Сердца на грани

      Происходило это достаточно давно, чтобы современность не знала таких подробностей, ведь в те времена эта тайна хранилась за самыми крепкими стенами королевства Чхве. Ни одна живая душа не смела использовать это знание в своих коварных целях. О ней знали лишь трое из мира живых, но догадывались многие. Трое ведали, какие отношения и что именно связывало обычного лекаря при дворе и самого юного короля, который за столь короткий срок правления — пять лет — предстал пред двором как суровый правитель, не терпящий несогласия со словом своим.       А лекарь… Он был обычным парнем, появившимся при дворе в юности и с тех пор не покидавшим этих стен так часто, как ему бы того хотелось. Хоть и не являлся он слугой в прямом смысле этого слова, часто выполнял личные поручения короля, имея некое доверие к своей персоне как с его стороны, так и со стороны самой королевы. Остальные, имея догадки об их отношении к нему, старались лишний раз держать рядом с ним язык за зубами или вовсе его избегали.       Но его это не волновало: он лишний раз старался вовсе не покидать своих покоев, где в полной мере мог расслабиться и отдохнуть подальше от всего живого, погружаясь в медитации или продолжая изучать новые сочетания трав и микстур, выявляя возможные побочные эффекты и их действие. Хоть ему это порядком надоело из-за невозможности продвинуться дальше в выявлении лекарства от сильных мигреней короля. Его знания были ограничены тем, что имелось во дворце, а книг давно оказалось недостаточно: ничто из написанного не помогало или вскоре теряло эффективность из-за быстрого привыкания. Хотелось выть от бессилия. Или биться головой о стену — тут уж Субин не знал, что эффективнее перенесёт его в следующую жизнь.       Король не требовал от него найти универсальное лекарство, способное исцелить все болезни. Он лишь изредка интересовался успехами своего подданного, проходя мимо его спальни и решая заглянуть внутрь. Обычно он находил его спящим за столом, измазанным тушью, которой тот исписывал новые комбинации трав, или лежащим на холодном полу. В такие моменты его приходилось накрывать или лично переносить в постель.       Но Субин был порой излишне строг к себе и в моменты отчаяния мог вовсе лишить себя приёма пищи, пока не найдёт хоть малейшую зацепку в делах лечебных. Ведь это было его судьбой — иначе он мог бы стать поваром или даже дворником. Но дедуля Чон сумел найти в маленьком мальчике потенциал, раз подобрал этого бродяжку почти пятнадцать лет назад. А значит, он должен был доказать в первую очередь себе, что достоин такого положения при дворе. Всю свою осознанную жизнь он так считал.       — Господин, вам письмо.       Неожиданно в палату ворвался один из стражников короля. Он не стал церемониться: подошёл ближе, положил письмо на стол и ушёл, даже не попрощавшись.       Субин не на шутку удивился, ведь для письма от семьи было ещё рано: он отправил его вчера, и оно должно было дойти до них только завтра. Не то чтобы это его пугало, скорее настораживало, ведь он не вёл переписок с кем-либо. Интерес и предвкушение поселились в груди, вытесняв страх. Поднявшись с постели, он подошёл, взял письмо в руки и не обнаружил на нём ни одного опознавательного знака — ни имени, ни печати. Странно.       Немедленно раскрыл письмо и с самых первых строк застыл в шоке. Ресницы задрожали, а по щекам потекли горячие слёзы, обжигая их в столь прохладную ночь. Пальцы предательски задрожали, и письмо выпало из рук. Субин упал на колени, не в силах мыслить рационально, ведь было затронуто то, что они скрывали так долго. Его родители, старенькая бабушка и совсем маленькая сестрица… Если верить автору письма, им грозила смертельная опасность. А ведь всему виной был он. Тот факт, что он их сын. Он вновь виновен.       Качаясь, словно лист на ветру, Субин подошёл к своей маленькой походной сумке и начал сбрасывать туда вещи, продолжая содрогаться от рыданий. Это было совсем не то, о чём он мечтал. Король говорил, что рано или поздно кто-то третий узнает о его переписке с домом и станет шантажировать именно таким способом. Без сомнений, эти уроды давно всё планировали и наверняка что-то разузнали об отношениях короля и обычного лекаря.       Собрав свои вещи, он направился в тронный зал, надеясь застать короля там. Медлить не хотелось, ведь уходило драгоценное время, коего у него было слишком мало. Ему несказанно повезло встретить его там совершенно уставшего и разбитого, но другого выбора, кроме как сообщить ему эту новость, не было.       Он опустился на колени перед троном и, сложив руки в круг перед собой, ожидал разрешения говорить. Король кивнул.       — Мой король, я хочу немедленно отправиться домой, — сказал он, не поднимая глаз, ведь ещё немного — и слёзы вновь покатились бы по его раскрасневшемуся лицу.       Очевидно, заметив быстрые перемены в состоянии своего друга, король приказал слугам удалиться. Он сошёл с трона, подошёл к нему и, сев на колени напротив, взял его ладони в свои. Он почувствовал, как те дрожат.       — Субин, что произошло? — Ёнджун осторожно, едва касаясь, поглаживал костяшки его пальцев, пытаясь хоть немного успокоить.       — Ничего, я… — Одна слеза, полная боли, скатилась по его щеке. — Я просто понял, насколько давно не виделся с ними и хочу это исправить. Я не прошу разрешения, мой король. Я прошу понимания. — Он посмотрел на него своими карими глазами — в них блестели слёзы и горела надежда. — Меня не будет около недели, я вернусь с восьмым восходом солнца.       — Хорошо, но я поеду с тобой, — обеспокоенно возразил Ёнджун, собираясь сказать ещё что-то, но его перебили:       — Нет, мой король. Я могу постоять за себя, если того потребуют обстоятельства. — Субин смотрел ему прямо в глаза, не моргая, как будто это могло бы переубедить его. — Тем более у меня есть это.       