Коршун

После Юдифь Вирс решила взять перерыв.  Юдифь до сих пор билась на языке горьким омутом, Вирс бы хотелось зажать уши руками и закричать, если бы она могла, но…  Юдифь никогда даже и не представляла, что она сделала для Вирс. Она никогда об этом и не узнает, но даже в те часы, когда они были вместе, в те чудесные несколько месяцев их отношений, Юдифь даже не представляла. Не догадывалась.  Юдифь держала ее за руку, а Вирс…  Смотрела на Юдифь как на свое солнце, потому что… …Юдифь словно подняла ее с морского дна. Снова подарила крылья.  После Юдифь Вирс почувствовала, что снова способна гореть. Снова зажигаться. Словно что-то снова вспыхнуло в ней, сначала лучиком, сначала неверным тонким светом, что чуть-чуть колебался, а потом разгорался ярче, шире, увереннее.  Этот свет не обжигал, он лишь молча разрастался внутри, словно в Вирс зрело тихое, огромное солнце, а такое же солнце отсвечивало снаружи, когда Вирс тихонько сжимала пальцы своей Юдифь.  Своей Юдифь.  Ее солнца, на которое Вирс и не надеялась.  Вирс больше не горела внутри израненным фениксом и не вопила, когда перья в пламени опаляли ее кожу, сжигали ее душу вместе с собой. Вирс не сгорала фениксом и не тащила его тушу вместе с собой. Потухшую серую тушу с грязными перьями, потерявшими всякий блеск.  Джин ее зажгла - а Теллайтл подарил холод. Он остудил мечущийся разум Вирс, и вместо феникса воспарил коршун.  И к Юдифь пришел тоже коршун. Острый, нацеленный коршун без всякого тепла внутри, с выверенным сознанием, готовый упасть, вцепиться в горло.  Вирсавия Роберт ушла от Теллайтла без всяких эмоций.  Но Юдифь ее согрела. При ней коршун вдруг распахнул неподвижные желтые глаза, смотрящие немигающим взором.  И душа Вирс вдруг осветилась. Чувства больше не жгли, и любовь не туманила голову, но Вирс вдруг снова поверила, что тепло возможно.  И счастье. Даже для такой, как она. С таким багажом. Вирс стала пленницей духаитской девушки, чья теплая ладонь держала ее руку, и Юдифь даже не догадывалась, что она значила для Вирс. Что сделала.  А Вирс…  Юдифь оказалась теплым солнцем, что исцеляет раны. Медленно, постепенно она возвращала Вирс на сторону света и вернула. Счастье тоже может улыбаться. Коршун может погреться в лучах света тоже. И не сгореть.  Теллайтл сломал ее, поставив на колени и окунув в самую тьму, погрузив в зловонные топи болот.  Теллайтл окунул Вирс в самую стойкую тьму и не вытащил до тех пор, пока Вирс не пропиталась ею.  Теллайтл убил ее феникса - сделал коршуна. И Вирс была благодарна ему.  Но Юдифь вытащила ее со дна - в то время, когда Вирс даже не ожидала, подала теплую, родную ладонь и позвала за собой. И Вирс пошла.  Пошла.  Она шла бы за Юдифь и дальше, будь ее воля, Вирс  никогда бы с ней не разлучалась, но…  Джин.  Всякое исцеление имеет лишь временный эффект, а возможно, это Вирс слишком пропиталась тьмой, но правда заключалась в том, что она не могла следовать с теплым солнцем Юдифь всегда.  Они могли совпасть на какое-то время. И совпали.  И если бы Вирс могла, она бы не отменяла. Она осталась, променяла все на свете, позволила себе впасть в чудесную, теплую иллюзию, провести с Юдифь остаток жизни и никогда, никогда не возвращаться обратно.  Но Вирс не могла совпасть.  Их вектор соприкасался лишь на какое-то время, но Вирс не могла следовать с Юдифь и дальше, ведь если Юдифь была теплым солнцем, то Вирс была…  Больше. Многим больше… Ее взгляд лежал дальше и выше Юдифь. И сейчас Вирс понимала, что даже тогда, в теплых, чудесных отношениях с Юдифь ее душа мерцала прозрачно-алыми и гранитно-серыми всполохами.  