Эхо смерти

Он открывает дверь как можно тише. Хотя знает — Шото всё равно не спит. Последние пару недель всё происходит по кругу: тихий коридор, короткий кивок медсестре, шуршание пластиковых бахил и резкий запах антисептика. Кацуки заходит, как всегда, с пакетом. Он не говорит, что в нём, не комментирует, просто ставит на столик у кровати. Иногда — книга, иногда — комикс, один раз принёс маленький термос с супом, приготовленным Киришимой. Иногда кажется, что он всё это делает больше для себя, чем для Шото. Тот почти не двигается. Молчит. Смотрит в потолок или в окно, если хватает сил повернуть голову. Но Бакуго заметил, что, когда именно он заходит, Шото всегда поворачивается к нему. Один раз — едва заметно — улыбнулся, когда на Кацуки накричала медсестра за отсутствие бахил.  Доктор сказал, что голосовые связки восстанавливаются, но очень медленно. Кацуки не торопит. Он просто приходит. Каждый день. И говорит. — Сегодня снова дождь. — Он садится на стул рядом, привычно скрещивая руки на груди. — Каминари на тренировке не учел, что вода хороший проводник, поэтому опять превратился в идиота с тупым лицом после использования причуды. Пауза. — Чего еще ждать от этих идиотов. Шото моргает и чуть поднимает уголки губ. Кацуки делает вид, что этого достаточно. — А ещё... — он хмурится, перебирая в голове что-то хорошее, подходящее. — Мидория недавно заставлял всех посмотреть фильм в гостиной, такого умоляющего взгляда я у него еще не видел. По итогу все согласились, лишь бы он не расплакался. Он замолкает. Долгая тишина. Кацуки уже почти собирается встать за термосом, когда слышит: — …дети… Он замирает. Поднимает голову. Смотрит в удивительно ясные, несмотря на слабость, глаза Шото. — Их… нашли? Слово звучит почти шёпотом, хриплым и болезненным. Но оно настоящее. Кацуки стискивает зубы. Смотрит в сторону, чтобы выиграть пару секунд. — Шо… Он хочет соврать. Очень. Сказать, что да, всё хорошо, все живы, дома. Что ты молодец, всё уже позади. Но взгляд. Он не просит. Он умоляет рассказать ему. И Кацуки сжимает кулаки, опускает голову. — Троих нашли, — тихо. — С тобой — четверо. Он не смотрит ему в глаза. — Двое ещё… Пауза. Воздух словно становится гуще. — Мы ищем. Каждый день. Шото прикрывает глаза. И этого движения достаточно, чтобы Кацуки почувствовал, как что-то внутри него трескается. — Прости, — выдыхает он. — Я просто… не хочу поднимать эту тему. Хотя, если говорить честно, у меня уже заканчиваются хорошие истории. — Я всё понимаю… — почти шепчет Шото. Он просто смотрит на Кацуки — долго, немного устало, но будто пытается донести всё, что не может сказать словами. Потом медленно, почти незаметно, он поднимает руку. Кацуки сразу тянется к ней, крепко, но бережно сжимая тонкие пальцы. Он садится ближе, на край кровати. Ткань простыней мягко шуршит под ним. — Не нужно… — хрипит Шото. Его голос — едва слышный шелест, словно ветер по сухим листьям. — Тебе не нужно… ничего рассказывать. То, что ты здесь… — взгляд вновь цепляется за его глаза, — уже достаточно. Сердце Кацуки пропускает один удар. Он кивает, будто пообещал что-то важное. — Ты… — Бакуго с трудом подбирает слова. Он сжимает пальцы сильнее, будто ищет в этом опоре силу. — Ты помнишь, что с тобой… там делали? Он почти шепчет, будто боится, что произнесённое вслух ранит сильнее. Шото не отвечает. Сначала просто лежит, смотрит в сторону. Может быть, думает. Может — борется с собой. Проходит почти минута, прежде чем он заговорит. Голос его сухой, будто обугленный. — Мало. Слава богу… Он поворачивает голову в сторону Бакуго. — Обрывками. Как будто сны… рваные. Болезненные. Бакуго задерживает дыхание. — Всё… всё там было болью. — Шото сжимает его пальцы. — Даже время. Он слабо