Он аккуратно высвободил свои ладони из его рук, засунул правую в объёмный рукав левой и осторожно извлёк из ножен длинный, утончённый и, что важнее, острый нож, привязанный к локтю. Тот самый, который ему подарил король пять лет назад.       Его другу наверняка не понравилась эта затея и то, как он её преподносил, но Субин не мог поступить иначе. Его король был в опасности, да и он сам не находился в меньшей. В глазах Ёнджуна запылало нечто схожее с обидой, но он молчал.       — Я не тот, кто должен тебя останавливать, просто будь осторожнее. — Он хотел звучать менее огорчённо, но не вышло. Ёнджун для Субина был как раскрытая книга: он прекрасно знал, как именно тот отреагировал бы на эту новость, не будь он таким уставшим.       — Я пойду, мне нужно выдвигаться в путь до полуночи. Мой коро… Ёнджун, прошу тебя, не забывай пить настойки. — Субин спешно поднялся на ноги, и король тоже встал, строго кивнув.       А затем, не выдержав, крепко обнял Субина, который ещё не успел оправиться от удивления и почти сразу ответил на объятие. Они простояли так некоторое время, прежде чем Субин отпустил его.       Он поспешил запечатлеть Ёнджуна в своей памяти вот таким: живым, сострадающим и до боли в сердце милым. Его карие глаза контрастировали с длинными чёрными волосами, меж которых были прядки белого. Тёмный традиционный костюм подчёркивал его статус, а струящиеся ткани придавали ощущение, словно он являлся всего лишь плодом воображения. При таком раскладе Субин был бы самым счастливым сумасшедшим.       Ёнджун, не говоря ни слова, слабо улыбнулся и поспешил покинуть тронный зал, оставив Субина в полном одиночестве, где он продолжал сожалеть обо всех принятых решениях. Субин не стал долго задерживаться в месте, где было приговорено слишком много людей, и он мог присоединиться к ним — это было лишь делом времени. Его быстрые шаги отдавались эхом в коридорах, по которым он чуть ли не бежал, стремясь как можно быстрее оказаться в конюшне. Ему всё ещё было трудно поверить в то, что он прочитал в письме.       Путь предстоял долгий — две ночи в вознице с минимальными удобствами. Когда она направилась к воротам, Субин, сидевший внутри, опустил глаза в пол, заламывая пальцы, и почувствовал на себе чей-то пронзительный взгляд. Обернувшись, он взглянул через створки окна и обнаружил на балконе Ёнджуна, чьи волосы и наряд развевались на ветру. Он был в зале, но вышел проводить его… Сердце защемило ещё сильнее, и силы, потраченные на удержание слёз, иссякли. Они вновь потекли, обжигая холодные щёки и вызывая приступ глухой головной боли.       Всё это больше напоминало один большой страшный сон, у которого не было ни конца, ни края. И он был его пленником, слабо способным хоть на что-то, кроме слёз, которые забрали последние крохи сил, и он наконец уснул беспокойным сном. Ему всё снилось их прошлое. То, что они вместе выросли, сейчас причиняло особую боль — ведь он стал ещё одним испытанием для Ёнджуна.       

┏━────╯⌬╰────━┓

             — С самым рассветом во дворце не найти этих двоих, — устало сообщила королева за завтраком.       — Они дети, милая. Тем более за ними следит стража, — чуть более весело, чем жена, ответил король, размазывая тёплое масло на хлеб.       — Не забывай, что твой сын — наследник. А этот…       — Это и твой сын тоже. А Субина не смей трогать! Он единственный, с кем нравится дружить нашему мальчику, — с укором перебил он свою любовь.       Королевская семья старалась относиться к Субину как к равному — ради своего сына. Да и к тому же он не был таким уж глупым: голова на плечах у него была, хоть и часто вёл себя легкомысленно. Это списывали на возраст.       — Кстати, они под столом, — засмеявшись, добавил король. Он поднял одной рукой скатерть и заглянул под стол, обнажая двух смеющихся мальчишек.       Субину нравился король: он был похож на его отца и стал одним из первых, кто относился к нему по-доброму, несмотря ни на что. Но после его смерти многое изменилось: всё королевство утонуло в слезах, и не многие знали, что его отравили предатели. Тогда изменилось всё и все. Тринадцатилетний Ёнджун совсем утонул в своём горе: перестал замечать окружающее, закрылся в себе, в своих покоях и очень долгое время не впускал вообще никого, закрыв сердце и запечатав боль. Королева отнеслась к этому с безразличием, так как была погружена в дела королевства и в свой личный траур.       Лишь Субина и пару слуг волновало состояние наследника, который хранил молчание, сидя в стенах своей спальни. Субин был немного глупым, а потому в тот момент посчитал идею пробраться в его комнату через соседнее окно хорошей. Ему очень повезло, что он не сорвался с высоты двух этажей и не разбился. Пробравшись к нему в комнату, Субин первым делом бросил в сидящего к нему спиной мальчика подушкой, а потом подошёл ближе.       — Ты говорил, что друзья могут делиться переживаниями друг с другом, но сам закрылся здесь и воняешь, — наконец высказал всё он, обиженно забираясь к нему в постель.       — И что?       — Ты сам говорил, что мы друзья, — устроившись прямо перед Ёнджуном, пробубнил он и стал ждать ответа.       — Уйди.       — А вот и нет. Я буду спать здесь, и ты мне ничего не сделаешь.       Показав язык Ёнджуну, он театрально завалился в постель, демонстрируя всю серьёзность своих намерений.       В детстве ему нравилось доставать Ёнджуна, хоть тот и был колючим, но добрым.       — Эй, так нечестно, — обиженно завопил тот.       С самого детства этих двоих тянуло друг к другу, и они поддавались этим порывам до конца, не осознавая, к чему это может привести.

