывается чанбин, склонившийся над блокнотом. самый прилично выглядящий из четверых. — феликс сказал, что умрет, как только доберется до ближайшей горизонтальной поверхности.    хенджин понимающе вздыхает, подгибая под себя ноги и устраиваясь удобнее.    он, разумеется, не станет говорить, что одной из причин был он сам.    не станет говорить, что в этот раз не минхо задавал бешеный темп – он сам, и минхо ему только подыгрывал, с неизменным азартом, с почти восторгом. и если хенджин себя больным не считал – в конце концов, он сам решает, до каких состояний доводить свое тело – то в минхо садистические нотки сквозили тут и там, потому что нельзя так жадно поглощать чужое страдание. минхо произносил “смотрите на хенджина” столько раз, что под конец фраза на подкорке сознания почти выжглась.    хенджин считал минхо чудовищем. но, возможно, сам был не лучше.    если встретятся два чудовища, какое из них пожрет второго быстрее?    хенджин не уверен, что хочет знать ответ.    точно не сейчас.   усталость кутает его в мягкую вату, приглушая и звуки, и чувства, и это правильно, это необходимо – он не может думать ни о чем, ни о танцах, ни о минхо, ни об университете. он почти засыпает под тихие переговоры 3рачи, переставая отвлекаться даже на включающуюся время от времени громкую музыку, которую отслушивают ребята. в студии тепло и спокойно, свет приглушен, и его тело, которое он толкал к самой грани последние два часа, полностью расслабляется. он чувствует, как напряженные мышцы затвердевают, чтобы завтра отзываться болью при каждом движении. он силится уцепиться хоть за одну мысль, но они лишь отдаляются, стекают вниз на крохотную подушку под его головой, по сидушке дивана и растворяются в ковре.    кажется, он даже отключается на некоторое время. по крайней мере, когда он слышит сквозь дрему свою имя, он обнаруживает себя растянувшимся на диване полностью и укрытым кофтой чанбина. его тело уже начинает сдавать позиции, и даже попытка приподняться на вытянутых руках вызывает неприятные ощущения. он так и остается в полулежачем состоянии, плотнее кутаясь в кофту чанбина и потерянно всматриваясь в три фигуры перед собой.    джисон, убедившись, что хенджин проснулся, мягко улыбается. его очки сползают еще ниже, и хенджину кажется чудом, что они вообще еще держатся на чужом лице. зрелище ужасающе комичное для человека, едва открывшего глаза.    — у меня для тебя есть кое-что, — нечитаемым тоном произносит хан, как только хенджин смаргивает остатки сна.    — ого, он все-таки решился, — беззлобно ухмыляется чанбин, складывая руки на груди. джисон бросает на него недовольный взгляд, но тут же опускает глаза, выдавая свое смущение.    хенджин собирается с силами и садится, игнорируя тянущую тяжесть в теле, растерянный и не способный считать ситуацию, разворачивающуюся в студии. перед ним три фигуры, две из которых смотрят на джисона с загадочными улыбками. хенджин несколько раз моргает, окруженный тихим гудением в повисшей паузе.    джисон ковыряет заусенец, не поднимая головы, и чан, избавившийся от толстовки окончательно, закатывает глаза.    — да скажи ты уже. или скажу я.    джисон цыкает языком и поднимает глаза на хенджина. он бормочет что-то невнятное, и хенджин хмурится, прося повторить.    — я написал для тебя песню, — глухо произносит джисон.    хенджин замирает, не зная, что говорить. не проснувшийся до конца, потерянный под тремя парами глаз, теперь направленных уже на него, ждущих от него чего-то.    джисон что?   хенджин медленно стаскивает с себя все еще накрывающую его кофту чанбина, глядя на кусающего губы хана. на необъяснимо близкого и любимого для такого короткого срока, на смешного в этих очках, на такого естественного в этой студии и в своем творчестве.    