У горизонта событий ты вспомнишь обо мне

Вельт редко посещал вагон для вечеринок, сумев уловить момент, когда там не будет никого постороннего. В последнее время это стало и вовсе невозможно, когда экспресс обзавёлся двумя новыми гостями, которым просторный вагон пришелся по душе. Едва ли он был этим недоволен, но иногда душа требовала уединения, которого лишали его Воскресенье и госпожа Чёрный Лебедь. Если госпожа хранительница памяти и так подозревала неладное, ловя печальные взгляды старшего члена экспресса, осматривающего вагон на наличие кого-либо, то бывшему главе клана Дубов было жалко даже намекать на то, что его присутствие не мило кому-либо здесь. А затем вагон опустел, стоило случиться неясной беде, связанной с Амфореусом. Март 7 вновь покрывалась шестифазным льдом и не приходила в сознание, и единственное, что оставалось мужчине — бросать уже настороженные взгляды на Черного Лебедя и делиться своими подозрениями с Химеко, которая поддержала мысль о том, что в крайне настойчивой просьбе госпожи из сада воспоминаний о посещении планеты, запрятанной на задворках вселенной, был какой-то умысел, известный только ей. Сейчас, сидя у кровати девушки в полном одиночестве, его одолевало стойкое дежавю, где он прежде уже сидел над ней точно таким же образом, когда они выловили её из бескрайнего космоса и ломали голову, как вызволить её изо льда, не поддающегося ни физическому, ни термическому повреждению. Тогда накануне экспресс лишился единственного человека, который был способен за несколько минут решить эту проблему, а если не решить — пальчиком, как идиотам, указать на суть проблемы, оставив Вельта уже разбираться с тем, что останется. Архив Пустоты оправдывал своё имя и знал всё, что было необходимо и возможно, продолжая пополнять свои базы информацией уже из новой вселенной, границу которой они переступили вместе. Знал ли он, как эффективно расправиться с шестифазным льдом? Наверняка. Но его больше не было рядом и оставшиеся трое членов экипажа терялись в догадках, боясь не успеть спасти её, когда, к счастью, судьба оказалась благосклонна то ли к ней, то ли к ним — лёд сам начал трескаться и от нежной кожи получалось осторожно понемногу отбивать осколки, освобождая хрупкое тело молодой девушки от ледяных оков неясного происхождения. Теперь же она страдала вновь, и той информации, которой они обладали, было недостаточно, чтобы строить какие-либо предположения по поводу её дальнейшей судьбы. И Чёрный Лебедь задумчиво молчала, разглядывая безжизненное бледное лицо той, кто с невероятным теплом улыбалась ей раньше, проводя экскурсию по всему экспрессу. Ситуация дошла до крайности, стоило оборваться связи с Дань Хэном и Стеллой, отправившихся разведывать обстановку на планете, информации о которой не было даже каких-либо общеизвестных крох, кроме того, что попасть туда можно лишь с помощью зеркала сада воспоминаний. Неясно, насколько увеличилось количество седых волос на голове этого мужчины, проводящего очередную бессонную ночь у постели Март. Вельт был никчёмен в том, что был способен по сей день идти на поводу у человеческой слабости — говорил ему неоднократно Архив, и Херршер не мог с ним не согласиться, касаясь обледеневших пальцев той, кого бы мог считать своей дочерью, окажись они в иных обстоятельствах, и в другой вселенной, лишенной хотя бы половины из тех горестей, выпавших на долю тех, кто осознанно последовал по пути Освоения. Архив, в общем-то, говорил много дельных вещей. Просто осознание этого факта пришло слишком поздно и только на фоне отсутствия рядом того, кто вечно болтал, не следя, как казалось, за языком, что обесценивало большую часть им сказанного в глазах Вельта. На фоне его отсутствия оказалась замечена и внутренняя пустота, которую он успешно