┗━────╮⌬╭────━┛

      Проснувшись около полудня, Субин обнаружил, что они уже на половине пути к его родной деревне. Его тело прошибла новая волна боли и отчаяния. Он всегда был эмоционален, но именно сейчас жалел об этом больше всего. Его король был далеко и не мог утешить его рыдания, но так даже лучше. По крайней мере, он находился в относительной безопасности.       Несомненно, каждое воспоминание, приходящее вспышками боли, уничтожало его кровоточащее сердце. Он не мог выполнить их требование, но и не мог бросить семью…       Перекусив яблоками, он стал думать, как решить этот ребус и сделать божественный ход, ведь его загнали в тупик, и без преимущества он проиграет.       Ёнджун часто заставлял его сидеть в своих покоях и играть с ним в Го… Субин очень хотел бы оказаться с ним рядом и сделать вид, будто ничего этого не было. Но как?       Он разрывался между долгом перед короной, Ёнджуном и семьёй. Он не знал, что будет делать, когда вернётся в свою деревню, а затем обратно в столицу. Если, конечно, вернётся.       Половина пути была уже позади, и теперь не оставалось иного выбора, кроме как двигаться вперёд. Чхве Субин был не из тех, кто сдаётся даже перед лицом страха потери всего, что ему дорого, или смерти. С самого детства его учили, что нет ничего важнее долга ребёнка перед своей семьёй и королевством. И именно сейчас он разрывался между ними — тремя. Третьим, несомненно, был Чхве Ёнджун, но не как способ повышения своего статуса.       А как обычный парень, у которого были свои страхи, сомнения и боль. Который слишком часто не мог заснуть в одиночестве, а потому звал Субина к себе, чтобы поговорить или просто ради успокоения. Который тайком с самого детства любил играть в те же игры, что и обычные дети. Который не любил королевских советников и просто хотел жить, но на него были возложены слишком большие и тяжёлые обязательства. Он любил смотреть на звёзды, играть в Го и находиться рядом с Субином. Он всегда говорил об этом ему лично, без капли лжи. Во всех его действиях и словах, направленных в сторону Субина, всегда чувствовалась наичистейшая любовь и забота. Он был королём, но для лекаря — величайшей любовью.       Субин отвечал ему тем же. Он приходил, когда тот нуждался в нём, и был рядом. Им никогда не приходилось говорить о своей любви открыто, они просто знали о её существовании и наслаждались ей в каждой проведённой вместе минуте.       Сначала ему казалось это странным и неправильным… Ёнджун ведь выше него по всевозможным статусам и манерам.       Следующим днём Субин добрался до своей родной деревни, которую помнил лишь в тусклых детских воспоминаниях. Искать дом, где жили его родные, пришлось через расспросы соседей. Те вовсе не хотели разговаривать с чужеземцем, ведь не знали, может ли он представлять опасность для бедной семьи. В какой-то степени они были правы. Заговорить с ним согласилась только одна старушка, которая поставила условие: сначала он выпьет с ней чаю, а после уже пойдёт домой. Он согласился.       Её дом стоял в самом начале деревни, а внутреннее убранство выглядело дорогим и гармоничным. Он не почувствовал опасности, даже наоборот — ему было спокойно. Эта старушка была очень милой, хоть и колкой на язык — эдакий Ёнджун в теле старушки. Неожиданное сравнение зацепило его сердце. По указанию старушки он опустился на татами, чтобы испить с ней чаю.       — Над чем ты так волнуешься, милок? — наполнив его чашку, поинтересовалась она без тени стеснения.       — Передо мной стоит тяжёлый выбор, и я запутался.       Субин внимательно разглядывал свою фарфоровую чашку, в которой плавали лепестки и бутоны разных цветов, а жидкость имела едва заметный голубоватый оттенок.       — Семью ведь можно обрести, она не ограничивается лишь кровным родством, — говорила она так спокойно и умиротворённо, что складывалось желание верить. Или Субин был просто слишком уставшим. — Но когда союз предначертан свыше, лучше не перечить судьбе, милый. — Вытащив из-под стола кроваво-алый бутон, незнакомый Субину, она спокойно сжала его в ладони, а после небрежно бросила в свою чашку.       — Госпожа, чьего цветка бутон такой красоты? И чем он обладает?       — О, заинтересовался? — совсем неудивлённо ответила старушка. — Ну слушай. Этот цветок растёт на подножьях высоких гор и холмов. Он избавляет даже от самых сильных мигреней. Но найти его в дикой природе не так просто. И для чего он тебе? — Она будто рассказывала только то, что интересовало Субина — как будто знала всю его подноготную.       — Один мой очень близкий и дорогой человек… Я был рядом с ним в тяжёлый период, и он стал моей семьёй. Меня много раз пытались отправить обратно в деревню, но я не жаловался. Никогда, просто терпел все издёвки. В итоге он подарил мне дом и стал моим миром. Я очень люблю его и хочу избавить от сильных мигреней, которые с ним с самого детства, — на одном дыхании выпалил он, совсем не задумываясь о значении своих слов. Словно это не он говорил, а его сердце, долго хранившее обет молчания.       — Я дам тебе горстку семян, не волнуйся, — с лёгкой улыбкой проговорила она, опуская брови и тихо отпивая свою порцию чая.       — Спасибо, госпожа. Чем я могу вам отплатить? — Он подумывал о том, чтобы заплатить ей, ведь эта информация была для него очень ценна.       — Мне ничего не нужно, ты, главное, не сломайся под натиском судьбы. Врасти в землю и стой до конца. — Она продолжала улыбаться, словно говорила о чём-то обыденном.              — Вы имеете в виду что-то определённое?       — Нет, что ты. Я бабка уже старая, вот и говорю чушь.       Субин не мог избавиться от ощущения, что старушка знает гораздо больше, чем говорит. Она не выглядела так, словно её можно заставить говорить напрямую. Надежда на это казалась глупой.       