словно совсем не с той планеты, на которой живет хенджин. слишком хороший для искореженной действительности, отдающий куда больше, чем когда-либо берет.    он не успевает даже открыть рот, когда джисон, заметивший отсутствие реакции, начинает тараторить.    — я давно хотел сделать что-то такое, знаешь, подходящее для энергичного танца, что-то живое, и я вспомнил, что ты говорил, что любишь такое и хотел бы поставить для такого хореографию. я знаю, что ты сейчас очень занят, тебе, наверное, не до нового танца, но я бы написал ее все равно, но написал все же прежде всего для тебя, и это твоя песня, так что если ты не хочешь…   — джисон, — коротко зовет его чан.    — … то, конечно, можешь ничего с ней не делать и не делать никакую хореографию. но она понравилась ребятам, и, я думаю, понравится и тебе, но можешь, конечно, даже не слушать, если тебе не интересно…   — джисон.    — … мы уже записали для нее голоса, но есть кусок, в котором я хотел бы слышать твой голос, всего одно слово, повторенное несколько раз, я понимаю, что ты не певец и вообще никогда таким не занимался, но твой голос так подходит этой песне, тем более это твоя песня, так что если ты вдруг согласишься…    — джисон! — повышает голос чан, заставляя хана вздрогнуть и замолчать на полуслове с приоткрытым ртом. — дыши. и дай хенджину продышаться, он не успевает обработать твой поток сознания.    хан подчиняется, несколько раз вдыхая полной грудью, а затем заламывает пальцы, глядя на ошарашенного хенджина.    — в общем, как-то так, — резюмирует он глухо.   чан качает головой с лёгкой усмешкой и переводит взгляд на хенджина. все трое замирают, ожидая его реакции.    в одном крис прав – хенджину нужно время, чтобы обработать всю свалившуюся на него информацию.    чтобы осознать, что другой человек создал что-то с мыслью о нем. что кто-то думал о нем так много, кто-то им вдохновился .   это не укладывается в голове, не вписывается во все то, что он знал прежде.    джисон дарит ему песню, но, кажется, дарит всего себя, свою верную дружбу, преподносит все это на раскрытой ладони.   хенджин не знает, что говорят, когда тебе вручают что-то ценное настолько .    он ищет в голове фразы, но ни одна из них не подходит для того, чтобы в полной мере выразить затапливающую его нежность..    джисон – самый удивительный человек, которого он встречал. в эту самую секунду в нем замыкается все тепло этого мира, и хенджин совсем не отдает себе отчета в своих действиях, когда подается вперед, заключая хана в крепкие объятия. шепчет тихое “спасибо”, сам не понимая до конца, за что благодарен.    может, за то, что чувствует себя любимым. или за то, что чувствует себя на месте. впервые в жизни.    он обязательно однажды найдет слова получше. что-то большее, чем просто спасибо.    он обязательно отплатит хану той же дружбой и тем же вниманием. он клянется себе в этом.    смущенный джисон гладит его по спине, и боковым зрением хенджин ловит краснеющие уши. он отклоняется, заключая щеки хана в ладони и слегка сдавливая, придавая ему особенную схожесть с хомяком, и широко улыбается.    он и забыл, что умеет улыбаться так.    — включишь ее?    джисон мгновенно загорается самой яркой звездой, кивая и разворачиваясь на стуле на 180 к ноутбуку. хенджин не может сдержать тихого смеха, идущего из самого согретого нутра.    он дома.  