Заря над Акахэйном

Он казался таким красивым. Сильным, стойким, почти всемогущим. Не сломившимся под гнетом ужасных страданий. Он вызывал неподдельное восхищение. Даже когда валялся в капсуле и дремал. Как сейчас. Райанна часто просто сидела рядом и смотрела. Говорила с ним, когда он просыпался. Как-то незаметно это научило смиренному терпению и ее саму. Месяца было недостаточно, чтобы привыкнуть. Но это уже не вызывало такого раздражения, как в первые дни. Она чувствовала что-то странное, созерцая его безмятежную улыбку на сохранившейся части лица. Он казался бесконечно мудрым. Умиротворенно-отстраненным от мирских забот. Глядящим в вечность. Но в нем не было пугающей пустоты, которую она находила в Танатосе. Только тихий покой. Непоколебимая гладь реки в безветрие. И, наверное, впервые в жизни хотелось стать достойной кого-то. Работать над собой ради другого. Потому что он заслуживал лучшего, чем то, что она есть. Наверное, в глубине души она просто надеялась, что он сможет ее полюбить. Когда-нибудь. Если у него еще остались силы любить. Кошка постоянно дрыхла рядом с капсулой, когда он лежал в ней. Кошке нравились инопланетяне. А инопланетянам нравилась кошка. Иногда Райанне хотелось стать такой же няшной и пушистой — может, тогда инопланетяне полюбили бы и ее. Иногда, когда Катхесса просыпался, она включала ему песни, прихваченные из дома. Он не понимал слов, но ему все равно нравилось. А в какой-то момент он предложил обменяться воспоминаниями, чтобы языковой барьер больше не создавал проблем. В его памяти не удалось увидеть ничего интересного. Он заблокировал доступ. А так хотелось еще хоть что-то о нем узнать... Она спрашивала об этом у Танатоса. Теперь хотелось спросить у Катхессы. — Какой был самый счастливый момент твоей жизни? — Их было много, — усмехнулся он, откидываясь в кресле. — Очень много. И все в равной степени достойны называться «самыми счастливыми». Я был счастлив не один раз за всю жизнь. Далеко не один раз. — Ты доволен прожитой жизнью? — Да. Я ничего не стал бы менять. — Почему? Ты сам говорил, что теперь многое бы сделал иначе. — Теперешний я принадлежу этому времени. И существую благодаря тому мне, который сделал то, что сделал тогда. Логично. — Тогда зачем тебе божественное могущество? Что ты стал бы с ним делать? — Пошел бы дальше. Вперед. В будущее. — Куда? — Куда захочу. В Катхессе было больше силы, чем в Танатосе. Спокойной, уверенной. Неявной, скрытой. Чем дальше, тем отчетливей Райанна это понимала. Катхесса никогда бы не стер себе память, чтобы сбежать от боли. Он любил свою боль как неотъемлемую часть себя. — В какой лаборатории работал Эринис? — спросил он, задумчиво постукивая пальцами по столу. — Поехали, покажу. Он не нашел там ничего интересного. Примитивное оборудование не подходило для исследований. Но ничего другого он и не ждал. После они прогулялись по городу. Просто шли рядом и долго молчали. Катхесса осматривался. Пытался найти разницу между инопланетянами и людьми? — Знаешь, а я ведь ему не просто врезала, — внезапно вспомнила Райанна. — Я тогда сказала: «Ненавижу тебя, живи вечно и страдай» или что-то вроде того. — Возможно, это спасло тебе жизнь. — Думаешь, она того стоила? — Тебе решать. — А твоя стоит? — Я же еще жив. Значит, стоит. Иначе я не прикладывал бы столько усилий, чтобы не умирать. — Ты не хочешь умирать. — Я уже говорил — некрасиво судить о чужих чувствах. К тому же, ты обесцениваешь мои аналитические способности, считая, что это может стать для меня открытием. Никто не хочет умирать, когда его жизнь приносит счастье. Моя жизнь отвратительна, но это тоже не повод умирать. Лишая себя шанса сделать ее лучше. — Тогда зачем? — Это кажется шансом сделать ее лучше. — Поясни. — Есть большая вероятность, что существование на этом не заканчивается. Просто видоизменяется. — Ты проводил опыты, чтобы это выяснить? — Да. Чего? — Ты общался с