Выпив чаю и выслушав все советы по приготовлению настойки от мигрени, он получил горсть семян и ещё несколько наставлений по их выращиванию. После этого он направился к выходу, провожаемый старушкой, которая пожелала ему всего хорошего и поблагодарила за проведённое вместе время. Но, выйдя из здания, Субин, к своему огромному сожалению, обнаружил, что на улице уже темнело, а солнце клонилось к закату. Сколько на самом деле он провёл времени внутри? Явно достаточно. Дверь за ним захлопнулась, и ему пришлось продолжить путь домой.       Добравшись до самой окраины деревушки, он обнаружил одиноко стоящий — совсем крошечный, — покосившийся домик. Сложно было поверить, что его семья жила в нём. Было перманентное ощущение, что его покинули ещё лет десять назад. Стыд неистово пульсировал в груди, растекаясь по венам. Он с самого детства жил во дворце, а они, по всей видимости, едва концы с концами сводили, но никогда не жаловались и не просили помощи. Нет, они всегда писали ему, что у них всё хорошо.       Растрепав пепельные волосы по плечи, он собрался с духом и вошёл в дом. Открывающаяся дверь скрипнула противным звуком, сообщая всем внутри о визите гостей. Но на этот раз никто навстречу не вышел и не собирался — да и некому было.       Дом принял Субина гробовой тишиной, разрухой и бедностью. Всё внутри было пропитано болью, а тяжёлая атмосфера заставляла его сжиматься. Обойдя все комнаты, он, как и ожидалось, никого не обнаружил, но наткнулся на кровавую стрелу, воткнутую в стену, к которой был прибит кусок пергамента. Отбросив грязную стрелу, он взял его в руки.       «Жизнь твоих родных зависит от тебя, Чхве Субин. Мы знаем о тебе всё, что ты так долго пытался скрыть и забыть. У тебя четыре дня, чтобы отравить короля и сообщить об этом народу. Иначе будь готов устраивать поминки. Четыре дня. Четыре захода солнца».       Тогда это была не шутка. Глаза Субина заволокло слезами, и дыхание участилось в попытках переварить всю информацию. Колени подкосились, не в силах удержать его тело, а потому ему пришлось облокотиться о стену. Субин простоял так некоторое время, прежде чем нашёл в себе силы идти дальше. Выйдя из домика, он направился к своей повозке, попутно утирая поток предательских слёз. Засунув письмо поглубже в рукав, он закрепил его резинкой к локтю и, наконец, сел в повозку, приказав ехать в столицу.       Повозка быстро мчалась в сторону дома, а улица достаточно стремительно погружалась во мрак после заката. И вместе с тьмой пришли они. Воспоминания, словно призраки, пробирались в его сознание. Каждое мгновение с Ёнджуном было запечатлено в его сердце, оставляя след, который не смыть ничем.       Ёнджун был не просто королём, он был его любовью — частью его души, светом в темноте, дарившим ему любовь и счастье. Субин знал, что балансирует на грани пропасти, где каждый выбор приносит боль и может опустить его на самое дно. Но воспоминания о том, как легко было быть рядом и просто любить, давили на него, как чаша, переполненная тяжёлой горечью.       Но настоящее требовало решительных шагов. Его семья, его обязанности — всё это были цепи, сжимающие его горло и не дающие даже возможности вдохнуть.       Мысль об убийстве своей любви терзала его, оставляя болезненные шрамы на сердце. Каждый раз, когда он закрывал глаза, его мучили образы — слишком живые, слишком реальные. Субин чувствовал, как они проникают в его сознание, заставляя задаться мучительным вопросом: что важнее — долг перед семьёй или любовь к человеку, ставшему для него всем?       

┏━────╯⌬╰────━┓

             В ярком свете утреннего солнца, проникающего сквозь занавеси, спальня наполнялась теплотой и любовью. Субин лежал на чужой постели, чувствуя, как его сердце стучит в унисон с тихим дыханием, обжигающим его вечно холодную кожу. Ёнджун, словно тень, навис над ним, его тёплое дыхание касалось губ Субина, будто пытаясь растопить лёд, который окутывал его душу.       Секунды тянулись в бесконечной нежности их взглядов, когда Ёнджун, удерживая ладони Субина над его головой, смотрел ему в глаза. В этот момент мир вокруг них растворился в бренности бытия, осталась лишь сладкая, словно патока, неловкость, наполняющая воздух. Субин лукаво ухмыльнулся, его глаза засияли азартом и любовью. Он видел, что Ёнджун выглядел заворожённым, проводя кончиками пальцев по его скуле, трепетно и осторожно касаясь губ, будто боялся спугнуть и что это мгновение растворится в воздухе без остатка.       С каждым его движением Субин ощущал, как горячие волны тепла пронизывают его тело, прижатое к постели под тяжестью сидящего на его бёдрах Ёнджуна. Каждое прикосновение было как искра, воспламеняющая внутреннее пламя. Ёнджун наклонился ближе, его дыхание стало более прерывистым — он готовился к поцелую, который обещал быть не просто сладким, а всепоглощающим. Субин прикрыл глаза, предвкушая момент встречи их губ в приятном танце, когда мир вокруг растворится и останутся только они вдвоём.       Но в этот момент их идиллию прервал резкий стук в дверь и серьёзный голос стражника, словно холодный дождь, обрушившийся на их горячее мгновение. Они вдвоём одновременно спрыгнули с постели, садясь за игровую доску на полу и принимая маски невинных игроков. Когда стражник открыл дверь, мысли Субина всё ещё кружили вокруг близости с Ёнджуном, сидящим на нём.       Сообщив о прибытии советника, он удалился, забирая с собой всё тепло, которое царило в комнате, и оставляя лишь холод. Покидая Субина, Ёнджун оставил в воздухе лёгкий аромат своего присутствия, а Субин остался один, внимая звукам, напоминающим о том, что за пределами этого помещения скрывается мир, полный правил и обязательств. В его сердце всё ещё звучал ритм их близости, а на губах оставался вкус неопределённой страсти, обещания, которое, возможно, однажды сбудется.       Не сразу, но Субин вспомнил-таки, зачем с самого утра пришёл в спальню ещё дрыхнущего короля, который почти сразу повалил его на постель со смехом. Он должен был позвать его на завтрак по просьбе матери короля. В тот день никто из них так и не позавтракал.       

