Заря над Акахэйном

— Офигенно. Катхесса усмехнулся. Он-то, наверное, давно привык к космосу, а она прилипла к стеклу звездолета, жадно пялясь на все вокруг. Возможно, он не смог бы разорвать собаку голыми руками, как Танатос, но все равно казался не менее крутым. А физическую немощь компенсировал, таская с собой бластер. Райанна попросила себе такой же, но он почему-то не дал. Наверно, не доверял. — В тебя часто влюблялись? — спросила она, скосив глаза на Катхессу. Даже сейчас, старый и изуродованный, он казался очень красивым. В нем не потухла молодая страсть. Хоть и появилось мудрое смирение. — Часто. — А ты сам часто влюблялся? — Реже. — У вас пол не имел значения? У нас только недавно разрешили однополые браки, и то не везде. — У нас хватало других проблем. Да уж. — Какой была мать твоей дочери? Что вас объединяло? Этот вопрос ему явно понравился. Он усмехнулся довольно и как-то мечтательно. Глядя куда-то сквозь космос, в собственное прошлое. Хорошее, приятное. Несмотря на то, что оно осталось позади. — Мы встретились на митинге. Многие из собравшихся не были знакомы или были знакомы заочно. Я видел ее впервые в жизни. — Против чего вы протестовали? — Против ограничений на браки. Хотели добиться разрешения на многобрачие. В какой-то момент нас попытались разогнать, а она подошла ко мне и поцеловала, ничего не объясняя. И мы занялись сексом прямо там, на площади. Да уж. Запоминающееся знакомство. — А потом мы убегали. Полуголые, по закоулкам. Когда ее личность смогли установить, то выгнали из академии. И из общежития. Я тогда жил в съемной халупе на окраине. Предложил ей остаться у меня. Это были лучшие годы моей жизни. — Ты женился на ней? — Да. — А потом? Что-то же произошло, раз потом он сошелся с Танатосом. И даже жил с дочерью в разных городах. Остался один, без дома. Чем закончились его «лучшие годы»? Каким-нибудь адовым пиздецом? — Дочь тогда собиралась поступать в академию, — продолжил Катхесса, и, хоть голос звучал ровно, Райанна заметила, как заледенел его живой глаз. Какое застывшее выражение приняла биологическая половина лица. — Уехала сдавать экзамены. Жена работала волонтером в нелегальном центре лечения патологий, с которыми вообще незаконно было жить. Кто-то доложил — я так и не смог выяснить, кто — и однажды за одну ночь полиция просто зачистила все, что было в том здании. Больных, врачей, оборудование. Когда приехала дочь, она застала меня в дверях со всем оружием, которое я хранил в доме. Если бы она тогда меня не остановила, я мог бы не дожить даже до встречи с Эринисом. Но мне тогда было плевать. Еще бы. Танатоса много раз было жаль. Но так, как Катхессу — никогда. — Потом дочь сказала, что ее не взяли в академию из-за судимостей родителей. Я подстроил свою смерть и сбежал. Стал жить по фальшивым документам. Оставил все дочери — да не так уж и много у меня было. Ей стало легче, ей реже напоминали о наших преступлениях. Ее взяли на работу. Хотя она считала, что это того не стоит. Уговаривала меня вернуться в ее жизнь. — Но ты больше никогда не вернулся? — Вернулся. Когда она переехала на другой конец страны. Там меня никто не знал в лицо. Я долго с ней прожил. А потом, когда она меня выгнала, уехал в столицу и встретил Эриниса. — За что она тебя выгнала? За бесконечное дуракаваляние и загаживание квартиры? Ну как вариант. Катхесса ответил с явной неохотой. — Она настаивала, чтобы я не боялся на ней жениться. Я отказывался. Если бы выяснилось, кто я ей на самом деле, нас бы не просто арестовали, а казнили. Речь шла не об отстаивании своих прав, а о том, чтобы потерять еще и ее. Она злилась и не могла мне этого простить. Сказала, что я трус, и чтоб я выметался. И потом не разговаривала со мной много лет. Ну охуеть теперь. — Ты трахал свою дочь? — Да. — Почему тебя должны были за это казнить? — Считалось, что дети, рожденные в браке между близкими родственниками, непременно родятся с отклонениями. Это преступление. А такие меры считались предотвращением преступления. А выпиливать инвалидов пачками — не преступление? Как же интересно мыслило их отбитое правительство. Впрочем, на Земле такого тоже хватало. — Почему ваша власть так помешалась на здоровье нации ценой внедрения ублюдочной морали? — Сравни меня с Эринисом. Один солдат его расы мог перебить голыми руками пятеро наших. Государство не могло себе позволить физически слабых. А война надвигалась — это понимали все. И большинство одобряло, пока это не начинало касаться лично их. А ведь было столько других вариантов. Если бы хоть кто-то в правительстве задействовал мозги. Пусть даже не свои, а какого-нибудь ученого, который изобрел бы оружие, способное защитить страну. — Но ты помирился с дочерью? — Да. Потом помирился. Напился и позвонил ей как-то. Она не отклонила звонок. Сказала, что выходит замуж. Я понимал, что обидел ее, но все равно было очень тяжело слышать холодность в ее голосе. Эринис дежурил ночью, а я напивался и рыдал. Мне казалось, что моя жизнь — полнейшее дерьмо, и я никогда уже не обрету ничего стоящего. А