песня, с рабочим названием get lit, нравится хенджину настолько, что включать ее он заставляет раз за разом, до тех пор, пока чанбин не умоляет его закончить эту пытку. голоса ребят ложатся на музыку, по мнению хенджина, идеально, но джисон отмечает куски, на которых он хотел бы попросить спеть сынмина. он спрашивает разрешения хенджина, ведь это его песня, и хенджин не знает, как вести себя в этом, ему нравится все, нравится каждая идея, и эта песня ведь ему совсем не принадлежит, он над ней не работал, но джисон настаивает на том, что его мнение решающее. сынмину джисон пишет тут же, и он соглашается прийти в студию на следующий день, чтобы итоговая версия песни была готова как можно раньше. хенджин впервые оказывается вовлечен в непосредственный процесс создания, когда джисон раскладывает для него инструментал по кусочкам, объясняя, между какими вариантами они выбирали, но хенджин предпочитает оставить все без изменений – джисон сделал все идеально. иначе и быть не могло.  часть, которую его просить записать джисон, состоит только из одного слова swerve, повторенного несколько раз, но даже так, закрывая за собой дверь в тесную комнатку для записи, хенджин чувствует, как тревога пробирается под кожу. он ведь обязательно провалится и зря потратит время ребят, за которое песня могла бы быть закончена. но когда он поворачивает голову к стеклу, он видит сияющего джисона, показывающего ему два больших пальца.    возможно, некоторые вещи стоят того, чтобы столкнуться со своим страхом, – думает он.   и его голос, поначалу слабый, почти отвращающий при каждом новом прослушивании получившейся версии, с каждой попыткой начинает вдруг обретать вес и силу, и чан морщится одобрительно, давая аккуратные советы, которые перебиваются восторженной похвалой хана.   на тринадцатой попытке, которую в итоге решают включить в конечную версию, на пороге появляется феликс. хенджин не понимает, как к этому пришло в общей суматохе рассказа о новой песни и его записи, но феликс оказывается в будке тоже, и они судорожно ищут, какую часть слов отдать ему.   они смеются.   смеются так много, что хенджин хватается за живот, сползая на пол у стула чанбина, который хохочет, растрепывая его волосы, пока феликс возмущённо пищит, едва способный на то, чтобы сложить слова в приличное предложение, потому что смеется тоже. феликс клянется, что слова на бумаге сами собой разбегаются, и ему требуется больше попыток, чем хенджину, но и его часть в разы сложнее.    от этого менее смешно всем в комнате не становится.    и в небольшой студии, наполненной смехом и разговорами на повышенных тонах, хенджин чувствует себя живым . поющим свою песню со своими людьми.    и ничего не может быть лучше.   а затем на пороге появляется минхо.    хенджин не знает, доносится ли ворвавшийся в комнату холод из открывшейся двери или это что-то, что ощущает только он под самой кожей.   он так и остаётся сидеть на полу там же, где осел, и фигура минхо кажется необычно большой, нависающей над ним тенью. отбрасывающий эту тень на все тепло, которое хенджин испытывал секундами ранее.   на минхо оборачиваются все присутствующие, и общий смех замирает, хотя улыбки на лицах остаются. все здороваются с вошедшим в комнату, пожимая руки и хлопая по спине. феликс машет из-за стекла с сияющей улыбкой.    но когда очередь доходит до хенджина, минхо только улыбается краешками губ, кивая и мягко опуская ладонь на его макушку.    ложась на неё несоизмеримым с простым жестом грузом.    хенджин подтягивает к себе колени, обнимая их. он судорожно выдыхает, прикрывая глаза.    он не хочет всего этого.    не хочет .   минхо сбрасывает сумку у входа, шелестя ветровкой и зачесывая назад влажные волосы.    — чем вы все тут занимаетесь?    секундная пауза, повисающая в воздухе, ощущается искореженной.    хенджин понимает, что впервые минхо оказался чужеродным элементом не только в его сознании. он впервые не вписался в целом.    от этого немного легче, и он открывает глаза, чтобы увидеть минхо, вопросительно изогнувшего бровь, явно тоже отметившего покривившуюся атмосферу в комнате.    — я написал песню для хенджина, — наконец подает голос джисон. — мы записывали для него его голос и теперь записываем феликса.    — вот как, — произносит минхо, складывая руки на груди.    его темный взгляд моментально фиксируется на хенджине. нечитаемый, въедливый, скользящий по его лицу неприятным вниманием. словно выцепляющим каждую деталь, и хенджин ничего не может поделать с потребностью от него скрыться, поэтому он отворачивается, вцепляясь взглядом в дорожки трека на ноутбуке чана.    его сердце заходится, неспокойное и непослушное.    — я знал, что хенджин вдохновляющий, но не думал, что настолько, — ухмылка в голосе минхо слышна настолько отчётливо, что хенджину даже не нужно на него смотреть.    он и не смотрит.    только тянет уголки губ вниз. от слов минхо неприятно и почти грязно. он не заслужил всего этого.    минхо тянет стул, усаживаясь на него спинкой вперед, и закидывает руку на плечо хана совершенно по-хозяйски. жестом, очевидно, настолько привычным, что автоматическим и естественным. это нельзя не заметить.    все про этих двоих нельзя не заметить.    но все почему-то не замечают. все, но только не хенджин.   его глаза фиксируются на руке на чужом плече против его воли. и он не чувствует ничего. ему только по-прежнему прохладно.    — ты обещал мне отпустить джисона пораньше, — тянет минхо, обращаясь к чану.    — он много чего обещает. очень щедрый на слова, — картинно насупившись, бормочет чанбин, жестом указывая феликсу, что он может выходить из будки для записи.    всем очевидно, что работа над песней на сегодня окончена.   крис закатывает глаза.    — что, чан? хочешь взять слова назад? я ведь с тебя живого не слезу.    — да я в курсе, — мрачно произносит крис, щелкая мышкой и вслушиваясь в последний вариант партии феликса. — забирай, — машет рукой.    — так можно было? — возмущенно лепечет феликс.    — так можно только минхо, — отзывается чанбин, не оборачиваясь. — у него привилегии.    — завидуй молча, со, — скалится минхо, рукой сползая от плеча хана к талии, слегка похлопывая. — собирайся живее, ты еще должен приготовить мне ужин.    теперь все внимание хенджина приковано только к талии джисона.    больше нет ничего. только рука и талия.    и сердце.   — мы не закончили запись, — твердо произносит джисон.    — не моя проблема. ты должен был быть готов к этому времени, — жмет плечами минхо. его рука сжимается, заставляя джисона вскрикнуть от щекотки. — давай. пора.    — иди, иначе он заебет всех, — говорит чан. — последняя запись вышла хорошей, мы возьмем ее. а завтра запишем сынмина.    — вот и славно, — минхо хлопает в ладоши, с шелестом подскакивая на месте. — я голодный как собака.    мир возвращается к хенджину.    и ему в нем не нравится.    он смотрит на джисона, собирающегося с недовольным бурчанием под нос. на минхо он предпочитает не смотреть.    потому что это попросту невыносимо.    хуже лишь то, что на минхо смотреть хочется. хочется смотреть до исступления, и все в этом иррациональном желании неправильно так, что хенджин совершенно убеждается в том, что он сходит с ума.    нельзя влюбиться в кого-то, кого ты совсем не знаешь.    нельзя влюбиться в кого-то, кого ты боишься.    нельзя влюбиться в минхо.    а он влюбился.    хенджин тихо, почти неслышно коротко смеется на выдохе, утыкаясь лбом в колени. ему неудобно сидеть на полу, но еще неудобнее быть полным идиотом. просто, блять, хроническим.    до него доносится запах парфюма минхо, и его тошнит. он чувствует себя жалким.    он жалкий в своем желании быть на месте джисона сейчас.    и он впервые признается себе в этом.    он хотел бы, чтобы рука минхо лежала на его плече, на его талии.    вместо этого на его плечах только груз ненужной, невыносимой влюбленности. и от этого уже даже не смешно.    они прощаются сумбурно. джисон обнимает его последним, бормоча извинения, что они так скомкано заканчивают работу. минхо машет ему из прохода.    