┗━────╮⌬╭────━┛

             Проснувшись поздно ночью от шума на улице, Субин выглянул из повозки и обнаружил, что их короткий путь в столицу завалило сошедшим с горы оползнем. Толпясь в длинной очереди из повозок, они двинулись домой по более длинному пути. Замёрзнув на улице, он вернулся к вознице, накрываясь пледом в попытках согреться.       Длинный путь его не устраивал, но это было всяко лучше, чем оказаться на месте тех, кто погиб от руки природы. Сон пришёл к нему достаточно быстро, чтобы он не успел подумать о том, какие мучения его ожидают в месте назначения.       Спустя два дня наступил последний день, отведённый ему для убийства, а Субин только добрался до замка с самыми сумерками.       Встречать его никто не планировал, а потому он направился в свою спальню, натянутый, словно струна арфы, готовый разорваться в любой момент. Шаги его отдавались предрекающим эхом, будто зовущим всё худшее во дворце присоединиться к падению божьего агнца в тартарары. От осознания приближающегося конца лучше не становилось. Но на одном из поворотов его поймал никто иной, как…       Ёнджун, заволакивающий его в тёплые объятия, ставшие знаменем конца абсолютно всего. Ёнджун пригласил его вместе отужинать и сообщил, что сильно переживал из-за новостей об оползне, мол, он тоже мог попасть под горячую ладонь природы и погибнуть. Субин старался хранить молчание или отвечал односложно, но чаще просто угукал на всё. Они устроились на кухне, и Ёнджун почтенно наложил им обоим еды, игнорируя его слова о том, что он не голоден. А ведь еда в горло не лезла из-за кома слёз и горечи, но пришлось повиноваться, иначе всё могло рухнуть.       Ёнджун на мгновение вышел из кухни, сообщив, что скоро вернётся, и для Субина это стало единственной возможностью. Подойдя к его порции, он, едва моргнув, вынул из кармана мешочек, достал щепотку алого порошка и быстро добавил её в суп, тщательно размешав. Почти сразу он вернулся на своё место — как раз вовремя, ведь в тот самый момент дверь вновь открылась, впустив Ёнджуна, переодевшегося в более свободную одежду, лишённую титулов. Субин же переоделся ещё в повозке, когда они подъезжали к городу.       На нём был воздушный светло-бирюзовый ханбок с длинными рукавами, подчёркивавший его карие глаза и усталый вид. Дело было сделано, оставалось лишь ждать, когда подействует порошок. Доев, Ёнджун потащил его к себе в спальню, не дав даже пары минут на передышку — всё это было обусловлено тем, что он очень соскучился по нему. А Субину было и в радость провести с ним последние часы. Последние минуты рядом со своей любовью.       Затянув Субина в свою комнату, он осторожно усадил его на одну из мягких подушек, разбросанных по полу, а сам лёг и опустил голову ему на колени. Они затихли.       В полном мраке комнаты, где тени медленно накрывали стены, глаза Ёнджуна, полные нежности и доверия, искали утешения во взгляде Субина, а сам он ещё не подозревал, что в его жизни уже произошла перемена. Субин чувствовал, как его сердце разрывается от внутренней борьбы, осознавая, что этот мир пропитан горечью, которую никто не сможет стереть. Субин, едва касаясь, перебирал его пряди; его пальцы скользили по мягким локонам, будто в поисках хоть крупицы утешения. Внутри него бушевали терзания, и каждое касание было словно нож, вновь и вновь вонзающийся в сердце. Он знал, что уже принял решение, изменить которое было невозможно.       Ёнджун, сжимая ладонь Субина в своей, казался таким уязвимым, что это вызывало у Субина ещё большее чувство вины. Он хотел снять с него эту тяжесть, но вместо этого ощущал, как тьма сгущается вокруг них, не оставляя шансов на спасение. Взгляд Ёнджуна был полон надежды, и это убивало его изнутри. Он чувствовал, как сердце сжимается, осознавая, что в эти последние мгновения он стал причиной конца. Виновником торжества.       Субин продолжал гладить волосы своей любви, пытаясь найти успокоение в этом жесте, который был одновременно и утешением, и прощанием. Он знал, что скоро всё изменится и их мир, полный мечтаний и надежд, погрузится во тьму. Но сейчас, в этом прощальном мгновении, он хотел просто быть рядом, хоть это и значило, что они оба столкнутся с неизбежным.       Он закрыл глаза, вдыхая аромат волос своей любви, и в этот момент всё вокруг перестало существовать — остались лишь тишина и горькое предчувствие того, что уже ничего не изменить. Он сжимал ладонь Ёнджуна крепче, словно надеясь, что этот жест сможет остановить время хотя бы на мгновение.       — Знаешь, я ведь не слепой, — сквозь тишину произнёс Ёнджун, продолжая лежать у него на коленях. — С самого твоего отъезда я чувствую, что что-то изменилось, но не могу понять что… Я не давал тебе поводов для таких сомнений. Так почему же ты молчишь, милый? — Он крепче сжал его холодную ладонь в своей, внимательно глядя на лицо, которое находилось прямо над ним.       — Я… — Одинокая слеза предательски скатилась по щеке и упала на скулу Ёнджуна.       — Что. Что произошло? Почему ты содрогаешься от рыданий?       — Яд… Я должен был убить тебя, чтобы спасти свою семью.       Субин сдался. Все силы вытекли из него, и теперь он, осознавая весь ужас содеянного, содрогался от рыданий и, заикаясь, не мог сказать ничего толкового в свою защиту.       — Я… Ёнджун, послушай, прошу тебя.       Горячие слёзы стекали по его щекам, оставляя влажные следы на одежде.       Ёнджун ошеломлённо подскочил и вспыхнул, словно разбушевавшееся пламя, грозно посмотрев на него сверху вниз. Субин только и делал, что рыдал и извинялся, отчего лишь злил его всё больше.       — Стража!       Субин почувствовал, как мрак, который их окутывал, внезапно стал ощутимым и зловещим. Земля, казалось, ускользала из-под ног, и сердце заколотилось от страха и безысходности.       В комнату вбежали стражники, но Субин, не обратив на них внимания, продолжал извиняться, хотя в глубине души осознавал, что они уже ничего не изменят. Стража без лишних слов подняла его на ноги и сомкнула тяжёлые кандалы вокруг запястий. Он ощущал себя в тысячи раз хуже. Почувствовав прожигающий взгляд, он, едва осмелившись, поднял глаза на него, и их взгляды пересеклись. Глаза его любви были полны противоречий: в них пылали боль и страх, злость и совсем крошечная, едва ощутимая надежда. Его боль проникала в самого Субина. Было мучительно видеть, как его любовь страдает из-за него и его ошибок.       — Я не хотел, Ваше Высочество! Я не хотел… — в последний раз вырвалось у него перед самым выходом из комнаты, но слова его звучали слишком пусто.       Каждое произнесённое слово только добавляло боли им обоим, как будто он сам вонзал подаренный Ёнджуном клинок себе в сердце. Он видел, как тот сжимал кулаки, как на его лице отражалось отчаяние. Этим взглядом он словно искал ответ на вопрос, который не спешил задавать: как всё могло зайти так далеко? И как давно он ему врал?       Субин чувствовал, как душа его любви истекала кровью. Выйдя из комнаты в окружении безразличной стражи, он отчётливо запомнил этот взгляд: он ощущался словно пытка, заставляющая его сердце разрываться на куски. Субин понимал, что теперь уже ничего не вернуть, что их любовь, какой бы крепкой она ни была, оказалась под угрозой. В его груди росла бездна.       Наверное, никто из них не знал, что будет дальше, но мучительное чувство потери уже заполнило его сознание. Он потерял не только свободу, но и частичку своего сердца.       Его вели по узкому коридору, и каждый шаг отдавался эхом в тишине, словно зловещий предвестник судьбы. Стены были обиты грубой каменной кладкой, казавшейся холодной и безжизненной. Пыльные факелы тускло освещали путь, бросая на пол длинные тени, похожие на призраков забытых душ, блуждающих в этом мрачном месте. Запах сырости и плесени наполнял воздух, противно щекоча нос.       Его подвели к массивной двери из толстого дерева, обитого железом. Субин почувствовал, как его сердце заколотило от отчаяния. Стражник, держа его за плечо, толкнул дверь, и она с глухим грохотом распахнулась, открывая перед ним тёмное пространство.       Дверь закрылась за ним с оглушительным звуком, и Субин оказался в темнице, где царила мёртвая тишина.       Стены его нового жилья были покрыты пятнами влаги. Лишь один узкий оконный проём, затянутый решёткой, позволял слабому свету проникать внутрь, но даже он не мог развеять мрак, окутывающий это пространство. В камере стояли стул из грубого дерева и маленькая соломенная подстилка на полу, которая, казалось, давно забыла, что такое чистота.       Субин почувствовал, как его охватывает холод — не только от сырости, но и от осознания того, что он здесь, в этом аду, из которого может не быть выхода. Он подошёл к стене и провёл рукой по её шероховатой поверхности, словно ища в ней поддержку, но лишь почувствовал, как под пальцами осыпались кусочки камня.       Тишина была подавляющей, и в голове Субина звучали только его собственные мысли, накатывавшиеся, как волны, унося с собой последние остатки надежды. Он думал о Ёнджуне: о том, как его глаза были полны боли и страха, о том, что именно он стал причиной этой боли. Каждая мысль лишь тянула его глубже под воду. Он сел на соломенную подстилку, но та была жёсткой и колючей, как сама реальность, в которую он попал. Субин прикрыл глаза, пытаясь представить себе мир за пределами этих стен — мир, где всё было бы иначе, где он мог бы всё изменить. Как много ему теперь придётся заплатить, чтобы вернуть всё обратно? Что он потерял?       Субин сидел на соломенной подстилке, обнимая колени и тихо плача, сжимаясь от холода и боли, весь измазанный сажей. Его бирюзовое одеяние больше не было идеальным, впрочем, как и его репутация и совесть.       