Вирс уже была хуже, темнее, дальше. Уже была. Расширившись, она так и не смогла схлопнуться.  Взор Вирс лежал дальше, чем протягивала свою ладонь Юдифь, и как бы Вирс не оттягивала, этот момент настал.  Она могла сбежать в эту теплую, прекрасную иллюзию на время, но правда состояла в том… …что Вирс не была достойна этого теплого солнца Юдифь, перед которой она падала на колени, цепенела, позволяя себя заклясть, обращаясь с Юдифь, смотря на нее так, словно та была богиней.  Не как с Джин.  С Джин это было обжигающе. С Джин Вирс упала в самый омут, и в ее душе, груди вспыхнул Феникс. Джин действовала на нее огненно. Юдифь же обдувала теплым солнцем.  Самое то для коршуна.  Но безмятежность редко длится долго.  Поэтому неудивительно, что через несколько месяцев разница стала ощутимей. Что то, что удавалось подавлять, скрывать, что то, что когда-то удалось спрятать, не заметить, сделать вид, что его нет, поднялось.  Сначала это было едва заметно, билось на задворках сознания, но со временем игнорировать стало невыносимо.  Неудивительно, что в Вирс снова поднялся другой центр, тот, что и вел ее за собой.  В Вирс снова забилась Джин.  Да, не так удушающе, обжигающе, не так, что загрызть за нее глотку или кинуться прочь изо всех миров - Теллайтл сломал ее основательно - но теплое солнце Юдифь заменяла Джин.  Солнце не могло перекрыть огонь, оно позволяло лишь отогреться в его слабых, необжигающих лучах, и коршун отогрелся. Набрался сил.  А когда набрался сил, неудивительно, что в Вирс вспыхнула та, что никуда и не уходила. Юдифь была необходимым, но временным лекарством. Всякая болезнь проходит. Лечение - тоже.  Вирс и дальше следовала бы с Юдифь по одному пути, она положила бы все к ее ногам, осталась там, зацепеневшая, и навсегда сомкнула бы их сцепленные руки, но существовала сила, способная разжать их ладони.  И выпустить руку Юдифь из своей.  Джин Лайтмер никуда не уходила. И Вирс не уходила тоже. Весь опыт. То, что она видела. И это никак не вмещалось в Юдифь. Вирс была намного темнее, чем Юдифь может себе позволить. Чем может вынести. Чем может принять солнце, только если оно не хочет погаснуть.  Но Вирс никогда не хотела ее гасить.  Поэтому она сделала то единственно возможное, что могла и должна была сделать в такой ситуации. При первых признаках, как только полет-эйфория спала, как только Вирс почувствовала, что больше не может притворяться, кем она не является, она встала и выпустила руку Юдифь из своей.  Юдифь не должна пострадать - это Вирс хотела меньше всего на свете.  А больше все она хотела остаться - со своей Юдифь, притвориться, что все остальное - кошмары прошлого. Что это легко можно отодвинуть и остаться с Юдифь навсегда. Но Вирс не могла отринуть свое настоящее, а чем больше проходило времени, тем сильнее, настойчивее оно звало, и Вирс уже не могла отмахиваться от ало-красных сполохов, пляшущих, обнимающих ее душу. Не могла скрывать большое, темное пятно, обнимающее ее, отбрасывающее тень, пока солнце Юдифь не видит.  Вирс все чаще смотрела куда-то поверх Юдифь, ее путь лежал дальше, за пределы миров, но Вирс не могла туда подняться, держа руку Юдифь в своей, бредя с ней по песку, оставляя следы босых ног, пока солярийские волны нежно и ласково омывали ступни, пока ракушки запутывались между пальцев, ветер играл в волосах Юдифь, а Вирс чувствовала себе счастливее всего на свете.  