только машет. ничего более. и в этом ничего удивительного: минхо добился своего, и больше ему нет смысла играть в интерес. это было ожидаемо, но от этого ранит не меньше.    не меньше, чем ножом по рукоятку, например.    он нужен минхо только как танцор. и хенджин должен благодарить господа хотя бы за это.    но он как всегда жадничает.    и минхо, разумеется, даже не думает утолять его жажду.    две фигуры покидают комнату, забирая с собой что-то, что хенджин не может обозначить словами. но это из него выдирают с мясом.   до него даже не сразу доходит смысл слов, когда чан говорит:    — хенджин, я отвезу тебя. подожди пятнадцать минут, пока я здесь все закончу.    он качает головой.    — не нужно. я доберусь на автобусе.    — нет, без вариантов. ты задержался из-за нас. я все равно собирался прокатиться. мне не сложно.    хенджин сдается лишь потому, что сил на борьбу в нем не остается.    все ушли на минхо.  улица встречает промозглостью и запахом недавно прошедшего дождя. хенджин пялится в отражение фонарей в лужах, не вслушиваясь в разговоры идущих рядом. не слыша ни мир, ни себя. выброшенный куда-то за границы реальности.    чанбин заказывает им с феликсом такси - ещё один богатенький буратино, но хёнджин за них искренне рад, феликс как никто другой заслуживал заботу, которой его окружал чанбин. он слишком часто вляпывался в крайне сомнительных парней, будучи подростком, и хван откровенно устал переживать за него и вытирать его слёзы, так что когда чанбин появился на горизонте, он был не в восторге, усиленно отговаривая феликса от бездумного падения в очередную влюблённость. со казался мрачным и подозрительным, не под стать нежному и солнечному феликсу. но чанбин доверие заслужил и продолжал его лишь укреплять, и хёнджин признавал, что пару лучше выдумать было сложно - эти двое друг к другу припаялись намертво, и порой ему было завидно.  впрочем, а когда не было?    они сажают парней в машину, и когда такси скрывается за поворотом, чан оборачивается на него, поднимая ключи на уровень глаз и слегка встряхивая ими.    — пойдем познакомлю тебя со своей ласточкой.    в машине чан уточняет его адрес и несколько раз отказывается говорить, где живет сам, чтобы хенджин мог прикинуть, какой крюк заставляет его сделать.    – как я и сказал, я все равно планировал прокатиться. перестань грузиться, – чан дружелюбно улыбается и заводит автомобиль.    и только тогда, выезжая с парковки, они замечают, что машина минхо все еще стоит там.    чан хмурится, слегка склоняясь вперед, чтобы лучше рассмотреть автомобиль, но перепутать было сложно – второго такого дорогого автомобиля в университете не было.    — почему они все еще здесь? — спрашивает хенджин, когда чан останавливается, озадаченный. — вдруг с ними что-то случилось?    мало что может случиться на территории университета, хенджин понимает это. но почему минхо, так спешивший домой, не уехал за двадцать минут, он не может себе объяснить.    — не знаю, — бормочет чан, вынимая телефон. — я наберу минхо.    он прикладывает телефон к уху и время до того, как на той стороне отвечают, кажется безумно долгим. наконец, чан произносит “ало? я увидел твою тачку на парковке, все нормально?”, и хенджин не слышит ничего из того, что говорит минхо, он различает только несколько слов, из которых ругательных половина, и общий тон беседы, и минхо явно зол.    — мне необязательно знать все подробности, ты в курсе? — кривится чан. — езжайте домой. мы с хенджином поедем тоже.    короткая пауза, а затем голос минхо раздается снова.    — да, я подвожу его. увидимся завтра, минхо.    чан кладет трубку и хмурится, нажимая на педаль газа и выезжая с парковки. он выглядит недовольным больше, чем растерянным, и хенджин закусывает губу.    