┏━────╯⌬╰────━┓

             В тот вечер дождь лил беспрерывно и сильно, тёмные грозовые тучи уже третий день нависали над резиденцией Кёнбоккун, словно предвестники чего-то. Но чего именно, Субин не знал из-за своего возраста и статуса. Он одиноко расположился в саду под навесом, рядом с розами разных видов, стоящими в больших горшках. В такую погоду никто, кроме слуг, не выходил из своих покоев, встречаясь лишь на приёмах пищи. А что до него самого? До него особо никому не было дела: он жил в крыле слуг, и они хорошо относились к нему, ведь ему было всего десять лет. В первой половине дня приходили мастера фэн-шуй, учили его грамоте вместе с остальными детьми слуг. После этого он делал, что хотел и где хотел.       Но чаще всего он сидел в саду, наблюдая за природой в тишине, или изучал многочисленные записи дедушки о различных растениях и их свойствах в медицине. Он всё ещё значился как ученик лекаря, а значит, должен был показывать лучшие результаты. Раздался новый раскат грома — Субин вздрогнул, слишком задумавшись. Он слишком много думал обо всём, чтобы заметить приближающиеся шаги. Слишком, чтобы услышать чужое хныканье человека, который сел рядом с ним, протерев глаза тыльной стороной ладони.       Обернувшись, Субин обнаружил рядом сидящего Ёнджуна, который выглядел необычно грустным. Он тоже посмотрел на него красными от слёз глазами, едва улыбнувшись кончиками губ. Вновь раздался раскат грома и вспышка молнии. Ёнджун вцепился в его ладонь от страха и зашептал что-то очень тихо, едва проговаривая. Субин никогда не боялся грома и молний. Он лишь чувствовал, как тот с каждой минутой приближался всё ближе. Субин повернулся к нему снова и вопросительно поднял правую бровь.       — Родители снова ругаются, — отрывисто ответил он, уткнувшись лбом ему в плечо.       Ёнджуна хотелось пожалеть. Обнять, сказать, что всё будет хорошо, но, к сожалению, они оба знали, что это не так. Субин не мог обещать принцу того, чего сам не имел. Но очень хотелось.       — Пожалуйста, — тихо прошептал он, не поднимая головы. Плечо Субина намокло от слёз. — Прошу тебя. Никогда не бросай меня, ладно? Мне и так тут очень одиноко.       Сердце защемило.       — Я обещаю тебе, что всегда буду рядом, мой принц. А теперь идём внутрь. Тут холодает.       Субин встал на ноги, протянул ему ладонь и помог подняться, а затем утащил его в свою комнату, чтобы хоть немного отвлечь.       Сидя в спальне у Субина, они проговорили до самого утра, шутили над усами одного из советников, а затем ещё успели украсть горсть печенья с кухни. Они весело бегали по коридору, пока за ними пыталась угнаться стража.       

┗━────╮⌬╭────━┛

             Ему вовсе не стоило просыпаться. Десятки ран от плети саднили и кровоточили при каждом малейшем движении, а потому даже простое сидение в позе лотоса доставляло неимоверную боль, и слёзы не успевали высыхать на его щеках. Тишина давила грузом, сдавливая грудь и не давая вздохнуть спокойно. Порка плетью была ежемесячным событием для сидевших в темнице. Субин, конечно, не был исключением, несмотря на своё положение. Три дня он уже не мог спать из-за них. Три дня он мычал от боли при каждом движении.       Шесть дней прошло с того момента, как он оказался в этой тёмной норе. И шесть дней, как он не менял свой светлый бирюзовый наряд, который теперь лишь отдалённо напоминал лёгкий струящийся хлопковый костюм. Сейчас это больше походило на холщевый мешок для овощей.       Дышать было тяжело и больно. Всё тело ощущалось свинцовым, оголённым, словно натянутый тетивой лук, которому хватало последнего прикосновения, чтобы разорваться. Даже сидя в темнице, высшая знать в нём выдавала всё: от неугасающего стержня в глазах до прямой спины, словно он шёл на важное мероприятие. Слишком прямо, слишком статусно для тюремного заключённого.       Целыми днями он сидел без движений, слишком поглощённый своими мыслями. К тому же его ещё не вписали к остальным заключённым — иначе он бы уже попрощался со своим дорогим одеянием. К нему никто не заходил, кроме охранника, который разносил еду раз в день, но даже к ней Субин не прикасался. Еда в горло не лезла, и только от одного взгляда на неё начинало тошнить. Он словно разрушал себя сам. Субин становился своим собственным правосудием. Раз Ёнджун до сих пор не казнил его, он сам справится с этим.       Пятьдесят ударов плетью — именно столько ему пришлось пережить. Больно, но, по его мнению, справедливо, ведь он должен был отравить Ёнджуна… Но вместо яда он добавил в его напиток молотые лепестки паучьей лилии, чтобы хотя бы ненадолго уменьшить его боль.       Дни проходили как один. Единственное, что он мог делать из-за ран, — это сидеть или лежать на животе без движений. Лекарей к заключённым не пускали, а ему самому было нечем себя лечить. Прошло ещё три дня, хотя, может, меньше или больше. Субин не мог знать точно, ведь даже из маленького решётчатого окошка не было видно чётко — целыми днями лил дождь с громом и молниями, и день не особо отличался от ночи. Да и сам Субин не обращал ни на что внимания, всё это время находясь в трансе.       Вдалеке по тёмным коридорам послышались звонкие шаги, отдающиеся эхом. Они приближались, а потом и вовсе остановились у его камеры. Дверь, скрипнув, пропустила внутрь Ёнджуна… Сердце забилось быстрее. Субин не был уверен, что хотел его видеть, ведь если бы он выслушал его ещё тогда, всё было бы иначе. Тот выглядел уставшим: под глазами залегли глубокие тёмные круги, волосы растрепались, а брови были устало опущены, но глаза горели.       