мертвыми? — Нет, — засмеялся Катхесса. Это казалось ему такой же глупостью, как поклонение кому попало? — Я изучал смерть. Когда она наступает, когда организм полностью отключает жизнеобеспечение, в пространство высвобождается энергия. Я долго работал над устройством, способным ее засечь. Не просто ее наличие, а структуру. Чтобы изучить. И у меня были причины предположить, что она разумна. Ее поведение казалось мне странным, пока я не понял, в чем дело. Она словно была разумом, отделившимся от тела. Это открытие стало самым странным в моей жизни. — У нас это называется душа. — У вас научились взаимодействовать с этой энергией? — Нет, у нас это вопрос веры. Религии. Я не знаю, откуда это стало известно изначально. Но это произошло задолго до технического прогресса. А наука стала отрицать наличие души, потому что никто не изобрел устройства, способного показать ее наличие. — Вы деградировали с течением времени? — Забавно, правда? Катхесса пожал плечами. Интересно, как развивалась его цивилизация? За плюс-минус полторы сотни лет он стал как минимум программистом, биологом, физиком и политиком. Насколько он вписывался в свое общество? Был ли гением? Или каждый из его народа так мог? — Мне не нравился путь технократии. Это омертвляло все вокруг и внутри. — А что бы ты предпочел? — Нечто более совершенное. Не разрушающее планету и население. Я изначально не собирался взрывать Акахэйн. Я хотел попробовать его изменить. Выжило процентов пять населения. У меня был шанс подарить им лучшее будущее. Так мне тогда казалось. Я знал, что делать с технократией. На что ее заменить, улучшив уровень жизни, а не ухудшив. Но я был наивным дураком. — Почему? — Как, по-твоему, ко мне относились люди, потерявшие все в войне, которую я начал? Близких, имущество, дома и саму родину. Голодающие, объятые страхом. Я стал для них тем, кого всегда ненавидел сам. Мне очень не хотелось так о себе думать. Я очень долго не мог это принять. Нет, мне по-прежнему не жаль, что я уничтожил планету. Я жалею о том, что уничтожение ее населения растянулось на годы. Сколько народу я заставил хоронить близких? Мне жаль, мне бесконечно жаль, что я не убил всех одновременно. Я не знаю, как ощущается жизнь после смерти. Сколько остается от осознанности. Но смерть неизбежна для каждого. А их боль создал я. — Не для каждого, — возразила Райанна. — И ты еще можешь не умирать. — Ты этого хочешь. Ты постоянно на этом настаиваешь. — Ты мне нужен. — Это о твоих потребностях, а не о моих. — Тебе безразличны чужие чувства и желания? Даже чувства Эриниса? Они всегда были тебе безразличны? — Не совсем, — честно признался Катхесса. — Он был мне дорог. — Но ты отправлял его за тебя воевать. Рисковал его жизнью. — Я рисковал и своей. Не единожды. Мы все рисковали. — По-твоему, существовал другой способ изменить ваше дерьмо, кроме войны? — Способы всегда существуют. Я выбрал войну, потому что так было быстрее и проще. Эффективнее. Все, что я пытался делать из подполья, ни к чему значимому не приводило. Я должен был встать во главе власти, если хотел чего-то добиться. — Сколько лет у тебя ушло, чтобы завоевать мир? — Ваших лет — примерно сорок. — У нас никто никогда не завоевывал весь мир целиком. — У вас несколько континентов. С вашими примитивными технологиям это могло создавать трудности. И наша планета была почти вдвое меньше вашей. Как и количество ее населения. — У вас все так много умели, как ты? — Что ты имеешь в виду? Значит, наверное, все. — Ты преуспел в очень разрозненных областях науки. — А как это у вас работало? — У нас, как правило, человек всю жизнь занимался не просто одной наукой, а еще и узкой специализацией. География изучала рельеф планеты, биология физическую жизнь, психология духовную. И так далее. — Это же бред. Дробить науку на составляющие и считать, что так можно что-то знать. — То есть, у вас все знали обо всем? — Да. Кто-то