Коршун

Куда устремляется коршун, прежде чем идет к Темному Господину?  Прыгает меж миров.  Удивительно, как однажды все встает на место.   Даже время. Вирс никогда не видела его столь ясно, как сейчас.  В первое ее погружение время представлялось ей этакой загадочной стеной, путешествием в один конец.  Вирс шла как на закланье, в безумие закрыв глаза, прыгая в одну точку.  Да-да, она знала, что время - это прямая, да, состоящая из временных точек, да, что в точку нужно прыгать.  Но знать - одно дело. А другое - прыгнуть. Действительно шагнуть в пустоту.  Время было для Вирс словно плотной утолщенной стеной, куда она прыгнула наугад, не зная, улыбнется ли ей удача, надеясь, веря. Ведь влюбленные сердца преград не знают, и любовь была той, что отключила голову и стала движущим крючком.  Вирсавия Роберт прыгнула вперед, не зная, куда она прыгнула.  Но, когда выпиливаешься за границы, видишь их с нового ракурса. Сзади. Когда ты сидишь в пределах своего мира, это похоже на схлопывающиеся стенки. А потом ты отфутболиваешься за их пределы.  Вирс оказалась выпнута, теперь она сидела на собственной заднице, глядя, как перед ней величественно качаются границы.  И тогда картина сложилась столь же ясно, как и истина, что все время убегала перед глазами. Просто раньше Вирс ее не видела.  Границы. Время.  Границы. Теперь Вирс видела их снаружи.  Когда выходишь через дверь, то обнаруживаешь, что теперь ты можешь в нее войти. Вирс делала это безо всяких усилий.  Это в первый раз оказалось сложно, но когда она перепрыгнула через границы сотни раз, это вдруг оказалось просто.  А потом пазл вдруг сложился окончательно.  Не только в границах можно было прыгать. Но и во времени.  Ведь время оказалось не просто прямой линией. Точки. Множество точек.  Время было прямой линией. И Вирс словно вышибло за ее пределы.  А когда ты оказываешься за чем-то, шагнуть можешь туда, куда твоей душе угодно.  Вирс могла шагнуть в любую точку. Всегда могла. Как и за границы. Туда-обратно. Прыгнуть, куда тебе захочется. Правда, в любую.  Вирс хотелось ликовать.  Иногда голова проясняется только, когда ты уходишь или делаешь что-то очень-очень долго.  Вирсавия Роберт напрыгалась через границы. А теперь настал черед времени.  И Вирс вдруг захотелось плакать - от того, что все вдруг оказалось настолько просто. Что она могла не налажать еще в первое свое путешествие.  И не стерла бы саму себя.  Но если бы Вирс знала все это и раньше, все время держала в голове, что ей было куда возвращаться, не известно, как сложилась бы ее жизнь.  Воспылала бы она фениксом - и закончила в итоге коршуном? И шла бы сейчас к Теллайтлу Доппельгангену, перед тем как попасть к Джин, к Джин, которая никуда не делась?  Вирсавия Роберт ее любила - и Дракон, она не собиралась отказываться от этого.  Но от своей жизни не собиралась отказываться тоже.  Вот только чтобы отпустить Джин, нужно сначала пройти ее до конца - ее Джин, всю ее жизнь, незримо проследовать ее вместе с ней. Убедиться, что Джин действительно ничего не угрожает.  Но в чем-то Вирсавия Роберт была по-прежнему до робости труслива.  Коршун может смотреть ясно-ясно - но не тогда, когда дело касается любимой женщины.  И в таком случае коршун просит еще совсем немного времени.  Прежде чем пойти к Джин, Вирс предоставила себе еще одну отсрочку. В месте, где ее точно с радостью поймут.  Так куда же стремится коршун, прежде чем идти к Темному Властелину?  Мчится через границы миров. 