заполнял, и о существовании которой не догадывался Янг до знакомства с ним, считая себя вполне целостным и избыточно переполненным всем, чем только можно — силой, знаниями, ответственностью. Когда Божественный Ключ был рядом, он мог вздохнуть и позволить себе самую невероятную роскошь в своей жизни — расслабиться. Перестать быть самым сильным, эрудированным и ответственным хотя бы на мгновение, переложив часть своих забот на того, кому он, несмотря на желание признавать это, доверял. — Господин Вельт. — Тихо произнёс Воскресенье, заглянув в комнату. Мужчину из транса вывел не столько чужой голос, сколько абсолютно невыносимый скрип двери, сказавшийся целой мукой для разума, всецело растворившегося в тишине и едва заметном треске неестественного льда. Потерев виски, мужчина встал и подошёл к двери, впуская юношу внутрь вперед себя, позволяя сменить его на дежурстве почти на автопилоте. Он так давно не спал, что в моменте, склонившись над безучастной девушкой, ему хотелось коснуться ее и просто ждать, когда лед поглотит и его тоже, лишая возможности думать и осмыслять себя. Уже несколько дней на экспрессе стояла невыносимая тишина, которую никто не осмеливался нарушить. Почти что траур по тем, чья судьба теперь зависит лишь от милости богов. Никто (пока) не умер, но Вельт чувствовал отягощающую вину перед всеми за все, что произошло, пытаясь прийти к мысли, где именно он допустил ошибку, где именно не досмотрел, где именно не усомнился в том, в чем стоило бы, и кому не доверился, когда было нужно — а кому, напротив, поверил, не раскусив лживую натуру. И голова гудела от всевозможных вариантов, но ни один из совокупности факторов не вёл напрямик к тому, что сейчас происходит, и не давал ему пищи для укрепления высказывания о том, что это исключительно его промах, чтобы гнить дальше в ненависти к себе, совершенно не приходя к рационализации. Он должен был быть внимательнее к тем, кто их окружает. Должен был ответственнее заняться изучением феномена, подвергающего жизнь Март 7 опасности, чтобы впредь избежать рецидива. Должен был убедиться, что Стелла и Дань Хэн не окажутся предоставлены сами себе и не пропадут из системы коммуникаций, вынуждая теперь его гадать, что с ними там происходит и живы ли они. И будь здесь Архив, то он непременно бы отпустил комментарий по поводу того, что Вельт берет слишком много на себя и невозможно контролировать все на свете, и Вельт, как судья разума, должен был, казалось, осознавать это лучше, чем кто-либо ещё, но его человечность была слишком сильна и противилась нечеловеческой природе хонкая внутри себя, глушащей эмпатию. Вельт направился в противоположном направлении от спального вагона, пересек вагон для отдыха, целенаправленно направляясь в вагон для вечеринок, прекрасно зная, что теперь там никого нет, но эта мысль больше не радовала — он больше бы предпочел видеть этот вагон наполненным смехом и пустыми разговорами. Он хотел бы, как прежде, стоять вдалеке и просто наблюдать, как Март показывает всем свои свежие фотографии, дразнит Дань Хэна, а тот дуется и отвечает что-то около-саркастичное Стелле, которая не робеет и слегка стукает его по плечу из вредности, а затем подзывает ближе Воскресенье, едва появившегося в поле её зрения, втягивая его в обсуждение. Воскресенье же, насмотревшись кадров, отснятых на Пенаконии, наконец, сядет рядом и расскажет какую-нибудь интересную историю, связанную с грезами, и все будут с восхищением его слушать, пока Вельт, как искренне того и желал, наблюдал бы немым зрителем и наслаждался редкими мгновениями абсолютного умиротворения, спокойствия и безопасности. Но здесь, в вагоне, стояла полнейшая тишина и темнота — свет исходил лишь от барной стойки, куда он и направился, присев напротив робота-миксолога, ради