Будто коршун мог наконец упасть в свет и никогда его не отпускать, но солнца всегда недостаточно.  Огонь оказался сильнее, и огонь напомнил ей о той стороне ее души, которую Вирс отпускала, отгоняла от себя ради Юдифь.  Но нельзя отгонять вечно.  Вирс всегда лежала намного дальше Юдифь. Всегда была темнее, колебалась темно-алыми, мерцающими рунами, извивалась серым пеплом, скрывала свою тьму, оттаскивала ее от Юдифь, чтобы ничто не мешало ей существовать, трястись от женщины, которая ее исцелила.  Вирс положила бы весь мир к ее ногам, упала бы перед ней на колени. Упала.  Она бы не отменяла ничего - если бы Джин ее не позвала - ничего бы не отменяла!  Позволила бы биться в глазах Юдифь волшебной любви: какая разница, что делает тебя счастливой? Вирс замирала перед ней и падала перед Юдифь на колени, цепенела, когда Юдифь брала ее за руку, замирала, когда они брели по пляжу, когда ладонь Юдифь касалась ее руки, ее взгляд смотрел только на нее, ее нежность окутывала Вирс волнами.  Какая разница, что к этому привело, если это делает тебя счастливой?  Вирс делало.  Юдифь - тоже.  Она читала ее мысли. Вирс читала ее мысли - отслеживала каждый шаг, высматривала мельчайшую реакцию, но нет, Юдифь была счастлива, в ее глазах и сердце билась волшебная любовь, а раз так, то какая разница, если коршун и теплое солнце могли вместе идти по песку, держась за руки, и строить что-то вместе?  Вирс ничего бы не отменяла, если Джин бы ее не позвала.  Вирс ничего бы не отменяла, и все, чего она хотела, только притвориться и сбежать, будто этого ей достаточно.  Но нельзя убежать от себя, как ты не убегаешь.  Вирс чувствовала себя рядом с Юдифь темным дном, омутом, в который она все затягивает. И когда-то теплого солнца Юдифь было достаточно, чтобы отогнать любую непогоду, и Вирс могла притвориться, что омута просто нет.  Но руны не спрячешь под рукой, если они бьются. Темно-красные сердца все равно вспыхнут, ощутятся между пальцами.  Вирс была намного сложнее, жестче и холоднее, чем смогла бы вынести Юдифь. Вирс не смогла бы прятаться и избегать самой себя вечно.  Потому что в глазах Вирс бились бездонные дыры. В ее омуте, вмещавшем сразу так много, лежала Джин, Теллайтл, иные миры. Вирс иногда скучала по границам.  Она всегда смотрела немного поверх Юдифь.  Теплое солнце Юдифь всегда видела мир иначе - просто и спокойно. Духаитка по своей религии, в ее глазах скользил Расуль, и это было больше, чем Дракон, мертвый и живой. Юдифь твердо шла по миру, зная, какое Расуль выбрал ей предназначение. Не чтобы стать женой и матерью, Расуль призвал ее говорить с сердцами людей через рисунки. И сердце Юдифь билось - такое же спокойное и теплое, и сама она была тихим умиротворением, южным солнцем, сказкой и счастьем, что заслуживает чего-то большего.  Большего.  А Вирс не могла ей это дать.  Вместе с Вирс лежал еще и тяжкий груз в виде Джин, Теллайтла, иных миров, застывшего, замеревшего в горле прогорклого опыта.  Если бьешься, то бьешься полностью.  И вместе с Вирс билась вся она сама, но столкновения с ней Юдифь бы не выдержала.  Эту женщину легко было бы украсть, внушить - ступай за мной - и Юдифь беспрекословно бы пошла, безропотно и тонко, а Вирс бы смотрела на это с болью, ведь она, трясясь, получила, что так долго хотела.  Если бы Вирс хотела только дотянуться - она легко бы могла сломать - и сломала бы - заполучить свою прекрасную Юдифь, забрать ее прочь у этого мира, забрать, украсть ее с собой.  