больше, кто-то меньше. Но если ты в совершенстве знаешь только какую-то узкую область науки — ты не знаешь ничего. Интересная позиция. Судя по уровню развития их цивилизации, Катхесса был полностью прав. Он нравился. За ум и харизму, за силу духа. И это раздражало. Влюбляться в него не столько как в личность, сколько как в кумира. Восхищаться им, смотреть на него, говорить с ним как с каким-то мудрецом-мудаком. Притягательно негодяйским, но благородным. По-настоящему она любила один-единственный раз в жизни. И, наверное, на этом кончился лимит. — Ты циник или романтик? — спросила Райанна, заинтересовавшись его самоопределением. — Люди для всего находят какие-то узкие и ограниченные области? — ответил он вопросом на вопрос. Действительно. Вряд ли он мог вписать себя в один из этих ярлыков. Наверное, мало кто по-настоящему мог, просто всем нравилось как-то называться. Принадлежать группе. И это облегчало общение. Вместо длинных пояснений достаточно было озвучить ярлык, и все сразу понимали, о чем речь. Катхесса уверенно шел вперед — он потратил всего полдня из своих восьми-девяти часов, и выглядел бодрым и отдохнувшим. Когда Райанна смотрела не по сторонам, а на него, становилось ужасно тоскливо. Они шагали рядом, но между ними сохранялась непреодолимая дистанция. И он никогда не стал бы ближе, даже если бы они прожили бок о бок еще три тысячи лет. Когда человечество еще существовало, была надежда встретить кого-то близкого по духу, кто вызвал бы именно любовь, а не просто симпатию. А теперь остались только инопланетяне. Двое долбоебов, которые в лучшем случае скрашивали досуг. Хотелось ныть и жаловаться на существующую реальность. Но казалось, что это будет выглядеть как «проблемы белых людей». — Твоя дочь любила своего мужа? Катхесса ответил не сразу. Словно вопрос привел его в замешательство. — Мне казалось, что да. Не знаю, насколько достоверно я мог судить по ее рассказам. Она очень хорошо о нем отзывалась. Была очень предана ему. — Ты не чувствовал ревность? — Я трахался посреди города с незнакомой девушкой за множественные браки. Да. Глупый вопрос. — Ревность всегда казалась мне одним из самых деструктивных чувств, а ее не только одобряли и культивировали, но и закрепляли законодательно. Это очень сильно тормозило прогресс. — То есть, ты делал это не ради счастья народа, а ради прогресса? — Одного не будет без другого. Меня часто напрягает твоя человеческая привычка выбирать что-то одно из множества вариантов, хотя один не исключает другой. Это о причинно-следственных связях, а ты говоришь так, будто если я выберу счастье, то исчезнет прогресс. И наоборот. — В том, чтобы стараться ради чужого счастья, есть нечто более благородное. — Я не понимаю, как работает твое восприятие. Он говорил о глубочайшем непонимании между их видами, а она слышала: «Какая же ты дура». И это злило. Как же многое злило, как же хотелось подняться выше этого. Злость на весь мир не ушла вместе с человечеством. Потому что осталась внутри. Не тем ли Катхесса так раздражал, что отражал собственный цинизм? И со стороны это выглядело отвратительно. Она бесконечно тыкала пальцем в других и говорила, кто мудак и почему. Бесилась, когда мудаки с ней не соглашались. А когда тыкали в ответ, жаждала убивать. — А тебя совесть не мучает? — поинтересовалась она. Просто для общего развития. Но Катхесса и не подумал воспринимать это на свой счет. — Не знаю, что ты имеешь в виду, говоря о совести. Спустя время я вижу свои ошибки. Но мне не жаль, что я их совершил — они многому научили меня. — Это не совесть. — Тогда у меня вообще ее нет. — Только у тебя или у вас всех? — У нас не было такого понятия. Во повезло. — Это не означает, что не было явления. Но все же ваша совесть мне кажется социальным конструктом. Да. Пожалуй, так. — Ты бы назвал это «принципы»? Совокупность идей, которыми руководствуешься, когда решаешь, как поступать. — Это