которого и посещал этот вагон раньше, отказавшись от этой идеи, когда появились сторонние наблюдатели. — Добрый вечер, господин Янг, — обратился к нему лично эрудроид, — как обычно? Вельт лишь вздохнул, закрыв лицо руками. «Цыц» великолепно повторял голос Архива Пустоты. Наверняка тот сделал это умышленно, напичкав сломанного робота уймой черт, отсылающих к нему, начиная от манеры общения и заканчивая буквально его голосом, вынуждая Вельта не столько нежно ностальгировать по ушедшему другу, сколько сходить с ума, вслушиваясь раз за разом в дежурные заскриптованные фразы. Он знал причину, которая вынудила Архива покинуть их, и, более того, считал её вполне благородной, поэтому не было и речи о каких-либо обидах. Если его одиночество было платой за сохранение жизней тех, кем он дорожил — он был готов на это. И пусть Химеко была несправедливо зла к нему, Архиву, Вельт позволял ей, зная, что готов ей простить все на свете, если она не повторит судьбу той, кого он уже однажды знал, но защитить не сумел. Цыц успел приготовить ему коктейль, именуемый «хотя бы все мы тут собрались», свой фирменный и весьма необычный — по неясному стечению обстоятельств, коктейль принимал индивидуальный вкус для каждого, кто решался его попробовать, и ничего не менялось, если обменяться стаканами с кем-то ещё — вкус из одного стакана продолжал быть разным для всех, кто сделает глоток. Для Химеко он был крепким, отдающим привкусом жженого сахара, Дань Хэн же описывал его свойства немногословно, обходясь лишь эпитетом «свежий». Воскресенье находил нотки «Услады» внутри стакана, вспоминая о родном доме и дне, когда он впервые попробовал этот напиток в том формате, в котором его пьют уже взрослые. Вельт же забывался исключительно в тянущей горести, не чувствуя больше ничего — ни кислинки, ни сладости, ни желания продолжать пить. Тем не менее, стакан раз за разом оказывался у него в руках, и он пил уже с некоторым азартом, ожидая дня, когда, может быть, вкус окажется иным. Иронично было пить коктейль с таким теплым говорящим названием в полном одиночестве. Сегодня ничего не изменилось: мужчина коснулся жидкости языком, обнаружив привычный вкус, и отставил стакан прочь, почувствовав, как жалобно тянет пустой желудок. Он давно не ел, но и необходимости неотложной не имел — его тело было приспособлено к любым лишениям, но все ныло, просто пытаясь выпросить хоть немного жалости к себе от самого хозяина. Вельт себе не изменял, ставя себя и свои потребности на последнее место. Ещё одни системные сутки подходили к концу, не приблизив его ни к какому решению проблем. Химеко молчала. Непозволительно долго молчала о сообщении, полученном с определённой задержкой от вагона, выделенного для приземления на Амфореусе. Поглядывая украдкой на мужчину, наконец свалившегося без сил, вернушись со станции Герты, чтобы забыться своим мимолетным беспокойным сном, она приняла твердое решение — Вельт не будет знать о том, что сказано в этом сообщении ровно столько, сколько она сможет это скрывать, борясь со своей собственной болью, продолжая верить в то, что они со всем справятся и все непременно обошлось. Это была судьба тех, кто присоединяется к экспрессу и идет по пути, проложенном Акивили. Переполненным вагонам суждено циклично приходить к полному опустошению раз за разом, освобождая места для новых попутчиков. И Акивили исчез также, оставив последователей гадать, что произошло на самом деле. Она это осознает, но Вельт с этим смириться явно не сможет, и только Эонам известно, что он способен сотворить, погрузившись в отчаяние. Но Воскресенье знал. Химеко сообщила ему, не сумев нести всю тяжесть от прочитанного только в своем сердце, желая разделить это хоть с кем-то, и бывший глава клана Дубов оказался весьма понимающим