***

Коршун раскрыл глаза. Там, где наконец-то опал феникс, раскрыл свои глаза коршун.  И это коршун закричал. Феникс мертвой тушей валялся около ног, подметая пепел серыми перьями.  Феникс умер - и восстал коршун.  Это коршун медленно приходил в себя, пока висел на тех цепях. Это коршун смотрел, не мигая, исподлобья, пока его пытали солнцем и холодом, ударами и кандалами. Это коршун стискивал зубы, когда его спины касались очередные удары кнутом. Коршун расправлял когти и смотрел прямо в свою цель.  Коршун мечтал растерзать Теллайтла Доппельгангена.  Коршун стоял на четвереньках, упираясь в холодные плиты, коршун смотрел холодными золотистыми глазами. Потому что это коршун раздерет горло.  Феникс на такое не способен - с него только станется кричать яростно, бить от злости крыльями, жечь и в конечном итоге сгорать.  Феникс оказался бесполезной птицей. Феникс воспарил, но точно так же, подстреленный, упал. Феникс трепыхался, но опал некрасивой тушей, вмиг посерел, некогда огненные крылья утратили свою красоту.  Коршун был птицей менее заметной. Коршун отлично замирал и прятался, выживал в засаде и западне, а затем, наставив острые когти, стремглав обрушивался вниз, впиваясь в свою жертву.  Там, где феникс только кричал, коршун с яростным холодным возгласом вгрызался в свою добычу.  Коршун выжил. Феникс - нет.  Это коршун нашел себя на инстинктах. Там, где осталась только черная, пустая злость, нет взгляда яснее, а мыслей легче. Там, где феникс умер, коршун выжил.  Потому что когда-то Вирсавия Роберт такой и была. Коршуном. Молодым и яростным коршуном, готовым терзать без остатка.  Ее сердце сотрясала злость, душу наполняла ярость, и даже когда она пребывала в умиротворении и в полной гармонии с собой, ярость составляла ее суть.  Когти.  Ярко взвивающийся огонь, Вирс горела и жарила огненно - и на это западали девушки, и в это проваливалась она сама.  Несокрушимая натура.  А потом в ее душу пробрался феникс, прокрался в сердце, зажег его, загорячил голову и лишил ясного взгляда коршуна.  Ярость вдруг больше ничего не значила, холодная, рассеянная пустота - тоже, Вирс потеряла саму себя и потеряла голову. И помчалась напролом к Джин.  Коршун бьется от ярости, но коршун и видит цель. А феникс его похоронил.  Теллайтл же снова его разбудил. Оказал Вирс большую услугу, хотя сначала она и мечтала его истерзать, помог коршуну опять раскрыться, а Вирс - выбраться из ловушки, в которую она загнала себя сама. И там, где феникс не выжил, сложил крылья, издал последний яростный рык, раскрыл свои глаза коршун. Вспомнил свой ясный взгляд и легкое тело.  И Вирсавия Роберт снова стала собой.  Этой Вирсавии Роберт было что предложить Джин, такая Вирсавия Роберт в нее когда-то и влюбилась.  Только, вау, Джин это оказалось не нужно.  Ничего, Вирсавия переживет. Но чтобы окончательно отпустить Джин, а точнее, жить с Джин в сердце, строя свою жизнь, ей нужно было сделать кое-что еще.  И для этого требовалась холодная голова. Ясная. Такая, какая когда-то у нее была.  Взращенная на злости. Поймавшая отголоски твари. Вирс была ходячей помесью всего самого противного и бесстрашного.  А еще она бесконечно любила женщин.  Молодым разъяренным коршуном. Вот кем Вирсавия Роберт падала вниз. Вот кем она всегда была, пока феникс - феникс, поселившийся в ее сердце, чуть не разрушил ее до основания.  Теллайтл ее восстановил.  Когда-то в Вирсавии Роберт проснулась злость,  и злость эта была от твари, и тогда Вирс обернулась коршуном. Злость сшибала все подряд, угрожая сжечь и ее, но в момент, когда злость чуть ее не сожгла, Вирс остановилась.  Позволила себе присесть, выдохнуть, поверить, что она - нечто большое, чем злость. Что хоть злость - это топливо, на бесконечной ярости тоже далеко не умчишь. Иначе сгоришь быстрее, чем успеешь даже вздохнуть.  На смену злости пришла гармония, странная, усталая гармония, которая наступает не от полного умиротворения. Эта гармония приходит лишь после того, как злость отштурмует голову.  Когда истащит все внутренние резервы, и не останется ничего, чему суждено бы гореть, и останешься только ты, запрокинув голову, усядешься и взглянешь прямо высоко в небо ясно-ясно.  Вот тогда и рождается коршун. С ясным прицелом, взглядом и головой.  Молодой и разъяренный коршун, которого можно убить, сломать, подрезать крылья, но это коршун оборачивается фениксом.  Коршун летит вперед, камнем падает вниз, стремительно несясь на добычу, чтобы вонзить свои когти, яростно вцепиться. Коршун жалит.  Вирс жалила - и этому она научилась от твари - и не жалела.  Ведь чтобы отвоевать свое право на мир, на свободу и гармонию, нужно жалить.  Вирс шла на мир ярко, огненно и с напором. Но не с затуманенной головой. А с ясным взглядом.  Теллайтл опустил ее на другую чашу, Юдифь ее восстановила, и теперь обе чаши уравнялись.  Вирс снова стала коршуном, бесконечно влюбленным в Джин.  И такой вошла к Теллайтлу Доппельгангену. Такой он ее приветствовал.