ближе к моему способу жить жизнь. У меня было понимание правильного и неправильного, допустимого и недопустимого. Но если мне приходилось поступать неправильно, я не мучился от этого. — Но тебе жаль, что ты заставил свой народ страдать от войны. Это не совесть? — Нет. Не думаю, что это совесть. Я не хочу искупления и не считаю, что оно должно меня настичь. Ведь именно так работает ваша совесть? — А что ты чувствуешь? — Что нынешний я поступил бы иначе. — И все? — Все. Может, он врал. Может, даже самому себе. — А Эринис? Ты ищешь его. Разве не ради искупления? — Я не собираюсь просить прощения. Мне не жаль. Я просто решил, что он страдал достаточно. Я милую его, а не он меня. — Какой же ты все-таки самоуверенный мудак, — честно скривилась Райанна. — Какой же ты отвратительный, гадкий и мерзкий. Неспособный на доброту и совесть, живущий по расчету. Кладущий на все вокруг. — Какой есть, — отмахнулся Катхесса. — Тебя никто не принуждает терпеть мое общество. — Ты вообще смог бы измениться ради кого-нибудь? Или любовь у тебя тоже рациональная? — Я не стал бы даже пытаться. Чего стоит такая любовь? — А ты каждый раз высчитываешь стоимость? — Чего ты от меня хочешь? — Бесишь ты меня! — Это не должно быть моей проблемой. Не сдержавшись, Райанна пнула его по живой ноге. Он довел до предела. Он не стоил ни любви, ни даже симпатии. Хотелось его придушить. Она никак не ожидала получить сдачи. Слишком привыкла, что Танатосу обычно насрать. Катхесса схватил за горло киборгизированной рукой и сжал, на мгновение заставив поверить, что она задохнется. Броня активизировалась с запозданием. Но вырваться все равно не вышло. Катхесса притянул к себе и спокойно пообещал: — Ты жива, потому что мне не мешаешь. Начнешь мешать — умрешь. Поверь, это несложно. Ты не Эринис, в тебе ослабленный вирус. Тебе умереть куда легче, чем ему. Когда он разжал руку, Райанна рухнула на асфальт, не удержавшись на ногах. В душе бушевала яростная ненависть. Уже совсем не было больно, но зато было невъебенно обидно. Она с самого начала решила, что он ей что-то должен. И разочаровалась в собственных ожиданиях. Наверно, он и правда не должен был за них отвечать. Но он остался единственным разумным существом на Земле. На кого еще было проецировать психотравмы? — Ты смог бы убить того, кого любишь, если бы он стал тебе мешать? — удивительно ровным голосом спросила она, хотя всего секунду назад разрывалась между желанием врезать ему и просто развернуться и уйти. — Я устал отвечать на вопросы, которых не понимаю, — решительно объявил Катхесса. Здесь-то что он не понимал? — «Смог бы», «если бы». Как вы так жили, постоянно дергаясь, а что было бы, если бы что-то произошло? Это имеет значение? Это как-то меня характеризует? То, чего я не совершил? Блять, как же она ему завидовала. Насколько сократилось бы на Земле количество неврозов, если бы все мыслили, как он. Снова проклятое «если бы»! Человеческая культура засела в мозги слишком глубоко. Он не убил Танатоса. Наоборот — проклял бессмертием. Безо всяких «если бы». А потом пришел, чтобы простить. Если и стоило судить его, то по этому. И по попытке освободить из тюрьмы дочь, рискуя собой. Райанна поднялась на ноги, отряхиваясь. Злость почему-то схлынула. Даже за прилетевшую ответочку. Чувства постоянно разрывали надвое. Восхищение смешивалось с отвращением. И это правда не должно было быть его проблемой. Потому что не было его виной. — Я завидую тебе, — честно призналась Райанна, глядя ему в глаза. — Ты твердо знаешь, чего хочешь и что чувствуешь. Я хочу этому научиться. Я бы предпочла, чтобы ты не нашел Эриниса и остался со мной, пока это не произойдет. — Может, так и случится, — пожал плечами Катхесса. — Ты меня развлекаешь, я не хотел бы тебя убивать. Конечно. Их осталось всего трое. Живых и разумных. На всю Солнечную систему. Если они поубивают друг друга, больше вообще не с кем будет поговорить.