молодым человеком, который довольно сблизился с Вельтом за последнее время. Но даже так…. сообщить ему такое? Он не уверен, что нашел бы в себе достаточно уверенности и смелости, чтобы смочь сделать это, согласившись с навигатором звёздного экспресса, что некоторым вещам стоит оставаться не озвученными столько, сколько будет необходимо. — Не будем отчаиваться раньше времени. — Голос Химеко слегка дрогнул, но она сумела натянуть лёгкую улыбку для Воскресенья, не смея допустить того, чтобы абсолютно все на борту поезда погрузились в печаль. — Конечно, — понимающе кивнул ей юноша, улыбнувшись из вежливости в ответ, — они, несомненно, особенные. Они справятся. И Вельт очень жалел сейчас о том, что его чуткий слух смог уловить все то, что обсуждалось в непосредственной удаленности от его комнаты. По крайней мере, все стараются держаться стойко и не расстраиваться раньше времени, держа надежду на лучшее за хвост. И он тоже будет. Он все равно не даст слабину, не даст себе раскиснуть и не пошатнет веру оставшихся товарищей в то, что все будет хорошо, пускай и нет никаких предпосылок к этому. Каждому уготована дорожка кем-то божественным, но дорожка эта — не единственная, знал он, и, непременно, многое зависело от них самих, вопреки судьбе, которой он готов сопротивляться до талого. Разглядывая юношу перед собой, лицо которого запечатлело одно из зеркал Великой избранницы Нус, он чувствовал, как к горлу подступает ком — одно лицо с тем, кого он, опять же, когда-то знал. Тот, кто не познал поражения до самого конца, и исполнил свое предназначение, пропустив вперед новое поколение, подарив им мир, сгорая дотла в лучах рассветного солнца. Прощай, Кевин Каслана. Здравствуй, Фаенон из Элизии Эйдес, повторяющий судьбу спасителя из мира, когда-то бывшего родным для Вельта. Дрожь пронимала его неизбежно каждый раз, стоило выловить в толпе уже известное лицо. Наблюдая раз за разом, как обладатели уже знакомых лиц повторяют уже известную судьбу тех, чьи лица носят, Вельт чувствовал, как тяжелеет сердце при мысли о той, кого он так отчаянно желает спасти. Она была угасающим всполохом ласкового пламени, который можно было задуть лёгким дуновением ветра, а можно — сохранить, заслонив своим телом и тщательно раздуть, позволяя разгореться до масштабов, способных сжигать целые галактики или, как минимум, человеческие сердца. Герта скучающе провела по поверхности одного из своих зеркал, смахивая оттуда отголоски изображения с неким юношей, вызвавшим такую бурную реакцию у старшего члена астрального экспресса, молящего раздобыть хоть какую-нибудь информацию о первопроходцах, застрявших на чужой планете. Это было единственное, что она могла сделать для него, не входя в прямую конфронтацию с другим эманатором, пока не придумает способа сделать это совершенно безнаказанно. Впрочем, это лишь её ума дело. Пытаясь отвлечься, Янг неоднократно пытался сесть за рисование, которое являлось для него как хобби, так и профессиональной деятельностью, которыми он весьма гордился в своё время, будучи аниматором. Но то, что выходило на поцарапанном экране планшета, выдавало все то отчаяние, густеющее чёрной смолой у него внутри — он рисовал тех, кто был ему дорог. Это было его способом рефлексии — выводя раз за разом знакомые контуры, он убеждался, что выцарапает их и на подкорке собственного сознания, впредь никогда не забывая тех, кто был рядом, надеясь, что они будут рядом и дальше. Архив Пустоты всегда выходил в его исполнении грубовато — линии были рваными, скетч грязным, а в силуэте преобладали острые углы. Но было в этом что-то, присущее самому сердечному другу — он напоминал хищника, осознанно затаившегося на время. Он был угрозой, но угрозой он был для кого-то ещё, кого-то иного, никак не для Вельта. Для