Он медленно опустился перед ним на колени, и его голос, чуть дрожащий от эмоций, ударил в самое сердце:       — Субин, мне так жаль… Я должен был выслушать тебя.       Субин почувствовал, как в груди закипает смесь горечи и облегчения, но слова затерялись глубоко в горле. Собрав все остатки сил и несмотря на боль, он встал. Каждый шаг давался с трудом, но он не мог оставаться на месте. Он подошёл ближе к нему и, протянув ладонь, помог подняться. Ёнджун был выше его сантиметров на двадцать, но, опустив голову, казался значительно ниже. Субин обнял Ёнджуна, и его голова упёрлась в ключицу. Он понимал и принимал его.       — Спасибо. Главное, что ты вернулся, — тихо прошептал Субин, чувствуя, как слёзы вновь наворачиваются на глазах. — Я верил.       Тот лишь крепче обнял Субина, и боль, которую он испытывал, заставила его немного отступить, уступая место надежде. Они некоторое время стояли в обнимку, после чего Ёнджун помог ему выйти из камеры, поддерживая за плечи. Шли долго и тихо, никто из них не решался начать разговор первым. Даже когда они проходили через тот самый внутренний дворик, ни один из них не проронил ни слова. Субин лишь кряхтел временами и останавливался от осиной боли, ведь плеть била не только по спине. Добравшись до комнаты Ёнджуна, Субин наконец лёг в постель, ощущая, как его тело, измученное болью, погружалось в мягкое покрывало.       Ёнджун, быстро метнувшись за травами, вернулся и, аккуратно сняв с Субина верхнюю одежду, под его чёткие указания стал очищать и обеззараживать раны. Субин всеми силами старался сосредоточиться на пении капель дождя, барабанящих снаружи. Ёнджун бережно очищал его раны, и хотя Субин понимал, что это необходимо, каждое прикосновение вызывало у него острую боль. Он стискивал зубы, всё сильнее стараясь не проявлять слабость, но в какой-то момент не смог удержаться и тихо хмыкнул. Он почувствовал, как Ёнджун замер с ладонью над его раной.       — Прости, — прошептал он, его голос трясся от напряжения. — Всё будет хорошо.       Субин закрыл глаза, пытаясь справиться с эмоциями. Он чувствовал, как в горле застревает ком, и в этом состоянии ему было сложно принять его слова и заботу. Но когда тот начал целовать его раны, атмосфера вмиг изменилась.       Поцелуи были осторожными, полными искренности и сожаления, и в этот момент Субин ощутил, как его сердце замирает. Дорожкой поцелуев Ёнджун поднимался от самой поясницы до шеи — медленно, осторожно и крайне нежно. Каждое прикосновение губ было как тихий шёпот прощения, и это вызывало в нём смешанные чувства. Он понимал, что Ёнджун искренен в своих извинениях и действиях, но в то же время его собственные переживания оказывались слишком тяжёлым бременем. Он чувствовал, как в груди разрастается тревога, простираясь корнями в самое сердце, и в какой-то момент не смог сдержаться:       — Ёнджун, — произнёс он, пока его голос дрожал. Субин осторожно скинул его со своей спины и стал подниматься. — Остановись.       Тот отпрянул, сев рядом с ним, поднял голову и встретился взглядом с Субином. В этот момент между ними возникла тишина, полная подавленных эмоций и неловкости. Субин увидел всю ту боль, которую тот испытывал за последние дни, и это смягчило его собственные чувства.       — Я не могу, — ответил наконец Ёнджун, и в его голове вновь звучала искренность. — Я просто хочу, чтобы ты знал, как мне жаль.       Прощение — путь долгий, и им обоим ещё предстоит его пройти. Субин сел, упёршись руками в постель, и опустил усталую голову, совсем запутавшись во всём этом.       — Как ты всё узнал? — тихо проговорил он, пока его голос трясся от стресса.       — Ты обратил письмо при задержании, и я начал проверять всё, поехал к тебе в деревню. Встретил там странную старушку, которая сказала, что я глупый и что наш союз был создан высшими силами. И ещё много чего, что повлияло на меня, — грустно протараторил тот в ответ, больше не прикасаясь к нему. — А потом она меня выгнала. Прости, что не выслушал.       — Всё в порядке.       — Так вот. Я разузнал, что к этому был причастен канцлер Ли, и твоя семья теперь будет жить во дворце.       По щеке Субина потекла одинокая слеза — это значило для него слишком многое, чтобы не растрогать его. К слову, Ёнджун никогда не позволял себе вовлекать Субина в политику и рассказывал о ней так кратко, чтобы не нагружать. Потому что он любил, и его любили.       — А я узнал о растении, способном избавить тебя от мигрени, — кратко проинформировал Субин, не поднимая головы.       — Ты — лучшее лекарство от мигрени, мой любимый.       Открыто, вовсе не заносчиво, но мило. Именно так это услышал Субин, когда поднимал взгляд, чтобы встретиться с его яркими карими глазами. Он заслужил этого. Чхве Субин с самого начала хранил верность своему королю и всегда был и будет на его стороне, несмотря ни на что, несмотря на всё, что им пришлось пережить за последние недели.       Для них всё было давным-давно предначертано самими богами. Богами, которым молились, но не совершали обряды жертвоприношения в их честь, и они решили подарить им свой дар. Два целых неделимых создания, ставшие такими благодаря друг другу. Когда они были вместе, им всегда было хорошо. Они не нуждались в словах, чтобы выразить свою любовь.       Сама судьба неразрывно сплела их жизни, и лишь ей дана возможность разорвать эту связь. Но сомневаться не стоит: тандем короля и искусственного лекаря будет и дальше сопротивляться её козням. Да, они будут совершать ошибки, но им суждено прожить все имеющиеся в запасе жизни вместе, идя рука об руку.