морщится. — Я не знал…сколько прошло. День… неделя… месяц. Всё текло так…медленно. Голос срывается. — Как будто вечно. Кацуки не отпускает его руку. Он кивнул. Просто. Без слов. Он принял ответ — такой, какой он есть. Не стал лезть дальше. Не стал задавать вопросов, на которые, возможно, и не должен был знать ответов. Но сердце в груди билось как будто чуть громче. Он на секунду отвёл взгляд, потом снова вернулся к Шото. И вдруг — решился. Сначала нерешительно, словно сам не до конца веря в то, что делает, он медленно поднялся с края кровати и скользнул рядом с Шото, стараясь не задеть ни один бинт, не причинить боли. Места почти не было. Узкая больничная койка. Но Кацуки всё равно лег — на самый край, аккуратно, напрягая всё тело, лишь бы не задеть. Одна рука всё ещё крепко держала ладонь Шото. Вторая осторожно коснулась его щеки. Подушечки пальцев едва ощутимо скользнули по коже — обожжённой, уставшей, но всё ещё такой живой. Шото встретился с ним взглядом… и мягко повернул голову навстречу. Глаза прикрылись, когда его кожа под ладонью ощутила чужое тепло. Он не сказал ни слова — просто дышал, медленно, тяжело. Бакуго чувствовал каждый вдох. Чувствовал, как грудь Шото поднимается и опускается рядом. Как сердце стучит — не только в груди, а где-то в пальцах, в горле, в висках. Он смотрел на его лицо. Сейчас там было меньше бинтов — только несколько пластырей, ссадины, багровые тени под глазами. Но всё равно… Кацуки не мог отвести взгляд. Таким ранимым, таким открытым — он ещё никогда не видел его. И именно в этот момент он понял, что не может больше держать всё внутри. Он чуть подался вперёд. Медленно. Очень медленно. Его губы коснулись губ Шото так легко, будто и не поцеловал вовсе — а только приложился, как дыхание. Шото резко открыл глаза. Взгляд — удивлённый. Чуть испуганный. Он будто не верил, что это произошло. — Прости, — выдохнул Кацуки, едва слышно. — Я… Я не смог удержаться. Он не смотрел в глаза. Только в точку где-то у воротника больничной пижамы. — Если тебе не понравилось — я больше так не буду. Повисло молчание. Давящее, пугающее. Внутри всё сжалось. Он почувствовал, как сердце с грохотом бьётся в груди, как будто хочет вырваться наружу, сбежать от него самого. Он мысленно уже проклинал себя. Зачем? Зачем ты это сделал? Сейчас он скажет «нет», отвернётся, и всё — конец. Но вместо этого — Шото крепче сжал его ладонь. Кацуки поднял глаза. Шото смотрел на него мягко. Без осуждения. — Мне понравилось, — тихо сказал он. — Правда. И… улыбнулся. Слабо, но искренне. Кацуки на секунду будто перестал дышать. Он просто смотрел, вцепившись в это выражение, в эту хрупкую улыбку, как будто боялся, что она исчезнет. А потом — медленно, без слов — он снова потянулся вперёд. Второй поцелуй уже не был таким невесомым. На этот раз его губы легли увереннее, чуть крепче, но всё ещё сдержанно — чтобы не причинить боли. Губы Шото были теплыми и такими мягкими, хотя месяц назад, еще через стекло, они казались сухими и потрескавшимися. От ощущений у Кацуки закружилась голова. Он хотел остаться в этом моменте навсегда. И, кажется, Шото тоже. Поцелуй закончился сам собой — не потому, что кто-то из них отпрянул, а потому что в нём не было спешки. Они просто отстранились, не размыкая рук, взгляды всё ещё были прикованы друг к другу. — Ты покраснел, — прошептал Шото. Кацуки только фыркнул, отводя взгляд. — Тут просто жарко, — пробормотал он, натянуто, будто оправдываясь. Он вдруг понял, насколько близко прижался, грудью почти касаясь руки Шото, ладонью всё ещё щекоча его щеку. Но двигаться не хотелось. Шото тоже не убирал руки. Не позволял отстраниться. — Можно… ты останешься так? — тихо спросил Шото. Бакуго снова посмотрел ему в глаза. — Конечно, — выдохнул