Херршера Разума он был той частичкой, которой недоставало для того, чтобы заполнить внутреннюю пустоту, и Вельт сам начинал чувствовать себя черной дырой, размышляя о том, что ему нужен кто-то, чтобы заполнить пробелы в себе. Вздохнув, он оценивающе осмотрел итоговую работу: он изобразил всех, кому когда-либо нашлось местечко в его сердце, включая даже Воскресенье, которого он знал не так давно, но связь, возникшая между ними за этот период, была достаточно крепка, чтобы он не имел никаких причин принижать значение этого человека в своей жизни — в конце концов, на холсте нашлось место для каждого. Рисунок напоминал семейное фото, был выполнен в теплых цветах, и он с безнадежной нежностью глядел на своё творение. Папа и мама, рядом Вельт Джойс, Тесла и Эйнштейн, ставшие такими же членами семьи, как и родители. Чуть дальше Мурата со своими ученицами, включая Броню Зайчик, успехами которой он весьма гордился, пускай и не приписывал себе ни в коем случае — наставник из него выдался отвратительный. Тут, конечно, те, кого он тоже мог звать своей полноправной семьёй — экипаж звездного экспресса в полном составе: Химеко, Дань Хэн, Март 7, Стелла и даже Воскресенье, с которым породниться таки они ещё не успели, но Вельт испытывал к нему очень теплые чувства и не сомневался, что сможет относиться к нему так же в будущем, как и ко всем вышеперечисленным, а рядом с ними, как ни в чем не бывало, сам Архив Пустоты со своей привычной глупой ухмылкой, которой так недоставало в тяжёлые дни, подобные этим. Вот только ни в одном из уголков цифрового холста ему самому так и не нашлось места. Он жил, чтобы выполнять конкретную цель — быть «Вельтом», Херршером Разума, и делать ровно все то, чем занимался бы Вельт Джойс, не почив смертью храбрых, отдав своё ядро самому, казалось бы, неподходящему кандидату. Не без трудностей, но Вельт превозмогал и справлялся с наследуемой задачей, выполнив, в конце концов, свое предназначение. Упершись в свой потолок, он осознал, что понятия не имеет, чем и кем ему быть теперь, когда все, что ему нужно было сделать — выполнено и осталось позади. Здесь, в другом мире, никто знать не знал ни о каком Вельте. Никому ничего не говорило словосочетание «Херршер Разума», а мужчина и не распространялся, держа всё о своём прошлом при себе. Здесь никому не нужна замена Вельта Джойса. Здесь нет места и для Йоахима Нокианвиртанена. Но Вельт Янг не мог быть кем-то ещё. Вселенная была другой, верно, но сам он оставался прежним, о чем ему неустанно напоминает Звезда Эдема в руках и пульсирующее ядро первого Херршера внутри, а также — Архив Пустоты, любивший звать его наедине не иначе, чем титулами, уже канувшими в лету. Бывший властитель Антиэнтропии вновь чах над постелью девушки, с ужасом осознавая, что больше не может прощупать её пульс — запястье полностью увязло во льду. Осталось совсем немного. Ему стали чаще сниться сны. Он четко запоминает каждую деталь и помнит на протяжении пары дней, успевая сделать какие-либо выводы из того, что сгенерировал его мозг, пытаясь отыскать свои ответы среди старых картинок из прошлого. Но последний сон был особенным, не был переработкой чего-то уже прожитого и пережитого — ему снился Архив, открывшийся с той стороны, с которой наблюдать его раньше не приходилось, или же с той, которой Вельту сейчас так сильно не хватало, вынуждая разум выдавать подобный, с его слов, бредовые фантазии. Архиву была чужда концепция личного пространства и мужчина с лихвой прочувствовал это на собственном примере, неосознанно подпуская это существо к себе даже ближе, чем на шаг. Временами тот настолько перебарщивал, что Вельт раз за разом ловил себя на мысли, что ощущает чужое дыхание, взгляд и щекотку от жестких золотистых непослушных волос, торчащих отовсюду. Просьбы