Но забрать Юдифь значило погасить солнце, какое солнце могло долго биться без земли, которую оно освещает?  Юдифь была хороша в своем месте, где ступала ее нога, где ладонь сжимала руку Вирс, где плетеные браслеты обвивали запястья обеих, где бесконечное счастье билось в глазах, и Вирс бы. Ничего. Не отменяла.  Если бы Джин ее не позвала и не напомнила, кто же такая Вирс на самом деле.  Намного больше, намного шире, чем Вирс могла предложить Юдифь, все то море, которое Юдифь бы никогда не вынесла.  И когда реальность столкнулась с мечтами, когда оказалось больше невозможно убегать, Вирс сделала самое невыносимое, что могла.  Отпустила ее руку.  Оставила Юдифь на пляже одну брести по песку, чтобы ветер развевался только в ее волосах, чтобы мягкая ладонь больше не сжимала ни чью другую, чтобы с широко раскрытыми глазами Юдифь дальше брела одна и не понимала: а что, было?  Было еще чье-то присутствие? Она была не одна?  Не возможно раскинуться кровавым морем вокруг теплого солнца и не поглотить его.  Вирс уничтожила бы Юдифь.  И она ее отпустила.  Заставила забыть несколько месяцев их счастливых воспоминаний - стерла память. Теперь Юдифь никогда не узнает, что в ее жизни была другая женщина, теперь в ее сердце будет биться лишь одна любовь. Настоящая.  Те ее чувства, с которыми Юдифь встретилась Вирс, и которые Вирс не пощадила, отняла, заменила на любовь к себе.  Но за счастье, сверкавшее в глазах Юдифь, Вирс готова была бы упасть перед ней на колени.  И она падала, падала - падала и так.  Цепенела перед теплым солнцем Юдифь, которая, не догадываясь, сделала больше, чем все люди: вытащила ее со дна.  Но Вирс не могла оставаться вечно. И она ушла.  Отпустила ее руку.  Но если бы Джин ее не позвала, Вирс ничего не отменяла. Не отменяла.  Но огонь всегда будет сильнее солнца. И та, что притупилась лишь на время, забилась вновь.  И Вирс ушла, оставив Юдифь, оставив ту, что, не зная, ее исцелила. Юдифь подарила ей счастье, пусть и ценой нескольких месяцев.  А Вирсавия подарила ей свободу.   Одну женщину нельзя заменить другой - и Вирс теперь это знала.  Коршун мог сколько угодно притворяться, желать, посягнуть на чужое - но Юдифь была уготована кому-то другому. Вирс лишь ненадолго пришла и забрала свое, потому что эгоистично возжелала - и не так уж была не права.  Она бы не отменяла, если бы было можно.  Но все взять на свете нельзя, и в груди Вирс билась только Джин - далекая, недоступная.  Феникс внутри Вирс потух, но коршун был способен жить. Ненадолго, но коршун оказался способен строить свою жизнь.  Юдифь была первым опытом, шагом, целью.  Но прежде, чем уйти окончательно, Вирс стоило дойти до конца.  И ее уже заранее трясло, ладони сжимались, потели, сердце билось, как бы Теллайтл ее не сломил.  Некоторые вещи священны, и их не вытравишь.  Ни за что - ни слезами, ни ужасом, ни болью.  Но прежде чем идти туда - и оказаться лицом к лицу с Джин снова, пусть та никогда об этом и не узнает, Вирс решила сделать остановку.  И - что-то ей подсказывало - Теллайтл будет ей рад.  Прощай, теплое солнце Юдифь. Спасибо тебе за все.   А Вирс устремилась дальше, навсегда оставив Юдифь в песках ее миров, чтобы теплое солнце забилось кому-то другому.  Коршун всегда делает шаг вперед.  Но, прежде чем идти к Джин, Вирс позволила себе еще одну слабость.  Теллайтл Доппельганген и так заждался ее. А Вирс требовалось марево и прохладная тьма, которая ее поймет.  Передышка.  Потому что прежде, чем ты появляешься перед женщиной, которой дышишь, ты набираешься сил.