он. Он немного приподнялся, одной рукой нащупал покрывало и осторожно натянул его на плечи Шото, стараясь не задеть ни одну капельницу. А потом вернулся на прежнее место — на самый край койки, плотно прижавшись боком. Пальцы всё ещё переплетены, а взгляд — всё такой же спокойный, такой нежный. Они молчали. Слушали, как капает капельница, как за окном шелестит ветер. Шото дышал ровнее, глубже. Боль, кажется, на время отступила. За стеклом стояла женщина в очках из тонкой оправы и блокнотом в руках. Психотерапевт. Она наблюдала за ними каждый день — фиксировала прогресс, реакцию, любые изменения. Но сейчас она забыла про записи. Забыла про время. Просто смотрела. Её глаза округлились, когда Бакуго склонился к Шото и их губы соприкоснулись. Щёки мгновенно вспыхнули алым, уши тоже покраснели. Она резко отвела взгляд, будто поймала себя на чем-то постыдном. Всё это казалось слишком интимным, слишком личным, чтобы ей — постороннему человеку — быть свидетелем. «Им нужно это. Нужно немного друг друга», — с лёгким стыдом подумала она, прикрывая блокнот и прижимая его к груди. Неожиданно в конце коридора скрипнула дверь. Она вздрогнула, повернувшись — в холле показались Ханта, Шоджи и Яойорозу. Тихо, почти неслышно, они шагали по больничному коридору, явно стараясь не нарушить покой. Психотерапевт бросила последний быстрый взгляд в палату — Шото с прикрытыми глазами, Бакуго рядом, тихо держат друг друга — и поняла, что не готова впустить сюда даже самых близких. Нарушать это было бы почти преступлением. Она поспешила им навстречу, выставляя блокнот перед собой как щит. — Ребята! — сказала она мягко, но с ноткой твёрдости. — Сегодня, боюсь, Шото не сможет вас принять. Он очень устал. И... он плохо спал этой ночью. Думаю, ему нужно ещё немного тишины. Яойорозу посмотрела на неё с лёгким огорчением. — Конечно. Мы не будем мешать. А можно узнать… когда можно будет снова прийти? — Завтра утром я загляну к нему, проверю его состояние. Если он будет в силах — обязательно вас примет, — улыбнулась женщина. Ханта и Шоджи кивнули в знак понимания. Никто не спорил. Они понимали, что Шото сейчас на грани, и любое лишнее слово может всё обрушить. — Хорошо. Тогда… до завтра, — сказала Яойорозу, бросив последний взгляд на дверь палаты. Они разворачиваются и уходят обратно, их шаги почти не слышны. Психотерапевт осталась стоять в коридоре ещё с минуту. Потом, не сдержав улыбки, вновь посмотрела в сторону палаты. *** Прошли дни, за ними — недели. Медленно, но верно, Шото возвращался. Не к тому, кем он был до похищения, — такого Шото больше не существовало. Но к новому, выжившему, упрямому, живому. Каждое утро начиналось одинаково: мягкий голос медсестры, лёгкие прикосновения к бинтам, замена повязок, а потом — упражнения. Сначала это был ад. Протестующее тело не хотело двигаться, суставы скрипели, как ржавые петли, каждая попытка сесть или поднять руку отзывалась жгучей болью. Но он старался. Потому что Бакуго был рядом. Когда приходило время вставать и делать шаги по палате — крохотные, дрожащие, словно у младенца, — он делал это не ради врачей и не ради себя. Он делал это ради него. Бакуго чаще всего был рядом в эти моменты. Сидел на стуле у кровати или стоял на расстоянии вытянутой руки, готовый подхватить, если что-то пойдёт не так. Медсестры это знали — они уже почти перестали беспокоиться. Иногда одна из них мельком улыбалась, перед тем как покинуть палату, оставляя их наедине. — Ты готов? — спрашивал Бакуго, и голос его звучал чуть мягче, чем обычно. Шото кивал. Иногда — с уверенностью, иногда — сдерживая слёзы. Но всегда — кивал. Первый шаг был самым трудным. Второй — болезненнее. Третий — уже давался чуть легче, особенно когда сильные