держаться приличного расстояния были пустым звуком для этого чудища, поэтому Янг сдался, позволяя тому баловаться и, вероятно, наслаждаться своим новым телом, чувствуя тепло другого человека, мягкость кожи и все остальное, на что мог бы обратить внимание человек, прозябающий большую часть своего существования вне материальной формы. Это было привычно. Это было нормально. Он ведь не человек. Не человек ведь, верно? Для Архива не существует концепции интимности — ему просто нравится ощущать физически то, чего он был лишён долгое время. Уровень их взаимоотношений — ящерица и нагретый камень. Верно. Вот только Вельт был по природе своей человеком. И чувства человеческие чужды ему не были, пускай он и с крайним сомнением относился к тем зачаткам, растущим внутри, опять же возвращаясь к вопросу, насколько все это было правильно и естественно, если другое действующее лицо — не человек. Грубо говоря, можно ли испытывать жажду прикосновений, подразумевающих дальнейшее теплое мимолетное смущение, когда тот, кто касается, не пытается вызвать подобную реакцию, не осознавая, что именно делает и какое воздействие это оказывает на него, Вельта? С другой стороны, действительно ли Архив настолько безучастен, а помыслы его абсолютно чисты, где он не преследует цели развлечь себя, заметив, как чужая тонкая кожа лица слегка розовеет? Тяжело. Было проблематично раскусить, чем именно руководствовался тот, но нельзя было отрицать, что это оставило определенный постыдный осадок в разуме первого Херршера. Теперь, нуждаясь в тактильности и участии, он способен представлять только одного человека. И был бы он, конечно, человеком. На его судьбу еще не перепало лицезреть сны, где блондин вновь ластится ближе, отвлекает глупыми разговорами, привычно дразнит, а затем — касается губами его губ, тихо шепча что-то успокаивающее на ухо. — Она не умрет, — тихо произносит мужчина, нависнув над своим Херршером, — ты же понимаешь? Не умрет. Вельт вздыхает, чувствуя и тяжесть чужого тела, и тяжесть собственного сердца, озабоченного судьбой ни в чём не повинной девушки. Он прикрывает глаза, позволяя другому стащить с себя очки. — Смотри на меня. — Требует безусловного внимания к себе блондин. — Смотри же, Вельт. Но мужчина не смотрит. Не может раскрыть глаза, не может утонуть в своих личных фантазиях, продолжая бороться с внутренними переживаниями даже на той территории, где должен переводить от них дух. Он мученически вздыхает: до стыдного отвратительно было обнаружить себя, пускай и в грезах, жаждущего присутствия того, кого лицезрел перед собой. Он не имел права на это. — Йоахим. — Зовёт его нежно, почти кисейно, Архив Пустоты так, как никогда не называл. Несомненно, Архив знал его имя, настоящее имя, но никогда не звал, предпочитая с неким уничтожением дразнить, вспоминая старые горделивые титулы своего напарника по великому межвселенскому делу. Прикосновение губ мимолётное, эфемерное — недостаточно долгое, чтобы запомнить, но недостаточно быстрое, чтобы не заметить вовсе. Лживое, рождённое жалким уставшим разумом, но донельзя желанное, отчего послевкусие ещё хуже. — Не умрет, — успокаивает тот напоследок, — не вини себя. И Вельт проглатывает слова, не решившись сказать их даже иллюзорной фальшивке — «как я хотел, чтобы это был ты». Он замирает, обнаружив всех в комнате Март. Подойдя ближе, он издает тяжёлый вздох — она полностью кристаллизовалась до того состояния, в котором они обнаружили её, дрейфующей в космосе, и госпожа Чёрный Лебедь обсуждает что-то, связанное с потерей воспоминаний, с Химеко, но мужчина уже не вслушивается, присев на край кровати и проведя голой рукой по синтетическому льду, возвращая себе трезвость ума, роняя лишь: — Все будет хорошо. Может быть, скоро станет действительно легче.