все, что у меня оставалось, просрал сам, потому что дурак. — И ты никому ничего не говорил? А она? — Она говорила. Своему мужу. Я увиделся с ним, только когда ее посадили. Я не видел дочь много лет — и, когда наконец приехал к ней, мне достался только ее труп. Я удивляюсь, как меня не схватили. Я был в таком состоянии, что едва понимал, что делаю. Если бы не помощь ее мужа, я бы не справился. А потом он пришел ко мне на свадьбу. Сказал, что я всегда могу на него рассчитывать. Когда я стал императором, то сделал его командующим своим личным отрядом. Он погиб в бою незадолго до того, как я победил. Всю жизнь Катхессу окружала куча трупов. И беспросветного дерьма. Конечно, ему не было жаль мира. Он потерял всех, кого ему было жаль. — Как ее звали? — спросила Райанна в легкой растерянности. Никак не решаясь собраться с духом, чтобы сказать то, что вертелось на языке. — Твою дочь? — Акхель. Это такой цветок. Очень красивый. Он рос рядом с моим домом, где мы в молодости жили с женой. Мы как-то сидели в саду, и она сказала: «Об этом не останется памяти, если будет война. Ничего не останется, кроме выжженной земли». А я предложил назвать так ребенка. Чтобы помнить о мире. О прекрасных садах. — Блять, — выругалась Райанна, не выдержав, и отвернулась, опираясь на стекло. Слезы давно уже неудержимо рвались наружу. В мире Катхессы не существовало религии. Надеялся ли он, что встретит своих покойников, когда умрет? Он все еще чувствовал что-то, говоря об этом. Спустя три тысячи лет. Когда от него самого уже почти ничего не осталось. Его дочь была просто зажравшейся дурой. Но, наверное, не стоило говорить этого вслух. — Ты жалеешь, что на ней не женился? — процедила Райанна, стискивая зубы. — Я боялся, что она умрет. Возможно, она умерла именно потому, что я боялся. Теперь уже не узнать. Я принял решение и живу с этим. Я мог настоять, чтобы жена не подвергала себя опасности. Чтобы мы все сидели и не высовывались. Что бы это изменило? Только обстоятельства. У нас всех был равный шанс умереть в любой момент. Мне повезло выжить. Им не повезло. А может, наоборот. Может, там лучше, чем здесь. Если там что-то есть. — А если нет? — Здесь у меня тоже ничего нет. Кроме осознания, что я существую. Думаю, оно не так уж ценно само по себе. Внутри бушевала ярость. От каждого равнодушного слова, что он говорил о своей смерти. И о смерти вообще. — Разверни корабль, — потребовала Райанна. — Вернись на Землю. Я тебе кое-что покажу. Звездолет приземлился вблизи цветочного поля. Райанна выбежала из него и просто рухнула в цветы, раскидывая руки в стороны. Подставляясь теплому солнцу. Катхесса сел рядом. Огляделся. Напоминало ли все вокруг хоть немного его дом? — У вас красиво, — улыбнулся он. — Красивее, чем у вас? — Похоже. Но по-другому. Просто по-другому. — Ты бы не хотел прожить здесь жизнь? — Зачем? — Ради процесса. — Нет. — Приляг. Высокая трава скрыла его, но Райанна все еще слышала дыхание. Хрипловатое, трудное по сравнению с нормальным. Наверно, не ей было рассказывать о радости жизни. Она и правда была злобной, эгоистичной пессимисткой — это занятие было совершенно не для нее. Она скорее загнала бы кого-нибудь в могилу, чем спасла. И все же хотелось попытаться. — У вас было такое же небо? — Цвета преломлялись чуть иначе. Но в остальном... — Если бы мой отец ответил на мои чувства, мне было бы плевать, зассыт ли он их афишировать. — Ты пытаешься сказать, что я был хорошим отцом? — Да. Я говорю это как та, кто была на месте твоей дочери. — Вы разные. Не суди по себе. — Мне хочется сказать, что твоя жена знала, на что идет. И все вы боролись и рисковали за то, что вам дорого. И это было правильно. Но тебе же не станет от этого легче. Я говорю не то, что могло бы тебе помочь. И я не знаю, как сказать то, что могло бы помочь. — Почему тебе вообще хочется мне помочь? — Потому что ты мне нравишься. Наверное, я неприятный человек. Грубая, прямолинейная, упрямая и самоуверенная. Наверное, я не в состоянии найти для других хоть немного тепла. Но это не значит, что мне не хочется. Стать лучше, чтобы тебе помочь. Меня будет мучить совесть, если я не смогу. — Твоя совесть не должна быть моей проблемой. — Я и не прошу ждать, пока я эволюционирую как личность. Просто если я что-то могу для тебя сделать, скажи. — Скажу, если такое найдется. Знала ли она о мире что-то такое, что могло бы его впечатлить? Существовало ли вообще что-то такое, что могло его впечатлить? — У вас были птицы? — Да. — Ты хотел когда-нибудь летать, как они? — Да. У нас были антигравитационные устройства, но это совсем не те ощущения. — А если бы ты смог осуществить любое желание, ты захотел бы жить? Прямо совсем любое. — Если бы сравнялся с Богом, то может быть. Фигасе он замахнулся. — Да ты амбициозный чувак, — невесело хмыкнула Райанна, садясь и кисло созерцая его безмятежную рожу. — Император Вселенной. Катхесса улыбнулся, щурясь на солнце. — Мне нравится, как это звучит. — Это сделало бы тебя счастливым? — Возможно. Жаль, что она никак не могла ему это дать.