руки Кацуки обнимали за талию, подстраховывая. Шото ненавидел свою слабость, но с Бакуго рядом она переставала быть такой унизительной. Иногда он падал — просто терял силы, тело подкашивалось. Но Бакуго всегда был тут, мгновенно, как опора, как скала. Он не отпускал. Никогда. — Всё нормально, — говорил он, поднимая его. — Ты справляешься. Лучше, чем все вокруг. В такие моменты Шото прижимался к его груди лбом, тяжело дыша, пытаясь не расплакаться. Боль была всюду — в теле, в душе, в памяти. Но слыша сердцебиение Бакуго, его негромкий голос и упрямая решимость — всё это делало шаги выносимыми. Для Бакуго это было испытанием на прочность. Он не показывал — никогда. Не смел. Но каждый раз, когда Шото собирался с силами, поднимался, ставил ногу на холодный пол и пытался идти — внутри у Бакуго всё сжималось. Он знал, что будет больно. Видел, как у Шото дрожат пальцы, когда тот хватает его за руку. Как стиснуты губы, как белеют костяшки. И каждый его шаг — словно удар по сердцу Бакуго. Он ненавидел это чувство беспомощности. Он, который всегда рвался вперёд, бил, кричал, горел — теперь стоял в тишине, ловя каждое движение Шото. И если бы мог, он бы сам перенёс эту боль на себя. Отдал бы все силы, все крики, все ожоги — лишь бы не видеть, как Шото с трудом поднимается с кровати, как сдерживает стоны, не желая показаться слабым. Когда Шото падал — не из-за ошибки, а просто потому, что тело отказывало, — сердце Бакуго обжигала паника. Он подхватывал его, крепко прижимал к себе, и только спустя секунду замечал, что сам перестал дышать. Что его руки дрожат. Что он вцепился слишком сильно. — Прости, — тихо шептал Шото, как будто был виноват в собственной боли. И Бакуго хотелось закричать. Он сдерживал себя. Ради него. Но каждую ночь, когда возвращался домой, кулаки были сжаты до боли, а лицо — в подушку. Он не плакал, нет, это было бы слишком. Но внутри — разрывался. Он не мог позволить себе слабость рядом с ним. Потому что знал — стоит ему пошатнуться, и Шото тоже сломается. А он не даст ему упасть. Каждый шаг давался Шото с трудом, но он упорно двигался вперёд, опираясь на руку Бакуго. Круг по палате — звучало почти смешно, почти легко. Но только не для того, кто прошёл через ад. Когда Шото, запыхавшись, всё-таки закончил круг и, не теряя равновесия, остановился у кровати, Бакуго не выдержал. Радость вспыхнула так ярко, что едва не затмила всё остальное. Он в один миг обнял Шото, резко, с такой силой, будто хотел раз и навсегда впитать его тепло в себя. У Шото подкосились ноги — может, от неожиданности, а может, от усталости. Но Бакуго успел. Мгновенно подхватил его, одной рукой придерживая за поясницу, а другой — всё ещё крепко прижимая к себе. Их лица оказались опасно близко. Слишком близко. Кацуки поймал его взгляд, затерялся в нём, на секунду замер… и поцеловал. Нежно, но уверенно. Аккуратно, но с настойчивостью, которую Шото чувствовал в каждом прикосновении губ. Шото ответил мягкой улыбкой, немного хрипло прошептав: — За такие награды… я готов проходить по кругу… хоть целый день. Бакуго замер. Уши покраснели мгновенно, щеки вспыхнули, будто он сам стал источником жара. Он выпрямился, помогая Шото восстановить равновесие, и, прочистив горло, быстро пробормотал, стараясь выглядеть равнодушным: — Ещё круг не повредит. Ну… для профилактики. Шото хохотнул тихо, бережно придерживая грудь. Смех отдавался слабой болью, но был слишком настоящим, чтобы его сдерживать. — Только если… ты снова будешь встречать меня… на финише, — с улыбкой сказал он, уже готовясь к следующему кругу. А Бакуго, стиснув губы и пытаясь спрятать свою улыбку, лишь кивнул. Внутри всё клокотало — от нежности, гордости и безумного желания держать его вот так — всегда.