его раздирает любопытство. оно толкает его на то, чтобы постараться задать беспечным голосом вопрос:    — что случилось?    чан ведет плечом, цокая.    — милые бранятся только тешатся. ничего нового.    хенджин сводит брови к переносице. щелкает пальцами, прислушиваясь к тихо гудящему мотору автомобиля. выдыхает.    и только затем решается.    — чан, — зовёт он тихо. заметив повернутую в его сторону голову, он продолжает: — хан и минхо. что между ними?    чан приподнимает брови, а затем тихо смеется, поворачивая голову обратно на дорогу.    — ничего из того, о чем ты мог подумать. они друзья детства.   хенджин не верит не единому слову.    друзья.   он не знает, врет ли чан намеренно или не знает, что происходит между минхо и джисоном.    а может, не врет вовсе.    может просто минхо и джисон врут сами себе.    хенджин чувствует подбирающуюся к горлу тошноту.    неужели все просто игнорируют этого слона в комнате?    друзья.    ну конечно.    в салоне у чана чисто и пахнет его парфюмом – аромат ненавязчивый и приятный. чан включает музыку, и хенджин узнаёт chase atlantic с первых нот, улыбаясь. крис подмечает это и слегка прибавляет звук. хенджин тут же смущается – он не привык быть видимым. он не привык к заботе. он не привык ни к чему в жизни, в которой вдруг оказался. в жизни, которая началась с возвращения ли минхо.    ночной город за окнами успокаивает, и хенджину дышится значительно свободнее, чем ещё недавно в студии. он старается отпустить мысли и наконец подмечает собственную усталость, физическую и моральную. искренне хочется свалиться в постель, ему бы закончить несколько рисунков, но он точно знает, что мало способен на это сейчас. возможно, он взял на себя слишком много, решив развиваться и в танцах, но они въелись в него так, что отказаться он уже не мог.    въелись так, что не оттащит даже страх перед минхо.   они заезжают в тоннель, когда чан снова подает голос:    — знаешь, я думаю, минхо ревнует тебя к джисону.    хенджин пропускает вдох, а затем поворачивается к чану всем корпусом.    — ха? ты ведь только что сказал, что они не вместе.    — не в этом смысле, — качает головой чан, слегка набирая скорость. — джисон в тебе по уши. только о тебе и говорит по поводу и без. минхо привык быть главным человеком в жизни хана, и мне кажется, он ревнует к тому, как много места ты занимаешь в жизни джисона сейчас. возможно, это по-детски, но его можно понять.    — но это ведь не моя вина.    — безусловно. он и не винит тебя ни в чем. ты нравишься ему тоже. но иначе, нежели джисону. я не знаю, как объяснить это. просто когда джисон говорит о тебе, все в его речи пронизано каким-то светлым обожанием. когда минхо говорит о тебе, в нем иногда проскальзывает что-то… — чан делает паузу в несколько секунд, задумчиво поджимая губы. — не пойми меня неправильно, просто я не могу подобрать слова лучше. что-то нездоровое.    хенджин замирает. он смотрит на чана, на быстро мелькающие на его лице фонари тоннеля. его сердце замирает тоже.   а потом становится отвратительно.    плохо так, что хочется выйти из этой машины, и то, что она на полном ходу, только к лучшему.    потому что он правда не хочет больше ничего знать о минхо. он не хочет ни трепещущего сердца, ни этих бесполезных чувств.    он хочет домой.    — прости, если напугал, — произносит чан. — я не имел в виду ничего такого, правда. ничего серьезного.    — все нормально. я не подумал ничего такого.    — точно? просто выражение твоего лица…   — я просто озадачен, — хенджин давит улыбку. — но это не так важно.    — возможно. возможно важно. минхо трудно разобрать, — чан жмет плечами.    они выезжают из тоннеля.    до дома они доезжают в бессмысленном обсуждении записанного трека.